Он никогда не забывал, как всё началось.

      Он никогда не забывал как все началось. Его память теперь была слишком хорошей, слишком структурированной -- было достаточно времени и слишком мало развлечений чтобы она не была такой.       "Вставай!"       Все началось с удара плётки. Да, именно с него. Первый, второй -- и мальчик медленно поднялся. Болел живот, он давно не ел, мышцы противно ныли, а ноги -- дрожали от усталости. Всё было против того, чтобы тот стоял на ногах, даже его сознание. Тем не менее, маленькие руки крепко и через боль сжали деревянный меч. Ровно такой же ребенок перед ним смотрел на него колеблющимся взглядом. Это из-за крови, текущей по лицу? Тогда это было хорошим знаком.       Он бил. Бил, бил, бил... Пока тупой звук не сменился вязким, склизким и пугающе мягким, а противник под ним уже не двигался. В тот день его впервые накормили чем-то, кроме хлеба и воды.       "Подъем!"       Мальчик начал есть больше раза в день. Появилась своя комната. Раны постепенно заживали, а взрослые -- не ставили новых. Он быстро понял что ему нужно делать. Тупое махание деревяшкой сменилось на постоянные отработки одних и тех же, правильных, движений. Он не спорил, не жаловался. Не издавал ни звука. Только с каждым живым спаррингом позволял себе кричать, принципиально наступая. Ни шагу назад. Ни тени страха. Никакого сомнения. Хотя, с первого раза ему ни разу не дали закончить дело. Он никогда не сопротивлялся когда его оттаскивали -- это был знак победы.       В один день деревяшку сменила тупая сталь и перед ним открылась его кровавая сцена -- колизей. В тот день перед ним встали трое таких же молодых как он, с разным вооружением. Это было месиво.       Когда уже больше чем мальчик, но юноша, весь в крови и с торчащей стрелой в спине, раскроил последний череп -- толпа радостно заорала. Тогда он понял, что жизнь довольно проста в своих правилах и требованиях к нему. Стало мерзко от этого.       "Просыпайся, пожалуйста..."       Парень отказывался от большей части удовольствий которые ему давали. Ни одна женщина не могла согреть его сердце, а некоторые -- даже дожить до утра. Он предупреждал, говорил что делать нельзя. Некоторые ему не верили и думали, что их соблазнения хватит, но в тёмной ночи им отзывался только рефлекс удара в сторону случайного, возможно опасного, раздражителя. Он никогда не чувствовал ни мук совести, ни доверия, от чего и не воспринимал этих женщин.       С каждым боем его выступления обретали новый слой ужаса. Он никогда не останавливался на отобранных жизнях, используя тела врагов как знак, трофей, жест силы. Толпа любила когда он доводил его противников до панического страха, а если он нравится толпе -- жил. Больше его не били, а кто пытались -- становились твердым напоминанием почему этого делать не надо. В какие-то моменты он и сам впадал в ужас от того что делает, но думал, что это хороший знак. 'Если я боюсь себя -- значит боятся и другие'.       В один день ему пообещали дом, за который не нужно бороться. Признание, которое не нужно заслуживать. Семью, которой он будет принадлежать. Попросили всего ничего... Мир, который нужно было завоевать. Для него это было равноценно, а коренастый старик в дорогом мундире -- умел торговаться.       "Доброе утро, капитан!"       Старик слукавил, но не соврал. Его новая, небрежно одетая форма была теперь знаком статуса. Покинув колизей, он сменил кровать на спальный мешок а деревянную крышу, в лучшем случае, на палатку, но не то чтобы жаловался. Какая разница в чем лежать всю ночь, если уснуть не можешь? Тем не менее, в армии он спал больше чем когда либо -- усталость одолевала -- и то время он начал ценить.       Клетка в колизее сменилась фалангой на поле боя. Он долго привыкал к тому, что все вокруг теперь прикрывают его спину, а не бьют в нее. Ещё дольше он учился не доводить их до полусмерти во время тренировок. Их радость наличию сильного товарища сменилась страхом перед диким зверем, которого они в нем увидели. Он научился маршировать, относительно прилично ел за столом, понял как носить свою же форму -- но в бою мог бросить всех и, по привычке, распарывать противников прямо над собой и, весь в крови, рвать их любым ближайшим оружием игнорируя боль. Ужасная тактика, но вся ее топорность чётко нивелировалась дикостью и пугающей безжалостностью: на каждый удар копья кавалериста или взмах меча пехотинца -- он резал лошадь и рубил руки, пытаясь вселить неотвратимость смерти во врагов. Кто-то думал, что он боли вообще не чувствовал -- был, в какой-то мере, близок к правде. Только не всех можно запугать, а в нем самом ужас может пылать не хуже.       "Очнись! Твою мать, ОТКРОЙ ГЛАЗА!!!"       Их разгромили. Парень лежал в куче трупов, его уже вытягивали под руки когда показалось, что всё тело онемело. "Капитан" видел как те, кого из раза в раз он бросал перед лицом врага, уже были частью поля трупов, которое топтала вражеская армия в попытке добить оставшуюся часть. Его тянул неизвестный ему мужчина, в форме как у него. Почему? Одному убежать проще. Использовать как приманку? Но это бессмысленно.       Кровь спасителя падала ему на лицо. Солдат видел, как красиво постриженная борода мужчины покраснела от его же крови. Видел, как сослуживец кряхтит, вытаскивая его из горы таких же, как они. В тот момент ноги сами начали двигаться, руки - одержимо отталкиваться от холодных тел. Боли уже не было, но урок был изучен. По возвращению парень еще долго пытался понять почему его звание не забрали за такой провал, почему оставили в живых. В нем видели нечто, что не видел он сам -- и он не спорил. Он был испещрён ранами, чудом сохранил все конечности отделавшись переломами и спустя месяц снова взялся за тренировки, все ещё перевязанный. Когда узнал, что теперь его отряд состоит только из него и того бородача -- понял что поменялось. Капитан брошенных -- теперь его "звание". Разочарования армии, что чудом выжило и не стало полными калеками, тех, у кого были способности больше, чем у обычного мяса.       Вместе с его одноглазым новым товарищем, удивительно похожим на медведя, если приглядеться, они выбрали себе звонкое и простое имя -- твари. Никак иначе нельзя было назвать кучку отбросов, которые умели только убивать.       "Просыпайся Пёс, ты меня сменяешь на карауле."       С каждым сражением уже мучина стал понимать что значит тактика, формация и оборона. Тем не менее, от устрашения не отказался, пусть Медведь и редко одобрял такой трюк. Несмотря на слова друга, он знал -- страх отлично работает если понять как пугать.       Они стали почти братьями: старшим и младшим. Хотя, это 'Пёс' он не понимал -- они все были армейскими псами. Тем не менее, исправлять Медведя он бросил -- лишний спор со своим старшим ему не нужен. Впервые солдат начал приживаться и понимать, что мир -- чуть больше, чем война и смерть.       Со временем, появились и другие, а их маленькое братство стало почти семьёй. Ему нравилось думать что почти все были ему детьми. Или учениками, или младшими -- формулировки не важны. Мужчина был их капитаном, их старшим, их направляющим -- этого было достаточно. Конечно, были и противники иерархии в таком виде: Медведь почти всегда считал его равным, но то не было проблемой. Лиса всегда была в нем, почему-то, заинтересована: не то из-за того, что ее обычные женские чары не работали, не то потому, что он принял её и уважал её знания и ремесло волшебника без лишних вопросов и заморочек. Она всегда немного грела его сердце и, без вранья, тело, но... Не уходя в подробности -- они зависли в чём-то слишком непрочном. Не тому, кто существует без лишней радости и засыпая планирует больше не проснуться -- думать о любви, да? Змей же просто его не признавал -- и не боялся. Пёс видел в нем знакомую душу, но только немного -- его собрат нашёл в пролитой крови то удовольствие и смысл, которого не могли найти никто. Во всей этой группе из починённых Псу запомнился только Обезьяна -- новичок, что отказывался брать оружие в руки, предпочитая использовать кулаки. Медведь пытался его учить, даже частично вышло, но всё равно -- пацан был слишком... Мягким. Тем не менее, его доброты и сил помочь хватало на всех тварей. Первый человек, чье восхищение Пёс воспринял хоть сколько-то серьезно, пусть и без серьёзной веры в это чувство.       В моменте, мужчина подумал, что счастлив. Как минимум, это было похоже на счастье. Семья, дом, цель. Право вести армию в бою было, общими усилиями, отвоёвано. Всё было так понятно, но... Так бессмысленно. Тем не менее, это было уже чем-то, ради чего он заставлял себя спать ночью. Плевать, если всё что он делает -- ломает черепа. Плевать, что он умеет только вогнать в ужас врага. Он делает это ради кого-то своего. Но он допустил ту ошибку, которую обещал не делать: подумал, что теперь его счастье ему принадлежит.       "... Именем Господа нашего, приговариваю тебя к казни! Да будет ждать тебя ад, еретик!"       Последний бой был другим. Люди с белыми крыльями встретили его отряд. Вся армия была разбита... Светом. Их встретили те, о ком он никогда не знал и отказывался верить, что маленький культ ведомый многокрылыми людьми разгромил их. Не включая него, только трое были удостоены роли показательных жертв. Последнем в том бою, исполненный ужаса, Обезьяна умер быстро. Мальчик даже не успел издать звук.       ... Он засыпал и просыпался. Слышал, как кричит его семья. Видел, как некоторые из них уходили из жизни во время пыток.       Змей откусил себе язык. Медведь умер не издав ни звука, когда в его распятие вбили последний гвоздь. Видел как Лису предавали толпе, а та яростно предавала крестьян всем своим заклятиям. К тому моменту, когда ей отрубили пальцы и вырезали связки, она бессильно последний раз взглянула на мужчину так, как он никогда не видел: со стыдом, нежностью и ярым блеском в зелёных глазах -- и больше Лисы не было. Конечно, не каждый теперь рискнул даже к ней подойти, но всегда могли найтись изверги которых удовлетворяла и такая женщина... Её голое тело прожило едва ли сутки, пока какой-то сжалившийся не забил её камнем. Пёс, хотя, больше от этой клички смысла не было, не хотел знать что с ней было с трупом до того, как он начал гнить. Когда его последний раз пытали -- вместо крика и молитв был слышен смех. Ещё никогда ему не было так больно. Вырванные ногти и сломанные пальцы были началом: его резали, выкололи глаз и отрезали ухо, растягивали, подвешивали и очень, очень много били. Это продлилось как развлечение на пару дней (теперь уже солдаты не повторили ошибки с Лисой и его подвешенную тушу одну не оставляли) и на третий день его прибили к кресту, подожгли.       Умирающий кричал. Кричал, испуская всю ту жизнь, которую он хотел и никогда не получит. Он кричал и смеялся. Проклятия звучали в стороны всех, кого видел. Сначала все только смеялись, но подожжённый не замолк даже когда половина его кожи пошла пузырями, открывая огню мясо -- и они умолкли. Он обещал, что вернётся. Он говорил, что счастлив. Он внушал людям страх -- как умел и мог в его состоянии. Это было его ремесло и его неудержимым желанием было в тот момент -- сниться каждому из них в кошмарах и создать пугающий образ трупа, что смеялся пока не сгорел дотла.       В последние минуты мужчина открыл уже высыхающий от жара глаз, и заметил, что Крылатые не дрогнули -- только в холодном сочувствии опустили голову в молитве. В моменте, он подумал: 'Они правда верят в то, что делают'. И понял, что ненависти в нем нет.       Этот мир начался с войны, войною для него и кончится. И в этом, во всём, что было -- нет ничего страшного. Это был кругооборот жестокости в природе. Единственный мир который он мог иметь -- это тлеющая пустота внутри него. Месть бессмысленна, ярость мертва, а страх -- двигатель прогресса. Мужчина не понял, когда смерть начал ждать больше, чем новый день, но был рад её принять. Его жизнь не имела смысла, но это нормально. Он не жалел о том, что было. только принял конец всего и был рад, что семья приняла смерть вместе с ним.       Когда его лицо объяло пламенем -- пожалел только о том, что не мог улыбнуться из-за горящих мышц. Открыв рот, он из последних сил вдохнул, желая вобрать в себя пламя.       "Восстань, дитя."       Когда душу обдало мёртвым холодом, человек понял, что ничего не кончилось. Его глаза закрылись с заметным разочарованием.       Следующие сотни лет были исполнены скукой, разочарованием и одиночеством. Земля теней хранила в себе всех, чей дух еще жаждал вернуться к жизни и по инерции пытался жить здесь -- так что здесь делал он? Его раздражало, что почему-то один из Повелителей выбрал его, как достойного. В чем ошибка? Смерть была принята с счастьем, конец -- с удовольствием.       Больше не было Тварей в приличном смысле -- каждый из них сломался, и не мог удержать даже себя. Никому больше не подходили и имена, ни клички -- они пали не только в бою, но и в душе. Он знал что двигало его бывшей семьёй выбираться из этой изнанки и теперь уже бывший Пёс шел за ними. Причина существования его клички теперь стала ему до боли ясной.       Когда Повелитель Теней, первый мертвец Даядт, выбирал добровольцев стать его орудиями -- Твари примкнули без сомнения, пусть и по разным причинам. Как минимум, именно основные четверо -- остальные или стали пустыми, а их души двигались и сражались со всяким по привычке, или сдались в своём посмертии и стремились в беспамятстве стать подобными оболочками. Только Обезьяна пытался держать их вместе из последних сил...       Таких, как четвёрка было много, но смысла в этом всё равно не было -- куча оружия не может реализоваться только с одним хозяином. Когда Даядт пал перед силой королей-дьяволов, большая часть была сломана, немногие души оставшиеся в мире теней -- закрыты вместе с их последними богами, а четвёрка тварей -- брошены назад на землю, забытые. Он уже догадался, что так называемые Ангелы, те, что с крыльями -- избавились от Повелителя света и его дворец, а солнце уже светило под их началом. Короли дьяволов же с их ордами демонов стали во главе смерти, заперев прошлое на изнанке земного плана.       … Снова на земле, но уже не дышит. Даже то немногое, что было с ним с рождения -- унизительно отнял... Его дух, видимо. Каждый из них, став орудием -- назвался как оное, и теперь Небироса ждали пара сотен лет нежизни ведомого. Его отбирали, крали, пытались сломать и запереть, но он всегда манил кого-то ещё. Кто-то слушал, кто-то же считал, что мечу разговаривать не должно. Он злился, но скорее на себя чем своих хозяев -- при жизни он бы также делал.       "... Меч разговаривает?"       Когда Эльф принял его -- это было удивительно. Сколько лет прошло с Великого Рабства остроухих? Около 600? Вроде бы. Видимо он был совсем молод, если Небирос лежал в руинах на земле, теперь уже снова, эльфов.       Это было странно -- не менять хозяина за какие-то тройку пар десятков лет. Сто лет глупого, детского ребячества -- неописуемая роскошь! Особенно иметь такую семью, как у того ушастого... Хотя, в чём-то Небирос и чувствовал схожесть, пусть и первая же мысль проскользнувшая у него была: 'Слабый, но со стержнем'. Этот парень зарождал то самое, странное тление что когда-то рождали Твари... А потом пацан попросил о помощи. Обычно ради такого приходилось изощряться, выжидать, заниматься своеобразной агитацией и ублажением которыми магический меч не владел, но сейчас... Это было просто. И опять допустить наивную ошибку из-за этого тления он не мог. В этот раз он будет осторожнее... И с удовольствием поможет, конечно.       Когда-нибудь Вахэ сам поймёт этот мир, как его понял Небирос. Он сам отдаст поводья, но если нет -- Он аккуратно их у него заберёт... Когда-то эльф поймёт, что тишина и покой -- это дары невообразимой ценности. А пока -- он развлечётся с ним, попадёт в глупое приключение... Ведь не просто же так Его дух ищет жизнь в нем? Нужно подарить эльфу тот покой, которого меч сам когда-то не получил, а со своим первым вдохом -- понять, что же мешает ему умереть. Он поймёт, при желании Вахэ или нет -- это не так важно. Важно, что с его помощь, а старый Пёс в долгу не останется...