За стенами Азкабана

Гул голосов медленно затихал, словно отливаемый в свинец, когда дверь зала суда Министерства магии с глухим стуком распахнулась. Гермиона Джин Грейнджер вошла твёрдым шагом, но каждый её нерв был натянут, как струна арфы перед концертом. Её каштановые волосы, обычно взъерошенные в беспорядке исследований, сегодня были собраны в строгий узел — каждый локон подчинён, как солдат на параде. Бежевая мантия облегала плечи, но не могла скрыть лёгкой дрожи в руках. "Это не суд. Это фарс", — пронеслось у неё в голове. Зал суда, некогда внушавший благоговение своими позолоченными сводами, теперь казался ей театром абсурда. Лица присяжных сливались в одно пятно — бледное, безликое. Лишь один человек выделялся в этом море серости: Кингсли Шеклболт, министр магии, восседавший на возвышении, как древний монарх. Его тёмная кожа блестела под тусклым светом люстр, а в глазах — тех самых, что когда-то смотрели на неё с доверием — теперь плескалось что-то холодное. — Обвиняемая Гермиона Джин Грейнджер, — его голос, некогда бархатный, теперь резал, как тупой нож. — Вы обвиняетесь в несанкционированном доступе к Хроноскопу Парселтака и его последующем повреждении. Тишина. Гермиона ощутила, как по спине пробежал холодок. Хроноскоп. Артефакт, ради которого когда-то погибли шестеро исследователей. Машина, способная показывать не будущее, но варианты будущего — ветвящиеся, как крона дуба. — Это обвинение ложно, — её голос прозвучал чётко, но где-то в глубине пряталась дрожь. — В день инцидента я находилась в библиотеке Хогвартса. У меня есть свидетели. Кингсли усмехнулся — медленно, словно пробуя этот жест на вкус. — Свидетели? — он наклонился вперёд, и тень от его фигуры накрыла Гермиону, как саван. — Мистер Поттер и мистер Уизли, ваши неразлучные друзья? В зале пронёсся шёпот. — Их показания не могут быть объективными, — продолжил министр, ударяя кулаком по столу. — Хроноскоп уничтожен! Вы понимаете, что это значит? Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. "Он знает, что это не я. Он просто боится". Страх Кингсли был осязаем — как запах грозы перед бурей. После войны её популярность росла, а его власть давала трещины. — Голосуем, — бросил министр, и присяжные, словно марионетки, подняли руки. Результат был предрешён. — Виновна, — объявил Кингсли, и его улыбка растянулась, как шрам. Гермиона не сдержалась: — Вы все — трусы! Но её уже тащили прочь, к чёрной карете с решётками на окнах. *** Камера в Азкабане не была похожа на другие. Вместо сырых стен — гладкий камень, нагретый заклинанием. Вместо матраса на полу — узкая, но чистая кровать. Даже воздух здесь не был пропитан отчаянием — лёгкий аромат лаванды витал в пространстве, словно насмешка. "Для видимости", — понимала Гермиона. Ей оставили даже волшебную палочку — правда, заключённую в блокирующий футляр. На стене мерцал магический проектор, транслирующий «Пророк»: «Героиня войны проходит реабилитацию после нервного срыва». — Реабилитацию, — фыркнула Гермиона, сжимая край одеяла. Единственное окно — узкое, как бритвенная щель — показывало клочок неба. Иногда там пролетали чайки. "Рон наверняка рвёт на себе волосы. Гарри… Гарри попытается что-то предпринять". Но дни шли, а новости не менялись. *** Прогулки разрешали раз в неделю. Двор Азкабана напоминал колодец — высокие стены, затянутые лишайником, и небо, всегда затянутое тучами. — Ну-ну, если это не звёздная Грейнджер. Голос проскрипел, как несмазанная дверь. Беллатриса Лестрейндж стояла в тени, её чёрные волосы — некогда роскошные — теперь висели грязными прядями. Но глаза… Глаза горели. — Слышала, тебе тут по-особенному обслуживают, — она облизнула потрескавшиеся губы. — Небось, даже печенье приносят? Гермиона не ответила. — Ой, прости, — Беллатриса притворно ахнула. — Забыла, что грязнокровки любят молчать, когда их прижимают к стенке. Что-то щёлкнуло в сознании Гермионы. "Она знает. Она знает, что я не виновата". Но Беллатриса уже отошла, оставив после себя запах тления и обещание в воздухе. Двор Азкабана в тот день был особенно мрачен. Тусклый свет, пробивавшийся сквозь вечную пелену облаков, отбрасывал призрачные тени на стены, покрытые вековым мхом. Гермиона шла по замкнутому кругу, вдыхая солёный воздух, смешанный с запахом гнили и влажного камня. — Опять считаешь шаги, грязнокровка? Голос Беллатрисы прозвучал так близко, что Гермиона вздрогнула. Она даже не заметила, как та подкралась. — Может, уже вычислила, сколько их до свободы? — продолжила Лестрейндж, обходя её, как хищница. Её чёрные, спутанные волосы падали на лицо, но не скрывали дикого блеска в глазах. Гермиона стиснула зубы. — Если бы у меня был выбор, я бы предпочла считать шаги до твоей камеры. В противоположную сторону. Беллатриса рассмеялась — резко, почти истерично. — О, как ты забавна, когда злишься! — Она внезапно шагнула вперёд, схватив Гермиону за запястья. Её пальцы, несмотря на годы в заточении, были сильными, как стальные капканы. Гермиона попыталась вырваться, но Беллатриса лишь притянула её ближе. Их лица оказались в дюйме друг от друга. — Тебя всё равно скоро освободят, — прошептала Беллатриса, и её голос внезапно потерял привычную язвительность, став почти... нежным? Гермиона не успела ответить. Губы Беллатрисы прижались к её — жёстко, почти болезненно, но в этом не было ненависти. Было что-то другое. Что-то голодное. Её ладонь скользнула под тонкую тюремную робу, пальцы пробежали по рёбрам Гермионы, которые слишком явно проступали под кожей. — Ты исхудала, — пробормотала Беллатриса между поцелуями. Гермиона не знала, что её больше шокирует — сам поцелуй или то, что она отвечает на него. Но прежде чем она успела что-то понять, раздался грубый окрик: — Разойтись! Стражи, наконец заметив их, бросились вперёд, разнимая женщин. Беллатриса отошла с преувеличенной невинностью, но её глаза — тёмные, как бездонные колодцы — говорили обо всём без слов. — До следующего раза, Грейнджер, — бросила она через плечо, прежде чем её увели. Гермиона осталась стоять, касаясь пальцами своих губ. Они всё ещё горели. *** Тюремная тишина Азкабана была обманчива. Когда дверь камеры бесшумно отворилась, Гермиона мгновенно проснулась, но прежде чем она успела вскрикнуть, холодная ладонь плотно легла на её рот. "Тише, моя умная девочка," — прошептала Беллатриса, её голос звучал как шорох шёлка по голой коже. Лунный свет скользил по её острым скулам, делая глаза двумя бездонными колодцами. Гермиона почувствовала, как её тело отозвалось на этот голос предательской дрожью. Она должна была ненавидеть эту женщину. Должна была кричать. Но её губы сами разомкнулись под жадными устами Беллатрисы. Поцелуй был жестоким и сладким одновременно. Беллатриса кусала её губы, лизала нёбо, словно пыталась выпить всю её ярость. Её руки уже скользили под тонкой тюремной робой, исследуя каждую впадину между рёбер, каждый изгиб бедер. "Ты так исхудала," — прошептала она, и в её голосе прозвучало что-то, отдалённо напоминающее заботу. Но в следующее мгновение её пальцы уже кружили вокруг сосков Гермионы, заставляя их набухать от прикосновений. Гермиона выгнулась, когда влажные губы Беллатрисы опустились на её шею, оставляя пурпурные метки. Она хотела сопротивляться. Должна была. Но её тело предательски тянулось к этим прикосновениям. "Я знала, что под этой маской добродетели скрывается настоящая грешница," — Беллатриса дышала ей в ухо, пока её пальцы медленно скользили вниз, к дрожащему животу. Когда она коснулась самого сокровенного, Гермиона вскрикнула, впиваясь ногтями в её плечи. Беллатриса улыбнулась — медленно, как кошка, и ввела один палец, чувствуя, как внутренности Гермионы сжимаются вокруг него. "Какая ты... тесная," — она застонала, добавляя второй палец. Её движения были неторопливыми и безжалостными, каждый толчок заставлял Гермиону извиваться на простынях. Гермиона чувствовала, как жар разливается по всему телу. Её бёдра сами начали двигаться в такт этим толчкам. Мир сузился до пальцев Беллатрисы, до её горячего дыхания на своей коже. Когда волна накрыла её, Гермиона закричала, вцепившись в волосы Беллатрисы. Её тело выгнулось в дугу, а внутренности судорожно сжались вокруг пальцев, вытягивая каждую каплю удовольствия. Придя в себя, Гермиона протянула дрожащие руки к поясу Беллатрисы. Она хотела... должна была... Но Беллатриса поймала её запястья, прижимая к койке. "Нет-нет, моя грязнокровка," — она поцеловала её в лоб почти нежно. "Сегодня только для тебя." И прежде чем Гермиона успела что-то сказать, она исчезла, оставив только запах жасмина и смятые простыни. Дверь камеры тихо щёлкнула, как будто ничего и не было. Гермиона лежала, прикрыв глаза ладонью. Её тело всё ещё пульсировало, а на губах остался вкус Беллатрисы — горький, как полынь, и сладкий, как запретный мёд. Гермиона трижды пыталась подкупить охрану. Первый раз предложила галлеоны — охранник фыркнул: — Лестрейндж? Да за неё мне и сто лет жалованья не хватит! Второй раз попробовала шантаж (кое-что знала о его связях с контрабандистами драконьей крови). Охранник побледнел, но: — Да меня дементоры лучше выпьют! Третий раз сработало простое: — Она... моя родственница. По материнской линии. Охранник закатил глаза, но пропустил — видимо, решил, что семейные дрязги чистокровных ему не оплатят. Камера Беллатрисы оказалась удивительно... пустой. Гермиона замерла на пороге. Ни книг, ни личных вещей — лишь железная койка с тонким одеялом, жестяной санузел и стол с глубокими царапинами (будто кто-то точил когти). — Ну и дворец, — пробормотала она. На кровати шевельнулась тень. — Грейнджер? — голос Беллатрисы звучал хрипло от сна. — Или я сплю, или ты реально стоишь в моей камере в два часа ночи. Гермиона не ответила. В три шага она пересекла комнату и легла рядом, её пальцы уже тянулись к завязкам ночной рубашки Беллатрисы. — Я пришла отдать долг, — прошептала она, губы касались раковины уха. Шёлк рубашки соскользнул, обнажая пышные груди — бледные, с едва заметными голубыми венами. Беллатриса замерла. — Ты... — Тише. Гермиона опустила голову, её язык обвил сосок, заставив Беллатрису выгнуться. Одновременно её пальцы скользили вниз — по животу (шрамы от давних заклятий), к бедрам (дрожь), к краю простых хлопковых трусиков. — Ох, какие же они... мокрые, — Гермиона ухмыльнулась, дразня ткань. — Сними их, — Беллатриса выдавила сквозь зубы, её ногти впились в плечи Гермионы. Но та не спешила: — Проси красиво. Беллатриса зарычала и сама рванула трусики, разрывая швы. — Вот чёртова грязнокровка! Гермиона рассмеялась — и тут же вонзила два пальца внутрь, перекрывая ругань стоном. *** После той ночи Гермиона старательно избегала смотреть в сторону Беллатрисы. Вместо этого она целыми днями чертила на стенах камеры календарь и писала письма Гарри и Рону, требуя ответа — когда же её наконец выпустят из этого абсурда? Но ответы приходили туманные: "Мы работаем над этим" "Кингсли упёрся" "Нужны доказательства" — Чёртовы мужчины! — Гермиона скомкала очередное письмо и швырнула его в угол. На очередной прогулке её терпение лопнуло. — А-а-а-а! — она пнула камень с такой силой, что тот отлетел к стене, оставив вмятину. Но победа была пирровой — острая боль пронзила стопу. — Блин! Гермиона присела на корточки, снимая кроссовок и носок. Уже расплывался синяк — фиолетовый, как чернила, с оттенками голубого по краям. — Идиотка... — прошептала она себе, но тут же замолчала, почувствовав взгляд. Беллатриса стояла в десяти шагах, окружённая другими заключёнными. Но в отличие от прошлых разов, её глаза скользили по Гермионе без интереса — будто та была просто ещё одной тенью в сером мире Азкабана. — Секс без обязательств, — фыркнула Гермиона, снова натягивая носок. Но почему-то эти слова оставили во рту горький привкус. Той ночью она ворочалась на койке. Вспоминала, как пальцы Беллатрисы оставляли следы на её коже. Как её голос звучал, когда она теряла контроль... — Чёрт! Гермиона накрыла лицо подушкой. "Она просто использовала тебя. Развлечение для скучающей чистокровки". Но тогда почему она сейчас чувствовала себя... брошенной? Прошли недели. На прогулках они больше не пересекались взглядами. В столовой садились в противоположных концах. Даже в душевых Гермиона поворачивалась спиной, если случайно замечала знакомый силуэт. "Секс без обязательств", — повторяла она себе, сжимая зубы. Но по ночам... По ночам её тело предавало её. Гермиона ворочалась на узкой койке, простыни спутались между ног. Во сне она снова чувствовала те пальцы — длинные, с острыми ногтями, — которые когда-то исследовали её так уверенно. "Я хотела её..." Признание, вырвавшееся из самых тёмных уголков сознания, заставило её проснуться с внезапной дрожью. И тут она поняла — она не одна. Кровать прогнулась под новым весом. Холодные пальцы скользнули по её бёдрам, грубо раздвигая их. — Белл... — её голос сорвался, когда зубы впились в шею. Беллатриса не говорила ни слова. Её рука резко опустилась между ног Гермионы — и два пальца вошли сразу, глубоко, без прелюдий. — А-а-а! — Гермиона выгнулась, впиваясь ногтями в матрас. Никакой нежности. Никаких игр. Только яростный ритм, заставляющий её кричать в подушку. — Ты... ты... — она пыталась говорить, но пальцы Беллатрисы изгибались внутри, нажимая ту самую точку. Гермиона кончила с рыком, кусая свою же ладонь, чтобы не закричать слишком громко. Её тело содрогалось, обливаясь потом, а Беллатриса... Беллатриса смотрела. Её глаза — чёрные, как сам Азкабан, — не отрывались от лица Гермионы, будто запоминая каждую судорогу, каждый вздох. И вдруг... Она наклонилась и слизала капли с её внутренней стороны бедра, не сводя глаз с Гермионы. — Вкусно, — прошептала она. И исчезла так же тихо, как появилась. Солнце в тот день было неестественно ярким для Азкабана — слепящим, как насмешка. Гермиона щурилась, шагая по тюремному двору, когда тень резко перекрыла свет. Беллатриса стояла перед ней, её пальцы впились в запястья Гермионы с такой силой, что останутся синяки. — Твой Поттер тут, — она выдохнула эти слова, будто проклятие. — С бумагами, с печатями... Настаивает на твоём освобождении. Гермиона почувствовала, как что-то холодное сжалось у неё внутри. — Я... — Можешь забыть наши ночи, — Беллатриса оскалилась, но её глаза — чёрные, бездонные — горели странным огнём. Гермиона резко сжала её руки в ответ: — Я не забуду. Смех Беллатрисы прозвучал как скрежет металла. — Прекрати, грязнокровка. Неужели ты и правда думала, что нужна мне? Она приблизила лицо так близко, что Гермиона почувствовала на губах её дыхание — горькое, как полынь. — Ты была просто... развлечением. Чтобы скрасить скуку. И оттолкнула её. Гермиона стояла, сжимая кулаки, пока Беллатриса уходила — её силуэт растворялся в солнечном мареве, будто её и не было. Бумага с печатью Министерства дрожала в руках Гермионы. Месяц споров, угроз и унижений — и вот она стоит перед тяжёлой дверью с надписью "Изолятор №9". Охранник щёлкнул замками: — Пятнадцать минут. И без магии. Камера была хуже, чем она помнила — сырые стены, запах плесени. И она. Беллатриса сидела на койке, спиной к двери, её чёрные кудри — некогда роскошные — теперь висели тусклыми прядями. Но когда она обернулась... — Грязнокровка, — её губы искривились в подобии улыбки. — Пришла попрощаться? Гермиона вдохнула резче. — Я... — голос предательски дрогнул. Она протянула конверт. — Прочти. Беллатриса взяла письмо, пальцы слегка дрожали. Развернула. Прочла первую строчку — и рассмеялась. — "Дорогая Белла"? — она подняла глаза, и в них плескалась ярость. — Ты серьёзно? — Я добилась пересмотра твоего дела, — быстро сказала Гермиона. — Есть шанс сократить срок, если... — Если я стану хорошей девочкой? — Беллатриса встала, шагнула вперёд. Цепи на её запястьях звякнули. — Ты правда думаешь, что я променяю свою злость на твоё жалкое... Она не закончила. Резко схватила Гермиону за подбородок. — ...Сострадание? Гермиона не отстранилась. — Я думаю, — она выдохнула, — что ты боишься выйти отсюда. Потому что там я — а здесь ты всё ещё Королева Тьмы. Цепи грохнули, когда Беллатриса отпрянула, будто обожжённая. — Время вышло! — прокричал охранник. Беллатриса скомкала письмо, швырнула его Гермионе в лицо. — Убирайся. Но когда дверь захлопнулась, Гермиона увидела — на секунду — как та подняла смятый лист с пола... *** Черновик, найденный под матрасом в камере №9: "Грязнокровка, Твоё письмо пахло розовой туалетной водой и глупостью. Ты действительно думаешь, что я стану тратить чернила, чтобы описать, как бы сломала тебя на твоём же дурацком рабочем столе в Министерстве? Ты просишь "почувствовать мои пальцы"? Они помнят твою дрожь. Помнят, как ты кусала подушку, чтобы не кричать. И знаешь что? Я не дам тебе этого снова. Потому что письма — для влюблённых девочек. А мы с тобой — нечто грязнее. И когда (не "если") я выберусь отсюда, ты узнаешь это на собственном теле. Жди. И бойся. — Б." Тюремный коридор Азкабана огласился лязгом замков. Гермиона вошла в камеру с таким видом, будто шла не на свидание, а на поле боя. Беллатриса стояла у стены, руки в кандалах, но осанка всё ещё выдавала в ней королеву. Её чёрные глаза расширились, когда Гермиона, не сказав ни слова, резко приподняла тюремную робу. — Грязнокровка, ты... — Заткнись, — прошептала Гермиона, прежде чем губы сомкнулись на её соске. Тело Беллатрисы вздрогнуло — соски были твёрдыми, как леденец, а кожа под пальцами Гермионы покрылась мурашками. — Я должна была тебя снова почувствовать, — Гермиона дышала горячо между поцелуями, её пальцы уже скользили вниз, к краю трусиков. Беллатриса зарычала, но её бёдра сами потянулись навстречу. — Хорошо... возьми меня, грязь... Гермиона не заставила себя ждать. Её пальцы впились в клитор Беллатрисы с яростью, которую та копила месяцами. — Ты помнишь? — она вонзила три пальца сразу, чувствуя, как внутренности Беллатрисы сжимаются вокруг них. — Помнишь, как мы горели? Беллатриса выгнулась, её крик разнёсся по камере. — Да... чёрт... да! Гермиона скручивала пальцы внутри, наблюдая, как лицо Беллатрисы искажается от наслаждения. — Это моё, — прошептала она. — Ты моя. И когда Беллатриса кончила, впившись зубами в её плечо, Гермиона знала — ни одна из них больше не сможет делать вид, что ничего не было.