Такая разная любовь

Джеймс закрывает за собой дверь и устало приваливается к ней спиной. В ГИДРе его миссии не выматывали так, как рутина в восстановившемся ЩИТе. Бумажки, планы, совещания, отчеты… Тренировки и боевые операции кажутся глотком воздуха, но после каждой на него, как и на прочих ведущих групп, сваливаются тонны бумажной работы. Условно бумажной, все уже давно компьютеризировано, но от того не сильно легче. Он собирается с силами, отталкивается от двери, поворачиваясь к зеркалу в прихожей. Дышит на него. На стекле проступают слова: “Вечер, детка. Не забудь пожрать и кинуть вещи в стиралку”. Почерк не очень похож, но Джеймс улыбается — грустно, немного вымученно. — Вечер, Командир, — шепчет он. — Обязательно. *** — Твой новый командир, лейтенант Брок Рамлоу, Солдат. Ястребиные глаза смотрят цепко, холодно, но без страха. Он помнит этого человека, хотя обычно не запоминает группы и командиров тех, кто является не основными, а работают время от времени на подхвате. Но этого — помнит. “Какой же ты ублюдок и мудак, Рамлоу!” — “Лучше быть ублюдком и мудаком, чем такой мразью как ты, Майерс”. “Мразь Майерс”, бывший командир, теперь мертв. Не от рук Солдата — не такой он дурак утруждаться самому, а после получить сначала шокерами в тело, а затем обнулением в мозг. Но в том, что во время прошлой миссии Майерс отхватил столько свинца, что не сумел его переварить, — определенно заслуга Зимнего. А теперь вот этот Рамлоу, командир Бета Страйк. Нет, мысленно поправляет себя Солдат, уже Альфа. — Вы помните регламент, лейтенант? — спрашивает куратор. — Я помню, что правила безопасности обращения с любым оружием пишутся кровью, господин Пирс, — не по уставу отвечает новый командир, но куратора это, кажется, устраивает. — Можете приступать к своим обязанностям. — Хайль Гидра! *** Джеймс нога за ногу тащится на кухню. Там, на двери холодильника, написанная тем же почерком, прижата магнитом записка. В ней список продуктов и приписка: “Останешься голодным — выебу! И посуду за собой помой, несчастье мое!” Джеймс вздыхает, заглядывает в холодильник. Есть неохота, но Командир прав — надо. Знать бы еще, для кого это “надо”. В магазин уже поздно, он придет пораньше завтра и купит все, что нужно. Или закажет. Сейчас можно обойтись доставкой из ресторана. *** “Солдат, ты палишься. Держи покер-фейс, иначе тебя сотрут. Я еще не подобрал ключи к халатам, чтобы помочь этого избежать”, — на запотевшей от пара хромированной стене. — Шуруй в помывочную, уебище! Я с тобой до ночи возиться не собираюсь, — раздраженный, даже злой тон идет вразрез с внимательным, усталым выражением лица и глаз. Этот командир странный. Но Зимнему нравится. Не только потому, что с его появлением жизнь стала намного комфортней. Не только потому, что о нем впервые кто-то искренне, не из-за обязаловки начал заботиться. А потому что в ней, помимо круговорота кровавых миссий, обнулений, экспериментов, криосна, появилось что-то… живое. Человеческое. А еще — появилась надежда. *** Джеймс достает из сейфа телефон. Не новомодную приблуду, к которой подключиться, прослушать и прочитать могут все кому не лень, а старый, кнопочный. Включает его, открывает смс-переписку, вчитывается в одно из последних сообщений. Коротенькое “Я люблю тебя, детка. Просто помни об этом”. — И я тебя люблю, Командир, — произносит он в пустоту. На следующее “Все будет заебись” он старается не смотреть. Прижимается губами к экрану, сидит так некоторое время, затем выключает телефон и убирает его обратно в сейф. *** Маленький телефон, подаренный Командиром, с неопределяемым и неотслеживаемым номером, Солдат бережет пуще своей любимой винтовки. Прячет среди оружия — в его “игрушки” нос никто совать не смеет, таскает с собой в кармане на миссиях — обыскивать его не имеет права никто, кроме Командира. Вот и сейчас, в ожидании цели, достает из кармана. Раньше он любил одиночные выходы, сейчас ненавидит. И пусть на операциях он даже лишний раз не может подойти, глянуть, коснуться — все происходящее пишут экшн-камеры, — но хотя бы может быть рядом. Подстраховать, прикрыть. “Ты в порядке?” — безымянному абоненту. Пусть это и непрофессионально, но его куда больше волнует черно-белый экранчик, а не здание напротив. “Нет” Сердце пропускает удар. “С местным гнусом не справляются никакие репелленты, половина отряда сидит по кустам с дизентерией, а только что со мной попытался заигрывать коралловый аспид. Ненавижу джунгли!” “Что с местным синдикатом?” “Работаем” Солдат поджимает губы. Если “работаем”, значит, все не очень хорошо как минимум. “Будь осторожен” “Не учи отца ебаться, мальчишка. Занимайся своим делом” Командир явно недоволен, но… “Поймаешь пулю — назад не возвращайся” “О, детка шутить научилась? Значит, становится настоящим мальчиком. Все, отставить пиздеж” Солдат вздыхает. Неужели Командир не понимает его чувств? Нет, он всегда все понимает. Значит, просто не хочет. И тут экран вновь вспыхивает. “Я тоже скучаю по тебе, детка” И Зимнего отпускает. *** Тюбик зубной пасты почти пуст. Да, завтра точно надо в магазин, гель для душа тоже заканчивается. Джеймс включает воду, очень горячую, как он любит, как ему когда-то позволили любить, чистит зубы. Поднимает взгляд — на запотевшем стекле проступает надпись. “Побрейся, чудовище. И патлы подравняй, страховидло!” Он проводит рукой по лицу. Действительно зарос до неприличия. Берет бритву, вертит ее в пальцах и ставит обратно в стаканчик, в который раз откладывая бритье на завтрашнее утро. *** — Стоило мне на неделю с базы отлучиться и у этого утырка опять харя мотней заросла! Техники совсем мышей не ловят, свиньи сцыкливые! Солдат — пиздуй в санузел, пока я тебе эту срань с рожи вместе со шкурой не ободрал! Зимний смотрит недобро, исподлобья, но приказ выполняет. В санузле есть прослушка, но нет камер, они почему-то регулярно выходят из строя, даже влагозащищенные. — Патлы в хвост собери, робокоп дефективный! Не выебывайся, Солдат, и выебан не будешь! Садись, чего пучишься на меня раздавленной жабой? Зимний садится на крышку унитаза. Командир быстро наносит ему на лицо и шею пену для бритья, достает станок. Его движения ловкие, уверенные, ласковые. Даже ямочку на подбородке — вечное мучение всех техников, которым когда-либо приходилось обихаживать Солдата, без проблем выбривает начисто. Когда он заканчивает, Зимний без напоминаний умывается, наносит лосьон после бритья и вытаскивает из нагрудного кармана Командира маленький блокнотик и ручку. “Почему ты не включишь глушилку?” — задает он уже давно вертящийся в голове вопрос. “Мозги у тебя и впрямь перемороженные. Если я это сделаю — через минуту сюда сбежится половина базы, узнать, что такого страшно секретного я хочу сказать или сделать”. Зимний склоняет голову, признавая свою тупость, а затем шагает вплотную к Командиру и трется гладковыбритой щекой о его стильную трехдневную щетину. *** Джеймс проходит в спальню, раздевается, аккуратно складывает одежду, забивается под большое теплое одеяло. На тумбочке еще один стикер. “Доброй ночи, детка. Кошмары тебе видеть запрещаю. И отставить ворочаться полночи, перебирая в башке всякую хуйню!” И дальше, уже его собственным почерком: “Это все равно ничего не изменит”. Он берет записку, прячет ее в тумбочку, не глядя, достает другую, с пожеланиями доброго утра и хорошего дня, кладет ее возле лампы. И выключает свет. *** Перемещения и действия Агента на одиночных миссиях никто не отслеживает. На нем нет следилок — это бессмысленно, Солдат все равно никуда не сбежит, — нет жучков и экшн-камеры. Просто чтобы не возникло даже тени возможности сбора компромата на него. На общих миссиях он одевается как и все, не светя протезом, скрывая лицо балаклавой. Сейчас может позволить себе любимую, удобную форму. Все прошло намного быстрее, чем ожидали аналитики. Человеческий фактор. Случайность. Для Солдата — счастливая. Он должен вернуться лишь утром, значит, впереди у него вся ночь. Он знает адрес, хоть никогда здесь и не бывал. Знает схемы расположения камер. Легко проникает в окно темной квартиры, находит спальню. Командир еще не спит — лежит на кровати, читает что-то на планшете. Читал — сейчас он целится Солдату в голову из пистолета. Выражение лица у него изумленное, но он молчит. И едва Зимний хочет поздороваться — прикладывает палец к губам. Солдат в недоумении, но подчиняется этому жесту. Командир манит его к себе, и Зимний присаживается на краешек постели. “Какого блядского хуя, Зимний?!!” быстро набирает он на планшете в текстовом документе. “Миссия закончилась раньше. У меня есть ночь. Я хочу, — Солдат задумывается и стирает последнее слово, — захотел увидеть тебя. Провести ее с тобой. Поговорить не через переписку”. Командир искренне смеется непонятно чему. “Вот умеешь же ты ляпнуть, — отсмеявшись, пишет он. — Ночь провести”. “А что не так?” “Ничего. Забудь. Тебя точно не станут искать?” “Точно. Так можно мне с тобой? И почему здесь нельзя говорить — сомневаешься в своем умении чистить жучки? Давай я”. “Это ведомственная квартира. Таков порядок — все агенты обязаны жить там, где укажут. Камеры я давно убрал, хоть меня и не погладили за это по голове. Но прослушка вмонтирована в стены. Я знаю, где. Тебе дрель принести? Или без затей стены кулаком прошибать начнешь? Соседи не обрадуются, учти”. Зимний стискивает зубы. Камера. Везде камера. Только в этой стены попросторнее и ремонт модный. “Так можно мне остаться?” “Валяй. Гостевая рядом”. Солдат мнется, но все же пишет: “Я хочу здесь. С тобой”. Командир пристально и непонятно смотрит на него. В полумраке ястребиные глаза кажутся почти черными. Время тянется и тянется, и Солдату кажется, что Командир откажет, но тот наконец медленно кивает. Зимний быстро скидывает с себя всю одежду, забирается под одеяло, в тепло постели. И делает то, что давно хотел — обнимает, прижимается всем телом. Командир полностью обнажен, его тело сильное, твердое, горячее. В паху моментально тяжелеет, как нередко бывает при прикосновениях Командира. К Командиру. Зимний трется о его бедро, пытаясь утолить не совсем понятное, но такое мучительное желание, унять свой голод по этому человеку. Проводит живой рукой по его груди, животу, по густой дорожке волос, стекающей к паху, и натыкается на отвердевший член. Задыхается восторгом, прижимается губами к шее Командира. Тот пытается его оттолкнуть, тянется к отложенному было планшету, но Солдат не позволяет ему, и тогда Командир оттягивает его голову за волосы, вновь смотрит в глаза, словно стараясь что-то прочесть в них, понять для себя, а после отпускает, обнимает в ответ и прижимается губами к губам. Покидая ранним утром квартиру и спящего, уставшего после их бурной ночи Командира, счастливый и одновременно несчастный от необходимости уйти, Зимний заглядывает в ванную комнату, дышит на зеркало и пишет: “Я люблю тебя”. *** Джеймс привычно просыпается за пять минут до звонка будильника. Читает записку на тумбочке, вновь прячет ее, доставая ту, что убрал вечером. Встает. Моется, опять пренебрегая бритьем. Завтракает. Оставляет нетронутым листок на холодильнике. Обновляет надписи в ванной и прихожей, добавляя в последнюю “И сходи уже в магазин!” Выходит из дома. Возвращается обратно он уже опять практически к ночи. Закрывает за собой дверь и устало приваливается к ней спиной. Собирается с силами, отталкивается от двери, поворачиваясь к зеркалу в прихожей. Дышит на него. На стекле надпись “Вечер, детка. Не забудь пожрать и кинуть вещи в стиралку. И сходи уже в магазин!”. Но почерк не тот. Вернее, тот самый. Джеймс не верит своим глазам, тупо пялясь на надпись, пока она не исчезает вместе с паром от его дыхания, затем кидается в ванную, на кухню, в спальню. Везде одно и то же — слова прежние, но почерк правильный! Он едва может открыть сейф, так трясутся руки, включает телефон… Новых сообщений нет. Сердце подступает к горлу, на глаза наворачиваются слезы — от боли и разочарования, но он почти сразу понимает — больше двух лет прошло, номер не оплачивался ни один, ни другой. Он идиот! Надо было хоть на свой деньги кидать, знает же его! Ничего. Это ничего. Скоро это все будет неважно! Джеймс смеется, плачет, бросается в ванну, бреется, попутно вспоминая ближайшие круглосуточные продуктовые. И дом грязью зарос — давно клининг пора вызвать! И в парикмахерскую сходить. Столько дел — где только взять время?! Джеймс счастлив. *** — Видела утром Барнса, — с порога кабинета Роджерса произнесла Наташа, — аж светится. Может, теперь объяснишь, что это за странные надписи у него в доме? Я едва из шкуры не вылезла, сначала разведку там проводя, а потом составляя тебе схемы его ловушек и следилок. — Позже, Нат, — Кэп выглядит уставшим, будто ночь не спал, — давай позже. Я все расскажу, обещаю, но не сейчас. Наташа хочет запротестовать, ее снедает любопытство, но у Стива настолько глубоко печальный, потухший взгляд, что она не решается и уходит. А он берет листок бумаги, что-то пишет на нем, а затем произносит в пространство: — Да, Брок. Я смогу делать это всю жизнь. Снова пишет что-то и говорит: — Я знаю. Он долго смотрит на бумажку, на которой почерком Брока Рамлоу написано: “Ты думаешь, что сможешь делать это всю жизнь? Ты импульсивный идиот, Кэп!”, после берет ее и опускает в шредер.