Cold

Первое... время здесь было даже в какой-то степени комфортно находиться. Тишина белым саваном укутывала, окружая бездушным вакуумом, и все остатки чувств почти незаметно, словно по закону осмоса, медленно покидали Ровоама, унося с собой тёмные, такие ранящие мысли и душевную боль. Наверное, его человечность когда-то так же утекала, пока жизни людей не стали разменной монетой, очередной переменной в тщательно рассчитанной математической модели идеального мира. Крылатый бог, глашатай самой смерти, воплощения Времени, не соврал: это действительно было очень интересное место, в первую очередь - с точки зрения физики. Здесь словно всё блекло, сливалось с почти полупрозрачной белизной идеально гладкого камня, кажется, мрамора; звук тоже будто бы растворялся в мгновение ока в окружающей среде, гаснул, не имея даже шанса дойти до края камеры. Видимо, из-за отсутствия течения времени здесь (если Ровоам, конечно, правильно интерпретировал слова про "вечность, чтобы подумать о своём поведении") электромагнитные волны вели себя иначе, по-другому распространяясь в пространстве и отражаясь от объектов. К сожалению, учёная степень в теологии не могла дать каких-либо объяснений, а любую научную гипотезу нельзя было ни подтвердить, ни опровергнуть без точных измерений, как бы он ни стремился познать суть места, в котором сам себя решил заточить. А ещё здесь было холодно. Не морозно, не промозгло, не прохладно - так, наверное, и должно ощущаться небытие. Холод до онемения укутывал разум, словно ледяной коркой - прозрачной, как стекло, изолируя, но сохраняя в неизменном виде. Думать было тяжело, и в то же время тишина в голове была невозможной, недосягаемой, мысли роились, как снежинки, пусть и не складываясь в цельную картину. Чувство вины голодным волком кружило в этой пурге, но зубы его были тупы, призрачны; оно всё ещё было здесь, вонзалось в грудь, чёрную, как землю, укрытую безупречно чистым, незапятнанным белым халатом вместо снежного наста, но боль была теперь глухой, такой далёкой... Ровоам не знал, сколько времени он провёл в этом состоянии, прежде чем начал чувствовать, как закаменел, с каким трудом теперь двигались ноги, как плечи сдавило грузом свыше, из-за чего разогнуться можно было только через боль... Боль? Видимо, потревоженный внезапным движением, вечный надзиратель этой тюрьмы встал напротив него, с интересом в ледяном взгляде рассматривая учёного. Харон и Морс в одном лике, одним своим касанием способный избавить его от страданий, был прямо перед ним. Вместе с физической болью теперь вернулась и душевная; только руку протянуть, и... — Нет. - собственный хрипловатый голос глухим эхом отразился от стен. Сердце, которое, как он думал, перестало биться больше четырёхсот лет назад, гулко застучало в ответ. Уйти сейчас - это предать остатки жизни, что так отчаянно в этот миг боролась в груди, разворошенной волком-виной. Где-то там были свет, надежда, любовь... два знакомых оттенка голубого, единая флуктуация, разрушившая его Империю и изменившая взгляд на мир. Ровоам снова подведёт её - их, он перед обеими Райями виноват, - если примет это решение. Он не готов к этому, не готов отдать то последнее, что в нём осталось хорошего, за переправу на тот свет, дать закостенеть этой частичке жизни, за которую так отчаянно теперь ухватился. Как известняк, прах того, что когда-то очень давно было живым, превращается в драгоценный мрамор, изменяя свою кристаллическую решётку, так и он перестроит себя, чего бы это ни стоило. Не зря же ему была дарована возможность вернуться обратно из этого царства Плутона, вечными узниками которого были такие же, как он, возомнившие себя богами, способными контролировать чужие судьбы?.. Смотрящий, смягчив свой пронзающий насквозь взгляд, исчез. Ровоаму даже показалось, что стало чуть теплее. В конце концов, эта закостенелая философия начинает надоедать.