Обретённые и потерянные

Kickstart my heart

Hope it never stops

Горячие потоки воды — приятные, словно волны, что недавно омывали обнажённое тело, даря чувство свободы и лёгкости под тёмным бескрайним небом, усыпанным яркими звёздами. Урума невольно улыбается, прикрыв глаза, и звёзды всё ещё светят под его веками. Так хорошо. Пусть вместо пляжа теперь всего лишь ванная комната, воздух в которой горяч и влажен, и вместо горящего вдали маяка лишь потолочная лампа с приглушённым светом — важно теперь лишь одно. Что Кю всё ещё рядом. Они оба — обнажённые, расслабленные, подставляющие кожу под потоки воды, что смывает всю горечь не только этого дня и недавней ссоры, но и многих прошедших лет, проведённых порознь. Так не должно было быть — Сюн знает. Теперь он помнит всё, что было забытым, похороненным глубоко внутри почти всю его жизнь. Их близость, что не должна была прерываться. Скольких страданий можно было избежать? Но боль сделала их собой, не так ли? После всего, что случилось, после стольких фатальных ошибок — они снова держатся за руки. Как когда-то в детстве. Если бы можно было помнить одно лишь это. Не возвращаться к тяжёлым мыслям — вот и всё, чего хочется прямо сейчас. Когда Шигоку так близко, и так хочется просто обнять его и не отпускать. Снова слышать приглушённое: — Я люблю тебя, Сюн, ты знаешь. И без раздумий выдыхать, совладая с дрожью: — Я тоже. Ведь это правда? Урума держит его руки, перебирая пальцы, и наклоняется за поцелуем — одними губами, мягко, боясь разрушить это мгновение. Кю такой хрупкий, его кожа такая бледная. Хочется гладить, едва касаясь, никогда больше не причиняя боли. Смогут ли они с этим справиться? Просто быть рядом — стать опорой друг для друга, что бы ни ждало в будущем, какой бы ни надвигался шторм. Пройти рука об руку, до конца, сквозь любые бури — это то, что им уготовано. То, чего изначально было не избежать. И Сюн больше не хочет прятаться — хочет держать Кю так крепко, у самого сердца, деля на двоих тот мрак, что живёт в душе их обоих. И жил всегда. Быть может, они были созданы, чтобы встретить друг друга в кромешной тьме. И никогда больше не отпускать. Руки Шигоку скользят по плечам, и Урума обнимает его, прижимаясь крепче, углубляя начатый поцелуй. Раствориться в этом мгновении — слиться с потоком воды, что приятно ласкает тело. Вместе уйти на дно — и оттуда увидеть звёзды. Ногти впиваются в кожу на спине, заставляя чаще дышать. Сюн готов к этому, он привык — как Кю царапает и кусает, стоит лишь на секунду потерять бдительность. Словно напоминая — что они живы здесь и сейчас, и им уже не забыть, кто они на самом деле. Сквозь сколько боли и крови они пришли к этому — чтоб наконец обрести друг друга, больше не отпуская. Едва отстраняясь, Сюн шепчет, дыша прямо в губы: — Я никогда больше не оставлю тебя. Ловит взглядом влажный отблеск в тёмных глазах. Волосы липнут к лицу, к фарфоровой бледной коже — осторожно убрать их, едва касаясь, пристально глядя в лицо, запоминая каждую чёрточку. Как искажаются губы, когда Кю шепчет в ответ, с предыханием, с удовольствием: — Ты только мой, Сюн, ты всегда принадлежал лишь мне... Ногти впиваются сильнее, скользя по коже. — Я люблю тебя, Сюн, я убью любого, кто посмеет к тебе прикоснуться. В его глазах тёмный свет — непроглядная пропасть, в которую хочется окунуться. Урума знает, что больше уже не сбежит. Никогда не захочет бежать от этого. Лишь с улыбкой кивнуть, прижимаясь крепче: — Я не дам тебе повода, не волнуйся. Я никуда больше не уйду. Кю довольно усмехается, прикрывая веки. Тянется к шее губами, оставляя на ней свой след. Сюн согласен быть полотном, лишь бы впитать и сохранить каждый момент этой близости, что всегда сопряжена со смертью. Он давно её не боится. Не боится уколов боли, что только больше подстёгивают его чувства. Кю вновь царапает — в этот раз по груди и оставляет засос чуть выше ключицы. Неаккуратно задевает ладонями соски, насмешливо щурясь. Дышать спокойно становится всё сложнее. Урума гладит в ответ — осторожно, бережно, обводя пальцами плечи, опускаясь к рёбрам, к впалому животу. Завороженно, неторопливо — он готов любоваться вечно. Как стекает вода по этой бледной коже, как дрожат на ней капли, словно роса на безупречных лепестках лилии. Так приятно ощущать в теле дрожь, держа Шигоку в руках, словно прекрасный цветок, что дарует и жизнь, и смерть, чувствовать крепнущее предвкушение — когда их тела и души снова сплетутся и станут единым целым. Кю запрокидывает голову, опьянённо спрашивая: — Тебе правда так нравится моё тело? Урума гладит его спину, очерчивая лопатки. Немного хмурится, чувствуя, что там, глубоко внутри, Кю всё ещё могут терзать сомнения — но они больше не имеют никаких оснований. Никогда не имели. Его тело прекрасно — оно совершенно. Никому не сравниться с этими линиями, словно написанными рукой художника. Словно высеченными в лучах рассвета. Безупречные тонкие лепестки. Сюн с предыханием шепчет: — Ты совершенство. И его снова царапают по спине, лукаво подначивая: — Неужели, правда? Разве я лучше тех женщин, что ты имел? Сюн снова хмурится, кривя губы. Воспоминания о других ему не нужны, они все ничего не стоят. Им давно уже пора исчезнуть — в каплях крови, во мгле, в той земле, где они похоронены. Он горячо заверяет, глядя в глаза: — Ты единственный, Кю. Единственный. Всё остальное не имеет больше значения. — Неужели? В сощуренных глазах нездоровые искры — пляшут где-то на глубине. Пожар, что разгорится и выжжет землю, если ответ его не убедит. Но Сюн знает, что это правда. Истина, к которой они так долго шли. Никто другой не сравнится с Шигоку, даже не приблизится. Никогда в жизни — и даже после. Ладони мягко скользят на бёдра, и Сюн шепчет со всей распалённой искренностью: — Я люблю тебя, Кю, всего... Мне не нужен никто другой, — он на секунду сжимает губы. — Прости, что заставил тебя сомневаться в этом. Я никогда больше так не ошибусь. Никогда не раню тебя, я обещаю. Кю, склонив голову, слушает, и вода плавно стекает по его шее. Сюн наклоняется, целуя в неё, поднимаясь к подбородку, к уголку губ, готовый исцеловывать каждый миллиметр тела. Всегда быть рядом, держа в руках — никаких слов в мире не хватит, чтобы передать это чувство, ведь оно больше, чем вмещают в себя слова. Но он и так уже видит — это безмолвное понимание в сощуренных глазах Шигоку. Доверие, которое он не может больше предать. Если их ждут впереди ещё боль и кровь — то только их собственные. Ведь других людей больше не существует. Не существует преград и стен, что оттолкнули бы их друг от друга. Только горячее дыхание, что сливается воедино — под потоками горячей воды. Они жадно целуются, держа друг друга так крепко, стремясь пробраться под кожу, остаться в груди, в самом сердце, в их общей тьме. Дыхание сбивается всё ощутимее, и Урума чуть отстраняется, чувствуя жар — его губы искусаны, кожа горит от царапин. Он смотрит в лицо Шигоку — его припухшие губы, сощуренные глаза. Гладит по бёдрам, задевая ладонью пах — чтобы услышать, как срывается первый стон. Больше нет сил держать себя — Сюн сам опускается на колени, целуя в живот, продолжая гладить. Собственное возбуждение отдаётся истомой, кружащей голову, но что важнее сейчас — доставить удовольствие Кю, вбирая каждый его вздох, ловить пальцами мурашки на его теле. — Сюн... Полустон, подстрекающий не останавливаться. Урума вновь видит звёзды, жмурясь, когда слышит собственное имя, ещё и произнесённое так — хриплым вздохом, доносящимся сверху, когда он стоит на коленях, в потоках воды, ища губами горячую головку члена, что так приятно трётся о щёку и наконец погружается ему в рот. Стоны становятся ярче, и он чувствует, как пальцы Шигоку зарываются в волосы на затылке, едва заметно подталкивая и направляя. Сюн оглаживает его бёдра, размеренно двигая головой, пропуская член глубже, плотно обхватывая губами. Так горячо, так мокро. Вода стекает по плечам, по лицу, шумя в ушах, отдаваясь приятной дрожью по всему телу. Ещё немного, и он сам может кончить вот так, стоя на коленях, даже не прикасаясь к себе — но впереди ещё долгая ночь, и им некуда торопиться. Чувствуя, что Кю близок, Сюн останавливается, дразняще проводя по всей длине языком, и целует головку, чтобы затем подняться и, прижавшись вплотную — так, что их члены соприкоснутся — поцеловать влажные губы, приоткрытые в ожидании. Ещё несколько секунд наслаждаться этим положением, целуя его лицо, гладя по всему телу. Совсем немного — ведь они оба уже устали стоять под душем, и пришло время продолжить в спальне. Сюн осторожно вытирает Кю полотенцем, целуя ещё раз — в плечо, в ключицу, в сгиб шеи за ухом, щекоча дыханием. Слышит расслабленный вздох с долей лёгкой усмешки: — Тебе и правда так сильно нравится?.. — Ты и правда ещё сомневаешься? Не дав ничего ответить, Урума с лёгкостью подхватывает его на руки — прямо так, обнажённого, роняя на пол все полотенца. Кю вцепляется в его плечи, слегка царапая. С довольной усмешкой спрашивает: — Что ты задумал? Хочешь лишить меня девственности ещё раз? По коже словно проходят разряды тока — Урума может лишь завороженно улыбаться, дрожа от страсти и предвкушения. Всего пара секунд до спальни. Свежие простыни, пахнущие морским прибоем — можно зажмуриться и представить пляж, окружённый скалами, и сияющий вдалеке маяк. Можно представить, что никого больше в мире и правда не существует. Что все, кроме них, мертвы. Или, может, наоборот? Он осторожно кладёт Кю на спину, нависая над ним и целуя в шею. Слышит смешок над ухом: — Какой нетерпеливый... Подожди, я... Какой-то шум — это Шигоку, выгнувшись, тянется за телефоном, что соскальзывает с прикроватного столика прямо на пол. — Что такое? — Здесь слишком тихо. Урума смотрит в сощуренные глаза, быстро догадываясь в чём дело — когда тотчас включается громкая музыка, среди которой так удобно можно спрятать стоны. Шигоку может быть очень громким — конечно, Сюн это помнит. Помнит, как когда-то это произошло впервые, когда они ещё были в школе. Так много времени, что потеряно — смогут ли они наверстать? Музыка только подстёгивает, отдаваясь в ушах и в ударах сердца. Сюн не медлит и вновь целует, прижимая к постели, и между ними остаётся всё меньше места. Кю обнимает в ответ за шею, продолжая слегка царапать, ерошит волосы, то и дело оттягивая назад. Извивается, дразнит, подставляясь под поцелуи — и Сюн готов целовать его до утра, каждой ночью, до конца жизни. И того, что случится после. Шептать, прерывисто дыша в ухо: — Ты такой красивый... Накрывая губами каждый участок кожи. Обводя пальцами каждую линию, что безупречна и совершенна. Неустанно повторяя: — Ты лучше всех... Видеть, как Кю улыбается, слыша это, как запрокидывает в блаженстве голову. Как часто дышит и вздрагивает в его руках, выгибая спину и раздвигая бёдра. Как отдаётся без стеснения и без остатка, едва слышно шепча: — Пообещай, что никогда больше не оставишь меня... — Я всегда буду рядом. — Что никогда не изменишь мне. — Ты — всё, что мне нужно. — Пообещай. Урума видит, как дрожит огонёк на дне тёмных глаз, и осторожно целует в уголок века, ласково, низко шепча: — Я обещаю, Кю. Я весь твой. Я люблю тебя и никогда не любил никого другого. Никогда. Все, кто был, ничего не значили. Это правда. Никто другой бы не понял его до конца и не принял таким, как есть. Только Кю его видит — настоящим, насквозь, до мельчайших трещин. И так крепко обнимает, снова впиваясь ногтями в спину, оставляя укус на шее. Приятный укол столь знакомой, волнующей, вечной боли, без которой их обоих не существовало бы. С удовольствием щурясь, Сюн шепчет ему на ухо в такт звучащей музыке: — Ты... разгоняешь моё сердце... Надеюсь, это никогда не закончится. Никогда. Поцелуи опускаются ниже — Сюн касается губами его живота, бёдер, нарочито обходя стороной подрагивающий возбуждённый член. Разводит его ноги шире, удобнее устраиваясь между ними, смачивая пальцы слюной. Касается медленно, ласково, бережно подготавливая, хорошо зная, что нужно делать, и уже чувствуя, как Кю подрагивает в нетерпении в его руках. Но если всё это как в первый раз — он обязан всё сделать правильно. Без резких движений, не торопясь, не причиняя ненужной боли. Наслаждаясь процессом — тем, как часто вздымается худая грудь Шигоку, как он впивается пальцами в одеяло, как дрожат его ресницы и закатываются глаза — лишь от приятных ощущений, от заботы и нежности, которыми Сюн готов его окружить. Готов дать ему всё, что угодно. Пальцы плавно погружаются внутрь — так горячо и влажно. Кю дотягивается до его плеч, поглаживая напряжённые мускулы, спутанно шепча: — Ты стал таким сильным, Сюн... Я так хочу... дай мне довериться тебе без остатка... Пообещай мне... — Я обещаю. Всё, что угодно. Сюн ласкает его пальцами и языком, всё больше расслабляя — пока не чувствует, что момент настал. Сплестись воедино, снова стать нерушимым целым. Приподнимаясь на локтях, он аккуратно ложится сверху, ловя затуманенный взгляд Шигоку. Шепчет, как в первый раз: — Я люблю тебя. Так люблю тебя... И осторожно входит в него. Движения плавные, неглубокие — но даже так им обоим не сдержать стонов, что созвучны играющей сейчас песне. Весь мир, сжимающийся в одну точку и расширяющийся вновь — до бесконечности, до сияющей в глазах тьмы, что обволакивает без остатка. Схожа ли она с той тьмой, что хотел увидеть Шигоку за гранью жизни и смерти ещё тогда? Мог ли и Сюн к этому причаститься? Чтобы понять его так, как никто бы другой не смог. Как суждено во всём мире лишь им двоим понимать друг друга. Он плавно двигается, целуя в лицо, в дрожащие губы, гладя по груди, и Кю, дрожа, находит его руку, обхватывая запястье. И осторожно тянет выше, направляя прямо к своей шее. Сдавленно шепчет сквозь стон: — Пожалуйста, Сюн... Сделаешь это для меня снова? Пожалуйста. Такое простое слово, которое ему редко доводилось слышать. Из уст Шигоку — может быть, никогда. Как он может ему отказать? Видя, как вздрагивает его тело — такое желанное, совершенное, отдающееся без остатка, резонирующее с каждым движением, словно живой музыкальный инструмент. Каждый стон, что срывается с его губ — музыка. Истина, скрытая в паре звуков. Шум прибоя и ливня, и шёпот ветра, что касается трепетных лепестков. Разве не это ответ, которого он искал всю жизнь? Зов смерти в последний час или песнь песней, звучавшая при сотворении. Стон наслаждения или стон отчаяния. Быть может, всё это — одно и то же. Жадно дыша, Урума гладит его шею, осторожно сжимая пальцы, продолжая целовать всё его лицо и размеренно двигаться — всё сильнее и глубже, дрожа от жара, от смешавшихся чувств и мыслей. В памяти с каждым аккордом мелькают картинки прошлого — столь далёкого, неуловимого. Тот день, в который всё началось. Могло ли всё быть иначе? Если бы только он не сбежал. Если бы просто остался рядом, выслушал, принял и поддержал — а не боялся и не прятался от самого себя. Теперь есть шанс действительно всё исправить. Пальцы сжимаются чуть сильнее — но теперь он уже не боится. Теперь он знает, что им обоим нужно это. Их желания общие, неделимые — линии жизни слились в одну, и они чувствуют друг друга так хорошо, каждой клеткой разгорячённой кожи. Момент настоящей истины, что могут постичь лишь они, что никогда не открылась бы никому другому. Когда Кю начинает задыхаться, широко открывая рот, и ресницы его дрожат, а в замутнённых глазах, мигая, качаются среди тьмы огни — этот прекрасный потусторонний свет. Так что же там — по ту сторону? Сюн сжимает его горло, не останавливаясь, продолжая двигать бёдрами, и его тесно сжимают внутри — до боли, что становится трудно не закричать. Он кусает свои губы и, наклоняясь, накрывает ими губы Кю, деля с ним сбившееся дыхание, что почти уже иссякает. Ещё секунда... И он поспешно отводит руку, часто дыша, замирая и глядя ему в глаза, что застыли лишь на мгновение. Обеспокоенно шепчет: — Кю... Кю, ты слышишь меня? Всего миг молчания — и Шигоку кашляет, приходя в себя. Хаотично моргает, глядя влажными глазами, и тут же хрипло смеётся, дрожа всем телом. — О, Сюн... — Кю, ты... Ты в порядке? Его улыбка красноречивее любых слов, но они всё же звучат, с трудом преодолевая сбившееся дыхание: — Лучше, чем когда-либо... И Сюн целует его, нервно смеясь, словно стоял на краю обрыва. Всего мгновение — и могло быть поздно. Но Кю доверился полностью — как тогда. Разве кто-то другой бы понял это? Продолжая целовать влажное лицо, Урума горячо шепчет: — Я никогда не предам тебя, никогда больше не оставлю... я обещаю, я обещаю... — Да? — переведя дыхание, Шигоку мягко оттягивает его за волосы и кивает вниз, двигая бёдрами. — Ну тогда не останавливайся, чёрт возьми. От нахлынувших чувств Сюн протяжно и хрипло стонет — особенно громко, когда ноги Кю смыкаются за его спиной, и член входит глубже, до основания. Голова кружится от ощущений — так горячо. Как в аду. Как на небе. Может, всё это и правда одно и то же. Есть только здесь и сейчас. Собственный голос, спутанно шепчущий имя Кю, губы, целующие в сгиб шеи — там, где бьётся ударами пульс, где шумит, разгоняясь, кровь. Словно потоки горячей воды, словно высокие морские волны до сих пор омывают со всех со сторон. И под веками сияет бесконечное небо, полное мёртвых звёзд. Жизнь и смерть — переплетение стеблей, извечный корень, ответ на любой вопрос. Сюн никогда не найдёт подходящих слов — может лишь хрипло дышать, повторяя имя, бесконечно клянясь, шепча обещание, что никогда больше не нарушит. Как он смел это сделать раньше? Зная, что Кю его слышит, слушает — что он единственный, кто всегда был рядом. Всегда хотел Сюна целиком, всегда искал его и нашёл. Готовый стать для него абсолютно всем — и проклятием, и благословением. Чтобы вновь быть единым целым. Кончая, Кю с громким стоном выгибается, роняя голову на подушку, и Сюн, дрожа от оргазма, едва не падает следом, с трудом контролируя затёкшие руки. Ищет губами приоткрытые губы, чтобы вновь прошептать в них: — Всегда... Навеки... Неважно, что — все слова не имеют уже значения, когда слышно, как бьётся сердце. Когда весь мир уже стал ничем — ничего больше в мире нет. Лишь они, утопающие в свете и яркой тьме, обретённые и потерянные — в миг сотворения и в час смерти — неминуемо ставшие друг для друга всем. Ведь это всё, что им когда-либо было нужно.