Immersion in deep flow

      Он никогда ни о чем не жалел. Можно даже сказать, что это было чем-то навроде кредо: не жалеть, не отчаиваться, не жаловаться.              По крайней мере, в этой жизни.       Этой новой жизни… А была другая? Была, но так давно, что он почти забыл о ней.       За окном шелестел бамбук. Его тонкие листья изгибались, колыхаясь, и сияли в лучах заходящего солнца. В воздухе пахло весной. Эти теплые, греющие лучи, и переливы птичьих голосов, и зелень, молодая, насыщенно-яркая, и тихий отзвук капель прошедшего чуть раньше дождя, медленно срывающихся с крыши — так хотелось ко всему прикоснуться, ощутить кожей жизнь, новую, еще такую хрупкую…       Он остановился прежде, чем пальцы коснулись оконной рамы, отдернул руку, как от огня.       Сквозь шелест бамбуковой рощи послышались шаги. Кто-то ступил на порог. Дверь в этом доме никогда не запиралась. В помещение потянуло запахом свежей травы. Ему не требовалось оборачиваться, чтобы узнать, кто пришел, ведь только один человек мог так легко зайти сюда, как к себе домой.       — Учитель, я дома!       Его ученик. И его погибель.       — Бинхэ, — глухо откликнулся он, поднимая взгляд на молодого человека. Тот лучился редкостным довольством, и от его улыбки Шэнь Цинцю сделалось дурно.       — Вы представляете, учитель, я сейчас встретил главу школы, — от этих слов ученика Шэнь Цинцю почувствовал, как собственное сердце ушло в пятки. Улыбка на лице Бинхэ перерастала в ухмылку. — Он так желает повидаться с Вами… Может, выйдете к нему?       — Нет, — преодолевая обуревающий его ужас, ответил мужчина. — Бинхэ только вернулся, как я могу оставить моего любимого ученика.       Ло Бинхэ довольно хмыкнул и двинулся к коридору.       — Я приму ванну, а после сразу позабочусь о Вас, учитель. Ведь Вы так любите своего нерадивого ученика. Этот ученик не может оставить это без внимания.       Как только молодой человек скрылся в глубине дома, Шэнь Цинцю облегченно выдохнул.       «Надеюсь, Юэ Циньюань ограничился словами и был предельно вежлив, — перебирая пальцами края ханьфу, думал он. — А если нет, надеюсь, он предупредил Му Цинфана, куда и зачем направляется, и сейчас уже не умирает…»       Он не знает, насколько давно не виделся с Циньюанем. Последняя их встреча была именно тогда, во время инцидента с хребтом Майгу. С тех пор прошло уже…       «Сколько же прошло лет? — мужчина вернулся к окну и тоскливо взглянул на медленно колыхающиеся стебли. — Я даже этого не знаю. Я не знаю, сколько лет я здесь…»       Эта мысль должна была напугать его, но вместо этого вызывала лишь глухую тоску и… смирение? Однако, даже проведя взаперти столько времени, что счет его давно перестал иметь какое-либо значение, он по-прежнему не испытывал отчаяния.       «Что ж, по крайней мере, пока я здесь, пока следую правилам, он будет доволен…»       Недовольство ученика — бывшего ученика — пугало больше, чем можно было вообразить. Тот, кого он уже успел окрестить когда-то Бин-мэй, плаксой, истеричкой и девичьим сердцем, оказался совсем не таким, как представлялось его учителю.       Манипуляции? Нет, что вы.       Прямые угрозы.       Он мог делать все, что ему заблагорассудится, но, если только он ступит за пределы бамбуковой хижины, Бинхэ будет разочарован. Встретится с кем-то, и Бинхэ будет расстроен. Покинет пик Цинцзин — Бинхэ будет в ярости.       Стоит также упомянуть, что Бинхэ прекрасно понимал, что ценность своих здоровья и жизни, как бы ни ужасался Шэнь Цинцю, как бы он ни вздыхал и ни жаловался, для учителя значат гораздо меньше, чем чужие здоровье и жизнь. И потому в наказание калечить его самого было напрочь лишено смысла, но вот других…       Когда, на следующий день после тех событий, он, едва держась на ногах, вышел из бамбуковой хижины к Лю Цингэ, Бинхэ рядом не было. Цингэ пришел к вечеру, когда солнце склонилось к горизонту и уже подсвечивало перистые облака нежно-лиловым. Он аккуратно постучал, ровно три раза, и ровным голосом позвал:       — Шэнь Цинцю, это я, не мог бы ты выйти?       Цинцю долго не думал, он бы и выбежал, заслышав знакомый голос, если б мог. После произошедшего он не находил себе места от волнения за него и Юэ Циньюаня, и, если Лю Цингэ пришел сюда, то по крайней мере он жив и здоров как минимум настолько, чтобы сюда явиться.       Лорд Байчжань выглядел полностью здоровым, и от его вида на душе стало многократно легче.       — Лю-шиди, я так рад, что ты в порядке! Как глава школы?       — Приходит в себя, — как и всегда, Лю Цингэ не блистал многословием. — Пойдем.       Шэнь Цинцю дураком не был. Он прекрасно понимал, куда тот его зовет. Но, разрушая все планы своего товарища по оружию, он медленным прогулочным шагом двинулся к беседке, где с комфортом расположился и знаком предложил сесть своему гостю. Лю Цингэ нахмурился, но сел напротив.       — Шиди, я знаю, что ты хотел сделать, но эта идея провальна с самого начала, — после небольшой паузы начал Цинцю. — Я прошу тебя: возвращайся к себе, живи спокойно, пусть все живут спокойно, просто забудьте…       — Просто забыть?! — перебил его собеседник, ударяя кулаком по столу. — Шэнь Цинцю, что ты себе думаешь? Ты, что же, полагаешь, что я смогу так вот запросто забыть о твоем существовании и жить припеваючи, пока ты здесь с этим монстром?!       — Придется. Нечего капризничать, как ребенок, ничего он мне не сделает, — хотел бы сказать он. Но осекся, не произнеся ни слова, едва подняв взгляд от столешницы.       Гордый и своенравный лорд пика Байчжань выглядел поистине жалко. Темные, обычно холодные, глаза сейчас покраснели и неотрывно смотрели на него, мелко, почти незаметно дрожала нижняя губа, и Шэнь Цинцю понял: тот из последних сил старается удержать слезы, потому что этот гордец перед ним не был готов плакать. Это вовсе не было чем-то удивительным, ведь Лю Цингэ в целом был из тех, кто никогда и никому не покажет своей слабости, даже на смертном одре. Но почему из-за него, не из-за кого-нибудь, а из-за Шэнь Цинцю, он находился в таком состоянии? Неужели он важен?..       — Шиди, — тяжело вздохнув, Цинцю накрыл ладонь мужчины своей и заговорил самым успокаивающим тоном, на который только был способен. — Я не хотел своими словами назвать тебя бессердечным. Пойми правильно: пока я здесь, пока я не сопротивляюсь, он не станет вредить никому из вас, и для меня этого более, чем достаточно. Я не смогу жить спокойно, разменяв свою свободу на чью-либо жизнь, тем более твою. К тому же, это я воспитал его, с меня и спрос, понимаешь? Я не хочу, чтобы кто-то жертвовал ради меня, особенно ты и глава Юэ.       — Но при этом жертвуешь собой, — голос Лю Цингэ дрогнул, и он опустил голову, спрятав глаза.       — Пусть так, — согласился Шэнь. — Но ради этого я готов отдать куда больше, чем собственную свободу.       Повисла тяжелая тишина. Несколько минут они оба молчали, и Шэнь Цинцю не мог понять, о чем думает мужчина напротив, но тот больше не возражал, не спорил с ним, и он решил, что они пришли к пониманию. Пока не услышал рваный выдох.       — Шэнь-шисюн, я правда не смогу принять эту жертву.       Лю Цингэ плакал. Тихо, скупо, едва ли кто-то со стороны заметил бы, и Шэнь Цинцю не понимал, как они к этому пришли. Почему, с чего бы Лю Цингэ жалеть его? Почему теперь, почему сейчас впервые за годы их знакомства он обратился к нему, признавая старшинство и их связь, как лордов, если раньше никогда не обращался к нему иначе, кроме как по полному имени?       — Лю-шиди, я… — он хотел что-то сказать, как-то утешить, но абсолютно не понимал, что должен делать в данной ситуации. Благо, Лю Цингэ никогда не был слезливым мальчиком, который нуждался в носовом платке.       — Шисюн, не волнуйся обо мне, — прервал краткую тишину он и осторожно двинул пальцами вверх, чтобы они переплелись с пальцами Цинцю. — Ответь мне, пожалуйста: если бы ты был свободен… у нас был бы шанс?       В голове Шэнь Цинцю звонил набат.       «Что? Хотите сказать, он… Он сейчас спрашивает, могли ли бы мы при ином раскладе стать парой?! Лю Цингэ питает ко мне любовный интерес?! Еблядская хуеблядь, он?! — когда первый шок схлынул, на душе стало тяжело. — Вообще-то, я и сам не лучше. Я никогда не смотрел на себя с точки зрения такой любви, но… мне кажется, или пол не имеет значения? Он — один из немногих, кому я действительно доверяю, и, если подумать, он стал по-настоящему…»       — Знаешь, шиди… Этот шисюн никогда не думал о себе, как об обрезанном рукаве, но… я думаю, что да, это было бы возможно, при иных обстоятельствах. Ты дорог мне, — он прикусил нижнюю губу и впервые почувствовал настолько яркую горечь обиды на свою жизнь. — Но что теперь об этом говорить…       Лю Цингэ поднялся. Теперь он снова был похож на того лорда Байчжань, которого знал Шэнь Цинцю. Собранный, гордый, спокойный. Но взгляд непривычно теплый, и Цинцю знал: это тепло для него, ни для кого другого.       — Я все равно найду способ, — уверенно заявил он. — Не важно, сколько это займет времени: день, месяц, год, однажды я заберу тебя отсюда. И позабочусь, чтобы он никогда не смог причинить тебе зла.       — Спасибо тебе, шиди. Я подожду, сколько нужно, — Шэнь Цинцю горько улыбнулся. — Но я прошу тебя: будь осторожен и не приходи, если не будешь уверен, что он не заметит.       Лю Цингэ ушел. И через полчаса вернулся Ло Бинхэ.       — Я так расстроен, — сказал тогда ему Бинхэ таким тоном, будто вот-вот заплачет. — Я так стараюсь ради учителя, но ему все еще важнее этот мусор… Но если я приберусь, учитель ведь не сможет больше посвящать себя кому-то, кроме меня, верно?       Шэнь Цинцю эти слова повергли в трепетный ужас.       На следующий день на пике Байчжань не осталось ни одного адепта с целыми костями, включая лорда.       Из-за одного разговора, всего из-за нескольких минут диалога с шиди, тот был избит до полусмерти вместе со всеми своими адептами, и избежал смерти только для того, чтобы сделать груз совести, безнадежности, отчаяния и смирения на плечах Цинцю неподъемным, чтобы тот даже в самых смелых мечтах не смог позволить себе помыслить покинуть не только свой собственный пик, но даже дом.       С тех пор он больше не выходил. Он мог только смотреть из окна, как сменяются дни, времена года, как время утекает сквозь пальцы, и ничего не смел с этим сделать. Он даже не знал, сколько прошло лет с их шиди последней встречи.       Они, конечно, еще видели друг друга — Лю Цингэ не перестал приходить к нему, но Шэнь больше не переступал порога. Они не прикасались друг к другу, не разговаривали, зачастую даже не смотрели друг на друга открыто и держали дистанцию в несколько метров. Лю Цингэ продолжал приходить, сколько бы он ни просил его едва слышимым шепотом, одними губами:       «Пожалуйста, не приходи больше, не подвергай опасности себя и своих учеников.»       Он приходил увидеть, убедиться, что его шисюн еще жив, предложить уйти, найти силу, которая сможет противостоять Ло Бинхэ, и, если тот был здесь, бросить ему вызов. Снова. И снова. И снова.       Шэнь Цинцю не знал, сколько раз он видел их схватки, сколько раз слышал звон мечей. Он не знал, сколько раз, сквозь преграды и расстояния, долетали до него треск костей и обессиленные стоны боли, сколько раз Лю Цингэ падал навзничь у него на глазах, находясь на грани жизни и смерти, и сколько раз его вышвыривал за пределы пика Ло Бинхэ. Он потерял счет давным давно. Но никогда он не мог оторвать взгляда и перестать слушать. Потому что знал: Лю Цингэ приходил и будет приходить за ним, даже если сам понимает, что не сможет победить, хотя бы чтобы дать знать Цинцю: «Видишь, я жив. В прошлый раз я не умер, и в этот не умру. Ты мне нужен, я тебя помню, и я сражаюсь за тебя».       Цингэ никогда не был многословным, выражение эмоций посредством разговора не было его сильной стороной, наоборот, слабейшей. Но он всегда компенсировал этот недостаток другим существенным достоинством: он не говорил, да, но он делал, и Шэнь Цинцю знал это, пожалуй, лучше, чем кто бы то ни было. И, каждый раз, когда на его глазах его шиди страдал от рук его ученика, что-то внутри него разрывалось на мелкие ошметки.       Тогда, почему он не сопротивлялся с самого начала? Почему не отсек все попытки в дальнейшем? Почему не ушел, не притворился мертвым — ведь уже поступал так однажды, почему-почему-почему-почему…       Не хватило храбрости? Решительности? Способностей?       «Малый двигатель сюжета»... Кто знал, что за ним прячется? Но незнание, тем не менее, не оправдывает его, нисколько не оправдывает. Он мог избрать другой путь, и никогда не оказался бы в таком плачевном положении.       Теперь ему было, о чем сожалеть.       Так ему казалось.       Послышался ровный стук в дверь. Три раза. И все внутри сжалось от леденящего страха.       — Шэнь-шисюн, Лю-шиди пришел, чтобы забрать тебя.       Такой знакомый, казалось, уже забытый голос, но мгновенно признанный. И сломавший шаткое равновесие.       Лю Цингэ, несмотря на всю свою силу, еще ни разу не смог победить Ло Бинхэ, он просто ему не ровня. И, если Бинхэ будет действительно заинтересован в сражении, Лю Цингэ наверняка погибнет. Но Лю Цингэ обещал найти выход из положения, и что, если он все же нашел его?       Шэнь Цинцю не хотел проверять. Он мог поставить на кон свою жизнь, ее не жалко, но жизнь Лю Цингэ имела совсем иную ценность.       «Хотел бы я, чтобы ты забыл меня, — с тоской подумал он. — Нашел себе кого-то, ради кого не пришлось бы тратить годы жизни в пустую и рисковать ей, кого-то умнее, кто раньше бы понял твои чувства, ответил бы на них, пока не было слишком поздно…»       — Шиди, я прошу тебя, уходи, — на грани слышимости прошептал Цинцю в дверь, зная, что его услышат. — Я не хочу смотреть, как ты погибаешь, прошу тебя…       — Пусть выходит, — решительно ответили за дверью. — На этот раз я не проиграю. Я заберу тебя, и даже сам Дьявол не сможет меня остановить, а если и так, то лучше я умру, пытаясь, чем не попытаюсь вовсе.       Шэнь Цинцю тихо проскулил от безысходности, открывая дверь.       Все те же темные глаза, лучащиеся теплом. Белые одежды с серебряной оторочкой, черные, как смоль, волосы, собранные в конский хвост, и маленькая, едва заметная родинка. До этого дня Шэнь Цинцю казалось, что он едва ли помнит лицо этого человека, но каждая черта отзывалась внутри, и больше всего сейчас хотелось прикоснуться, убедиться в реальности. Живой. Пришел. Не забыл.       Как бы сильно он ни стремился отослать Лю Цингэ обратно на Байчжань, как бы ни уговаривал не приходить, не рисковать жизнью, и как бы сильно ни боялся его смерти, в глубине души он тосковал, и ему очень хотелось видеться с ним, говорить, смеяться, прикасаться, и даже…       — Ты пришел.       — Я пришел, — легкая улыбка краем губ, и чувство облегчения, затопившее нутро. Однако, было оно не долгим. Позади послышались глухие шаги.       — Как же так, — голос, полный слез, отрезвил Шэнь Цинцю в одно мгновение. — Неужели учителю больше не нужен этот ученик?       Он знал, что это — спектакль, и через мгновение Ло Бинхэ будет обуревать ярость. Знал, что это притворство, не более, но почему-то не чувствовал того же всепоглощающего страха, что и обычно. Может быть, он просто устал бояться?       — Бинхэ, плакать вовсе не обязательно, — спокойно ответил Шэнь Цинцю. — Этот учитель провел с тобой поистине много лет, и хотел бы наконец-то начать жить для себя, со своим любимым человеком…       — Учитель меня не любит?       — Любовь бывает разная, Бинхэ, — даже если это будет последним, что он объяснит своему ученику, он должен попытаться. — Твоя мать тоже любила тебя, верно? Но она не ложилась с тобой в одну постель, разве не так? — Ло Бинхэ понурил голову, и он тяжело вздохнул. — Вот и я люблю тебя, как ученика, да даже как сына… И прошу: не мучай ни меня, ни своего шишу.       Рука Ло Бинхэ потянулась к Цинцю, и Лю Цингэ хотел было достать меч из ножен, но тот лишь едва ощутимо ухватился за рукав, не притягивая к себе.       — Тогда я прошу учителя уйти и не держать зла на этого ученика.       Шэнь Цинцю невольно улыбнулся и потрепал ученика по волосам.       — Хорошо, не стану, но и ты не печалься, — он легонько погладил вихрастую голову и повернулся к замершему в боевой готовности Лю Цингэ. — Пойдем, шиди?       Все, что оставалось Цингэ, — молча кивнуть, поскольку осознать происходящее получилось бы едва ли. Выйдя из бамбуковой хижины, он, не отпуская Шэнь Цинцю ни на мгновение, призвал Чэнлуань и поднялся в небо.       Шэнь Цинцю пребывал в трепетном восторге. Он не видел открытого неба годами, десятилетиями, прозябая в заключении в собственном доме, и сейчас каждое легкое дуновение ветерка, каждый истонченный луч заходящего солнца, — все было для него самым драгоценным подарком, но еще ценнее — рука, крепко, но очень аккуратно прижимающая к себе, гарантирующая безопасность, надежная, будто высеченная из гранита.       — Лю-шиди, — позвал он, и темный взгляд тут же переключился с горизонта на его лицо. Разница в росте у них практически отсутствовала: Лю Цингэ был выше лишь на пару сантиметров, и в таком положении расстояние между их лицами оказалось ничтожно мало. Теперь он мог в деталях рассмотреть абсолютно все. Родинку прямо под левым глазом, такую миниатюрную, радужку, безусловно темную, но вовсе не черную, нет, — в глубине можно было увидеть тонкие полосы зелены. Или это отражение его собственных одежд? Шэнь Цинцю протянул руку и осторожно, словно боясь, что тот отскочит, положил ее на щеку мужчины, поглаживая. — Этот шисюн готов ответить на твои чувства.       Утонченное лицо сурового лорда пика Байчжань в ту же секунду залилось краской. На долю мгновения он отвел взгляд, делая вид, что оценивает расстояние до точки назначения, но Шэнь знал — несмотря на всю свою грозность, этот мужчина был крайне стеснительным, и если такой краткий миг без прямого контакта взглядом мог помочь ему побороть стыдливость перед проявлением чувств, то он нисколько не против.       Ему еще никогда не было настолько хорошо и спокойно. Легкий ветерок. Угасающий свет заходящего солнца. Подсвеченные, розовато-оранжевые облака. Теплые, нежные руки на его спине, ровная, горячая кожа под его собственными пальцами, и прохладные, но поразительно мягкие губы с горячим дыханием, и мир терял значение, как и все, что в нем происходит. После стольких лет представлений и размышлений, после смирения, что он никогда этого не получит, поцелуй оказался настолько пьяняще сладок, что голова кружилась, а все мысли, роящиеся в ней до этого момента, исчезли.       Шэнь Цинцю давно понял, что полюбил этого замкнутого, сурового человека — у него было много времени, чтобы это осознать, принять и осмыслить. За все эти годы не было ни дня, чтобы он не вспомнил последнюю их встречу, последний разговор. Сколько бы раз Лю Цингэ ни приходил на пик Цинцзин, Шэнь Цинцю не переставал молчаливо наблюдать. Поначалу его беспокойство не имело любовного характера, но с течением времени он пришел к иному. Это не благодарность за память о нем. Не переживание о друге и товарище. Это тревога за любимого человека, который рискует собой лишь ради того, чтобы дать о себе весточку, ведь прекрасно осознает, что с таким противником он не справится. И любовь, которую испытывает к нему этот несгибаемый человек, вряд ли возможно оценить, более того: он искренне сомневался, что кто-либо еще способен так беззаветно любить другого.       Он сильнее обхватил руками лицо мужчины, и едва ли не задыхаясь от радости, принялся покрывать мелкими поцелуями сначала уголки губ, еще влажных, хранивших уже испытанное тепло, потом подбородок, ровный нос, за ним веки, виски, лоб, пока не выдохся. Он чувствовал себя настолько бессовестно и бесконечно счастливым, что даже выражение шока на зацелованном им лице не смутило его. Он открыто смеялся.       — Я люблю тебя! Я так сильно люблю тебя!       Лю Цингэ улыбнулся.       — Я тоже тебя люблю.       Они ступили на землю, когда было уже почти темно. Пик Байчжань сильно отличался от его, Шэнь Цинцю, пика Цинцзин, поэтому тот просто следовал за хозяином этих земель, не уделяя внимание дороге, но сосредоточенно глядя на своего провожатого. Отводить от него взгляд совершенно не хотелось: внутри горело желание наверстать все, что они упустили за столь долгое время, согреть этого мужчину теплом любви, заботы и нежности. Ему безумно хотелось пройти вместе каждую тропинку, встретить каждый закат и каждый рассвет, и никогда не оставлять его так, как он сделал много лет назад, никогда не причинять ему такой боли. Хотел лечить его, когда он заболеет, хотел помогать ему в делах, хотел ругаться с ним из-за того, какие зажечь благовония и все, что только может дать жизнь. Его настолько затянули мысли о будущем, что он не заметил, как Лю Цингэ остановился.       Они стояли перед небольшим домом, утопающим среди молодого бамбука. Шэнь Цинцю почувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он несильно сжал чужую ладонь в своей руке, без слов намекая на пояснение. Лю Цингэ тихо вздохнул.       — Я посадил его после нашей последней встречи. Подумал, тебе понравится.       — Ты знаешь, что он означает? — спросил Цинцю, поднимаясь на порог. Лю Цингэ отрицательно покачал головой — он никогда не увлекался символизмом цветов или растений, да и в ботанике не был силен: даже этот бамбук, что он садил, чуть было не погиб несколько раз. — Говорят, бамбук дает силы пройти через любые невзгоды, не потеряв ничего. Он олицетворяет преданность, Лю-шиди, такую, как твоя. Спасибо.       — Не благодари меня, — нахмурился Лю Цингэ. — Это не то, что стоит благодарности. Пойдем в дом.       — Хорошо.       Внутри было уютно. Без излишеств, но гармонично, и Шэнь Цинцю это нравилось. Он медленно обходил гостиную, пока Лю Цингэ зажигал свечи. Постепенно все вокруг объял теплый приглушенный свет.       — У меня не было нужды в большом количестве комнат, поэтому… Можешь занять спальню, а я посплю здесь. Если, конечно, тебе это подходит, — предложил он, подходя ближе. Шэнь Цинцю посмотрел на него, как на абсолютного идиота.       — Лю-шиди, скажи, пожалуйста, я пришел в твой дом, чтобы выселить тебя из спальни? — иронично спросил мужчина, укоризненно глядя на собеседника. — Никаких «а я посплю здесь». Если ты будешь тут спать, то и я тоже, — после этого безапелляционного заявления возразить Лю Цингэ было нечего.       Шэнь Цинцю рухнул на постель, так и не выпустив из рук Лю Цингэ, тем самым заставив упасть и его. Они впервые находились в такой близости и такое долгое время. Цинцю немного переместился, обнимая любимого человека и устраивая голову на его макушке. На шее ощущалось чужое дыхание. Кажется, он мог бы всю жизнь провести в таком положении. Удобно. Комфортно. Безопасно. Лю Цингэ робко обнял его и, не получив отказа, прижался сильнее.       — Я скучал по тебе, — тихо произнес Шэнь Цинцю. Лю Цингэ вновь покраснел и спрятал лицо в складках его ханьфу, нечленораздельно пробурчав «Я тоже». Что за неловкий человек! Но эта черта характера одновременно казалась Шэнь Цинцю очень милой. Ведь кто бы мог подумать, что великий бог войны так легко смущается. Помнится, одна из скабрезных загадок школы Цанцюн состояла в том, не был ли лорд Байчжань импотентом, ведь за годы жизни здесь он не был замечен в отношениях ни единого раза. Но вот разгадка: оказалось, он неровно дышит к тому, кого на хребте Цанцюн было и не застать, и сейчас, лежа с ним в постели так, что между ними не находилось и дюйма пространства, Шэнь Цинцю был готов дать точный ответ на мучивший всех вопрос: импотентом лорд Байчжань однозначно не был. Да и он отнюдь не был против. Когда Цинцю зашел в дом, для него все было очевидно, даже раньше — едва он покинул бамбуковую хижину рука об руку со своим живым и здоровым шиди. Но тот в свою очередь молчал. Быть может, дело в смущении, ведь ему тяжело даются выражения эмоций и желаний, особенно такого толка, как можно заметить, а, может, Лю Цингэ и вовсе не знал ничего об этой стороне жизни и игнорировал ее. В конце концов, гадать можно бесконечно. Но как спросить об этом, Шэнь Цинцю не представлял, а потому решил, что мудрить не будет. Честность — залог успеха. — Шиди, мне кажется, что между нами нужно еще кое-что решить. Я чувствую, насколько ты по мне соскучился, но ты сам молчишь о своем желании, скажи мне: ты стесняешься в силу характера обстоятельств или, может быть, в силу малого количества опыта в этой сфере?       Лю Цингэ склонил голову и сильнее вжал горящее лицо в ткань одежды. Цинцю и не ждал, что тот ответит, тем более сразу, он слишком хорошо знал этого человека. Но он никак не ожидал, что мужчина, поборов стыдливость, пробормочет в него:       — Я не хочу на тебя давить. Ты не умеешь отказывать. Не хочу быть, как он.       Шэнь Цинцю шокировано смотрел на него. Сказанное медленно усваивалось, вызывая бурю эмоций.       «Подождите, то есть, он попросту не хочет доставлять мне неудовольствие?.. Лю-шиди, ты святой?»       — Шиди, ты никогда и не смог бы стать таким, — решительно ответил он. — Прошу тебя, отныне давай будем предельно честны друг с другом. Если ты хочешь чего-то — говори об этом. Что-то не нравится — скажи мне. Я обещаю поступать таким же образом. Хорошо? — Лю Цингэ коротко кивнул, не отнимая лица от его груди. — Вот и замечательно. А теперь скажи мне, чего ты хотел бы?       Ткань на его плечах натянулась. Безусловно, такому человеку, как Лю Цингэ, было сложно перестроиться на откровенность за какие-то жалкие секунды, тут целая жизнь потребуется, чтобы привыкнуть. Цинцю не ждал быстрой победы, но он по крайней мере заложил фундамент, и постепенно на этом фундаменте выстроится дом из доверия и открытости.       — Я… я хотел бы… быть с тобой, — запинаясь, выговорил он, а после, резко поднял голову и изменился в лице. — Черт бы с этим стыдом! Просто возьми меня, вот чего я хочу!       Шэнь Цинцю в который раз за этот вечер мысленно подбирал челюсть.       «Гордый лорд пика Байчжань хочет, чтобы его выебали? Что происходит?.. Нет, мне это, конечно, нравится — кому не понравится, если любимый человек так безоговорочно доверяется тебе, да и потом: когда такой красавчик, как Лю Цингэ, предлагает себя, тут и у заядлого натурала встанет, но с чего бы вдруг такая позиция, откуда у его желания такая форма?» — мысли панически пролетали в голове, и он абсолютно не представлял, что ему делать.       — Шиди, ты уверен, что… это твое желание? Не наоборот?       — Я — не он, — напомнил Лю Цингэ.       Шэнь Цинцю оставалось только улыбнуться.       — Да. Ты ни капли не похож на него.       Они потянулись друг к другу одновременно, стремясь оказаться ближе, настолько ближе, насколько это возможно, и в этом клубке серебра и зелени было уже не разобрать, где чьи руки и кто первый потянул за пояс. Лю Цингэ с особым рвением вытолкал ногой свалявшиеся в ком одежды с постели, чем заставил партнера рассмеяться. Зацеловывая нахмуренные брови, он улыбался, не в силах перестать думать о том, как же сильно ему повезло и какой же этот человек родной для него. Шэнь Цинцю так хотел подарить ему все, все, что только мог, хотел стать частью его или сделать его частью себя, и защищать, заботиться, прикасаться, прикасаться, прикасаться…       Кожа под пальцами оказалась на удивление тонкой и нежной, волосы — поразительно мягкими, а прикосновения — бесконечно желанными. Возбуждение дурманило голову, и руки двигались интуитивно. Он даже не мог вспомнить, как нашел чертово масло. За потоком эмоций восторга, счастья и желания напрочь забывался страх, и ничего не имело значения, кроме этого разгоряченного, покрытого бисерными каплями пота, тела, подающегося навстречу его рукам, этих темных глаз, подернутых поволокой, прикрытых дрожащими густыми ресницами, и рук, тянущих ближе, ближе, ближе.       Он не знал, что может быть настолько хорошо. Не знал, что можно получить удовольствие, доставляя его другому. Он так много не знал, на самом деле. Сейчас он внезапно осознал, в чем разница между “трахаться” и “заниматься любовью”. Вся вселенная на поверку оказалась ничего не стоящим миражом, и она сжималась вокруг них, делая все громче каждый шорох. Прерывистое частое дыхание, стоны, сначала сдержанные, но уже потерявшие любые рамки, звучавшие так прекрасно, что пьянили лучше любого вина, звуки соприкосновения тел, резкие, ритмичные, шелест съезжающего постельного белья… И впившиеся в плечи ногти, боль, которая не отрезвляет, лишь подстегивает сильнее, в стремлении выбить больше, больше, больше…       — Цинцю… — тихий выдох, на грани слышимости, приводящий в восторг, и сил не остается, лишь желание полностью раствориться в этом человеке.       — Цингэ… — зовет он, и мир мажется перед глазами, всполохи красок переплетаются между собой, и ему кажется, будто он родился заново, не познав ни мгновения горести. — Люблю… тебя… — веки опускаются под тяжестью удовольствия, а он еще видит цветные вспышки.       — Учитель?.. — всего лишь одно это слово заставило вмиг распахнуть глаза. И расплакаться.       Он лежал в собственной постели, и слышал хруст кулаков за спиной. От страха и обиды поднялся жар.       Он никуда не уходил. И Лю Цингэ не забирал его. Ему все это приснилось, приснилось, это был всего лишь сон! Он был так счастлив, у него была возможность жить свободно, как он желает, любить, быть любимым, видеться, с кем пожелает, и все это было лишь чертовым сном…       Он чувствовал влагу нижних одежд и слышал, как за его спиной Ло Бинхэ скрипит крепко сцепленными зубами. Он знал, что находится на на волоске от пропасти, у которой нет дна, и никто не сможет спасти его, если он упадет.       — Почему, — холодный резкий голос, пальцы, впившиеся в плечо, заставившие развернуться, и безумный, пугающий взгляд. — Почему ты до сих пор думаешь о нем, а не обо мне, — грубые руки, раздирающие одежду. — Никогда ты не звал меня так, никогда не говорил мне таких слов…       Сил не было. Шэнь Цинцю не мог ничего ответить, да и не хотел. Все, чего он теперь желал, чтобы это быстрее закончилось, боль ушла, и он мог бы наконец-то побыть в одиночестве. За годы здесь к боли он давно привык, и она не была уже чем-то, выходящим из ряда вон, восприятие притупилось. Надо просто подождать, и все пройдет.       Возможно, было бы лучше, если бы он никогда не увидел этот сон. Тогда он не знал бы, что бывает иначе. Тогда его не терзало бы эгоистичное желание уйти и жить, как заблагорассудится.       «Интересно, а в жизни было бы также хорошо, как во сне?..»       Цинцю казалось, что сама судьба жестоко посмеялась над ним, позволив ему в сновидениях получить желаемое, и он даже мог себе это представить.       — Размечтался! — хохотала бы она над ним. — Счастливым быть захотел! Бедный а-Юань, бедный, несчастный а-Юань! Приятно было почувствовать запах счастья?       — Да, — ответил бы ей Шэнь Цинцю. — Да, было приятно почувствовать себя счастливым, любимым, способным дарить любовь. И вовсе не обязательно было разрывать эту возможность в клочья, — но судьба не могла услышать его, как и он ее.       У него ничего не осталось, кроме безмолвной надежды, и в ней протекали дни, серые, непримечательные, наполненные тоской, одиночеством и болью. Но сожалеть ему было не о чем — пока он существует подобным образом, любимый человек жив, здоров, а помимо него еще десятки людей со своими заботами и переживаниями.       Раздался троекратный стук.       — Шэнь-шисюн, этот шиди пришел, чтобы забрать тебя.       Быть может, не такой уж и слепой была эта надежда?       За распахнутой дверью стоял Лю Цингэ. Все такой же, каким он помнил его: собранный, но безусловно красивый и родной. И руки сами потянулись, сами обхватили крепкое тело, сжимая, и выдох, радостный, облегченный.       «Он здесь, — проносилось у него в голове. — Он пришел. Он сможет забрать меня, точно сможет, и я, я тоже смогу, мы сможем, все получится, я знаю, знаю, знаю…»       — Неужели учителю больше не нужен этот ученик? — он знал и то, что Ло Бинхэ непременно выйдет, знал, что этот вопрос обязательно прозвучит, и у него был заготовленный ответ, тот самый, и он уйдет, всего пара минут, пара минут от желанной свободы и настоящей жизни, о которой так мечталось.       — Бинхэ, плакать вовсе не обязательно, — произнес Шэнь Цинцю, повторяя свой ответ, уже сказанный однажды, но лишь во сне. — Этот учитель провел с тобой поистине много лет, и хотел бы наконец-то начать жить для себя, со своим любимым человеком…       — Учитель меня не любит? — Цинцю хотел было продолжить свою речь, но внезапно траектория изменилась. — Очень жаль. Этот ученик будет стараться лучше. В таком случае, у учителя не останется никого другого, кого он мог бы любить.       Это нельзя было назвать сражением. Избиение младенца. Лю Цингэ, лорд пика Байчжань, горделивый бог войны, пропахивал землю носом, не имея, наверное, не единой уцелевшей кости. Шэнь Цинцю не мог на это смотреть, но и взгляда отвести не смел: он даже не был в состоянии сам сражаться, видя, что сейчас для Ло Бинхэ это всего лишь игра. Его силы не пошатнут положение ученика, лишь укрепят решимость убить противника. Рано или поздно, но у Лю Цингэ закончатся силы, и он не сможет подняться, и тогда Бинхэ, как и обычно, просто выдворит его с пика Цинцзин. Но, если он, Шэнь Цинцю, вмешается, Лю Цингэ не миновать смерти. И это знание не позволяло ему даже помыслить вступить в бой, который и боем-то назвать было невозможно.       Лю Цингэ в очередной раз пытался встать. И у него не получалось.       — Ну что ж, шишу, как именно ты предпочтешь умереть?       Душа Шэнь Цинцю провалилась глубоко в землю. На этот раз Ло Бинхэ не собирался отпускать незваного гостя живым. Но почему? Это он виноват, он, зачем же, зачем, почему платить за его ошибку должен Лю Цингэ?       — Бинхэ, — ноги не держали его, и Шэнь Цинцю рухнул, ударяясь коленями о землю. — Бинхэ, я умоляю тебя. Я никогда не покину тебя, никогда не предам, но прошу: пощади своего шишу, он ни при чем. Это я виноват, только я, я один виноват… — плакать скупо он не умел. Перед глазами все плыло, слезы мешали, но не переставали течь, и в другой ситуации он бы злился на себя за это, но сейчас, сейчас это не имело никакого значения, он был готов на все, все, что угодно, лишь бы спасти любимого человека, сохранить ему жизнь, и перед лицом этой опасности он был беспомощен, как маленький ребенок.       — А кто сказал, что это наказание для шишу?       Мир разваливался на куски. Он видел, как Синьмо пронзил Лю Цингэ, и знал, что Бинхэ не промажет. Он рвался вперед, но ослабевшие, непослушные ноги не могли поднять его, и Шэнь Цинцю лишь вновь свалился на землю, всего в паре дюймов от Лю Цингэ.       Он видел. Видел, как тот слегка улыбнулся. Как потеплел колкий взгляд. И как он погас, а с губ, тех, которых ему так и не довелось коснуться по настоящему, слетел последний, едва различимый, выдох.       Нет.       Нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет.       Это он виноват. Это он виноват. Он. Он. Он-он-он-он-он.       Что ему делать. Что ему теперь делать?!       Все, что он знал, все, о чем мечтал, все, чего желал, и все, на что надеялся — где, где теперь эта жизнь, где? И где то тепло, где любимый человек, почему в его глазах больше не светится любовь, а лишь отражается бамбуковая поросль?       Как он сможет жить, жить без него, без мыслей, чем он занят, какой сегодня пил чай и все ли у него благополучно?       Не сможет.       Он не сможет.       Слезы уже не текли. От них не было толку. Они не вернут к жизни любимого человека, не смогут повернуть время вспять, не отомстят, ничего не решат и не сделают.       Это было последним, что он мог. Потому что надежды уже не было. И не могло быть.       Он бросился прочь, и сил оказалось больше. И ноги окрепли, и цель не была далеко. Он чувствовал, как мгновенно вымокла ткань, и на языке ощущался вкус победы.       «Я больше не буду игрушкой, — думал он, глядя на заплаканное лицо ученика над ним. — Шиди, подожди меня совсем немного. Прости, что так бессовестно не по назначению использую это растение.»       Над ним возвышался ровный бамбуковый срез. Для такого мастера, как Шэнь Цинцю, срезать бамбук под острым углом при помощи духовной энергии было делом, не стоящим и гроша. Это было скорое решение, принятое, пока позволяла сила духа, пока он еще мог принять его сам. Веки наливались тяжестью, и Цинцю с радостью отдался этой тьме, окутавшей его целиком.       Резкая боль заставила его вновь распахнуть глаза.       «Снова сон… Как хорошо, что это — всего лишь сон!..»       Позади него раздавалось раздраженное дыхание.       — Попытаешься убить себя, и я не только действительно не позволю Лю Цингэ жить в этом мире, я и другим предоставлю возможность путешествия в один конец, — холодный голос прямо над ухом, и от него хочется дрожать. — Даже не сомневайся.       Шэнь Цинцю почувствовал, как спина покрылась холодным потом. Этот человек, бывший когда-то его учеником, наивным и простодушным, сейчас вызывал лишь первобытный страх. Еще никогда и никого он не боялся настолько сильно.       Он смирился. Перестал ждать. Наоборот, никогда не верующий в бога Цинцю начал молиться, чтобы Лю Цингэ больше никогда не поднялся на эту гору.       Это был не последний сон подобного содержания. Ло Бинхэ нравилось мучить его кошмарами, в которых раз за разом погибал тот, кого он любил. Быть может, он рассчитывал, что Шэнь Цинцю, столько раз увидев смерть лорда Байчжань, перестанет трепетно относиться к его жизни, а может, просто ждал, пока он сойдет с ума. У него не было ответа. Но из этих вариантов Шэнь Цинцю все ближе и ближе был ко второму. Он окончательно потерял себя в страхе за жизнь Лю Цингэ, и принял, как данность: никогда и ни при каких обстоятельствах он больше не откроет эту чертову дверь. Никогда. Никогда…       Тук.       Тук.       Тук.       И сердце запнулось.       Сколько бы раз он ни слышал этот стук, каждый раз сердце замирало в ожидании голоса. Даже во сне, он не мог не услышать, не мог не вслушаться в каждый звук.       — Шэнь-шисюн, прости, этот шиди задержался, — прозвучало за дверью, и внутри защемило. — Но теперь шиди здесь, чтобы забрать шисюна.       Шэнь Цинцю молчал. Он знал, чем все закончится. Это очередной морок, наведенный Ло Бинхэ, и Лю Цингэ в нем отведена все та же роль. Он не хотел и дальше переживать смерть любимого человека раз за разом, не хотел еще хотя бы один раз видеть, как тот умирает, он чувствовал, что его отчаяние, потерянное в самом начале этого пути, сейчас стоит за этой дверью.       — Шэнь-шисюн, — снова позвали снаружи, в голосе послышались тревожные нотки. — Цинцю, ты здесь?       «Цинцю… Как же я хотел услышать это обращение от тебя… — он чувствовал запах стоящего за дверью человека, слышал биение его сердца и дыхание, чуть учащенное, выдающее беспокойство. — Цингэ…»       — Учитель не хочет с тобой видеться, разве не понятно, Лю-шишу?       Конечно, Ло Бинхэ вышел. Шэнь Цинцю не сомневался, что так будет. Но почему-то в этот раз прежде, чем избивать незваного гостя, Бинхэ вдруг оплел его самого вервием бессмертных.       «И зачем это? — флегматично подумал Цинцю. — Как будто он не знает, что я не смогу вмешаться… Да и будто бы от моего вмешательства что-то зависит. Или… Или сейчас зависит?..» — осознание пришло слишком поздно, он упустил драгоценное время.       Это был не сон.       Это. Был. Не. Сон.       — Уходи! — от собственного крика заложило уши. Но все было бестолку. Лю Цингэ лишь кратко улыбнулся, вновь поднимаясь с земли, чтобы снова упасть на нее недалеко от Цинцю. — Уходи, пожалуйста, уходи! Я умоляю тебя! — понимание того, что это реальность, сломало последнюю грань, за которую он хватался. Он прекрасно понимал, чем все закончится.       — Нет уж, — хрипло ответил Лю Цингэ, выплюнув кровь, и потянул руку за пояс. — Я еще не вернул тебе…       В следующее мгновение он вдруг поперхнулся собственной кровью. Из груди торчало темное лезвие. Над ним, с безумной довольной улыбкой, возвышался Ло Бинхэ.       Хлюпающий звук холодного оружия, покидающего плоть. Багровые брызги, оросившие ткань его рукавов. Кашель, примятая телом трава. Дребезжащая реальность, острыми осколками впивающаяся в сознание, разорванное и хранящее молчание.       И кисточка. Слегка потрепанная, цвета цин, торчащая из-за пояса, прикрепленная к…       Он узнал бы эту ручку из сотни. И ни за что не ошибся бы.       Тогда, много лет назад, он так и не нашел, сколько бы не искал, эту вещь, и ушел, подумав, что она просто решила остаться в его прошлой жизни. Но теперь все встало на место. Конечно, он не нашел: он и не мог найти то, что уже подобрал другой. Нашел, сохранил, и не вернул до сего дня, желая отдать вместе со свободой, которую для него завоюет, как и полагается богу войны.       Из-за пояса Лю Цингэ виднелись гарды его любимого веера. На лице замерла легкая улыбка. В темных глазах отражалась пустота. Они потухли и унесли драгоценную искру тепла.       Над пиком Цинцзин стояла мертвая тишина.       Шэнь Цинцю больше не говорил. С того дня он не произнес ни слова, и кошмаров тоже не видел: Ло Бинхэ не видел смысла показывать ему их теперь. Однако он не знал, что Цинцю до сих пор каждую ночь видит во сне Лю Цингэ. Покрытые кровавой россыпью собственные рукава. Улыбку, застывшую на лице, потерявшем все краски. И мертвый взгляд. Он не был в силах забыть, но и память приносила ему невыносимую боль.       Он никогда ни о чем не жалел. Можно даже сказать, что это было чем-то навроде кредо: не жалеть, не отчаиваться, не жаловаться. Но теперь, по прошествии стольких лет, он наконец понял, что такое отчаяние. Каждую ночь, пока Бинхэ крепко спал, он поднимался и подходил к окну.       За ним по-прежнему колыхался бамбук. Тонкие стебли изгибались при дуновении и глухо стучали, издавая музыку ветра.       — Система, — раздался глухой, сильно севший и изломанный, голос.       «Система рада приветствовать пользователя после долгого отсутствия! Чем Система может быть Вам полезна?»       — Выход из системы.       «Выход из системы невозможен в настоящее время, так как не выполнено основное условие. Желаете продолжить или активировать функцию принудительного выхода?»       — Система, принудительный выход.       «Благодарим Вас за использование Системы! Инициирую принудительный выход.»       Шэнь Цинцю облегченно вздохнул и слегка улыбнулся, глядя в ночное небо. На нем сияли мириады звезд.       «Возможно, в другой жизни, шиди...»       Медленно занималась заря. Где-то в роще заливались песнями пересмешники.       Лорд Цинцзин этой ночью в последний раз закрыл глаза.