Секретарь.

      Возвращение Каве, Светоча Кшахревара, в Сумеру, спустя аж десять лет, было довольно большой новостью. Настолько большой, что каким-то образом она до последнего обходила аль-Хайтама стороной. — Вот оно, подтверждение того, что всё таки зря все так тянутся в Фонтейн! Если даже один из талантливейших архитекторов столетия там не прижился, то что говорить до всяких торговых блошек! — Да, подумать только.. Когда же люди поймут, что за забором всегда трава кажется зеленее.. И вот так один из секретарей Академии узнает об этом. Из какого-то простого обрывка коридорного разговора, подслушанного лишь по той единственной причине, что он перелистывал отчёт и ненадолго выпал из пучин текстов. На какие-то пару мгновений глаза упираются в пустоту в замешательстве, но после, тяжело вздохнув, он возвращается к работе, стараясь игнорировать назойливую мушку меж ребер. О Архонты, ее жужжание невыносимо. Он не хотел сюда приходить. Когда Сайно позвал распить бокал-другой в честь возвращения старого приятеля, он точно не хотел сюда приходить. Но сейчас, стараясь сохранить твердость своего выражения лица, он ощущает топящую его с головой горечь, когда видит его. — Ах, аль-Хайтам. Его голос звучит неправильно. — Кто бы мог подумать, что ты почтишь нас своим присутствием... Его взгляд выглядит неправильно. — Ну давай, о, Писец Академии, садись уже! Он узнает Каве и не узнает одновременно от слова совсем. Полностью. Он смотрит на эти светлые пряди, которые перебирал между пальцев столько много раз, но не узнает то, как они лежат, какой они длины. Видит лицо, которое прежде видел каждодневно, но подчеркнутое таким количеством незнакомых морщин, изгибов и остроты, что он не может сопоставить его ни с одним из воспоминаний. Видит незнакомую одежду. Слышит огрубевший голос. Даже взгляд до смешного гневливых распахнутых глаз теперь сменился какой-то вечной внимательностью. Этого он тоже не узнает. Ощущения такие, будто бы мушка легкой тревоги сменилась жестоким до печали тигром, сбившим с ног в ту же секунду. Аль-Хайтам бы не был собой, если бы хоть одна его мышца дрогнула в тот момент. Все то, что казалось часовым ураганом, было лишь мгновением для остальных. И он следует за стол, хмуро глядя на стиснутый в худой ладони бокал душистого вина. — Хм. Погляжу, воды Фонтейна для тебя имеют недостаточно высокий градус? — Пхах! — стреляет возмущенно. — Ты ничуть не изменился! Хотелось бы ему сказать то же самое. Он не помнит, как все дошло до этого, но он очнулся от ощущения твердых рук на своей коже, с такой жадностью ощупывающих его по всему телу. Хочется шепнуть "стой" в тот момент, как осознанность накатывает, подобно снежному шару, но в следующую же секунду аль-Хайтам посылает все к Бездне. Ему это нужно, просто наконец снять все то физическое и эмоциональное напряжение, что натянулось в нем, струне подобно, за этот вечер. И уж пускай виновник с этим и разбирается. На его щеку кладут сухую ладонь, с нежностью оглаживая пальцем перед тем, как втянуть в мягкий, сладостный поцелуй. Каве раньше целовал его не так. Он помнит того несмышленного, но жадного Каве, что в злобе притягивал его за волосы, сталкивался с ним зубами, кусался. Тогда поцелуи с этим художественным хаосом вызывали только боль и желание вкинуть острую фразочку. От нынешнего поцелуя кружилась голова. То было так хорошо и так волшебно, что будто бы уносило куда-то далеко подхватывающей волной. Писарь даже не заметил, как его в процессе мягких столкновений губ лишили одежды. Каве раньше раздевал его не так. Он просил о том, чтобы Хайтам содействовал ему хоть немного, мягко пихая локтем в бок. Вечно жаловался на то, как тяжело стащить все те раздражающие и прилипчивые ткани. Ласки, столь горячие, а губы будто бы были везде-везде-везде.. Всё это выбивает из мыслей, возвращая к реальности вновь. Столько нежности, столько мягкости и столько... Молчания. Тишина была несказанно громкой, оглушающей и раздражающей. Раньше Каве всегда разговаривал с ним в процессе, несмотря на стойкие просьбы Хайтама сосредоточиться на действиях. А теперь молчал, несмотря на все воющие просьбы мыслей рассказать что-то ещё. Щелчок крышечки масла. Где ты был все эти годы? Судя по запаху, оно выжато из орехов аджиленах. Почему ни разу не написал? Эти нежные касания кусали бедра, чувствительную кожу, так волнующе. Ты вообще скучал? Ощущение проникновения узловатых пальцев было непривычным спустя такие сроки. Чтобы расслабиться, нужно усилие. А ведь у него наверняка были другие партнёры... Удовольствие разрядом выстреливает в тело удивительно быстро, стоило найти нужную точку. Отсюда такая разница в движениях, не так ли? Шептание каких-то расслабляющих слов на ухо, что действуют удивительно эффективно. Он не звучит, как Каве. Высокое, поджарое тело выпрямляется, расправляя изящные изгибы, незнакомые шрамы, незнакомый характер взгляда. Он не выглядит, как Каве. Удовольствие тела бьёт на контрасте с рвущимися в глубине ребер рыданиями. Это не Каве. Это не Каве... Амплитуда движений сводит с ума, захлестывает в жарком, пылающем соитии, погружает в удовольствие, окунает его в нечто, подобное пламени. Каве не вернулся к нему, как он мечтал все эти года. Оргазм накрывает, подобно шоку, заставляя всё тело неметь в сладкой неге. Как он ждал все эти десять лет... Что тот вернётся, что они поговорят в пылу и все закончится постелью. Что-то бормочат про душ, его покидают. То же была просто их маленькая ссора, так почему... Он слышит звуки текущей воды в ванной. Почему Каве уехал? Одежды рядом нет. В спальню даже не возвращаются. Почему Каве оставил его... Хлопок входной двери. Слезы молча побежали по щекам. Они уже никогда больше не воссоединяться. Он уже больше никогда не увидит Каве, ибо того банально и не существует. Есть великий архитектор, Светоч Кшахревара, вернувшийся в Сумеру. А вот Каве. Каве никогда в Сумеру не возвращался. Он никогда из него и не уезжал. Каве испарился. Испарился из мира и из жизни аль-Хайтама в частности, в тот самый день, когда писец кинул тот полный пренебрежения взгляд. Когда сказал те слова. Аль-Хайтам всегда думал, что то просто мелкая ссора и Каве вернётся, и они поговорят. Шли недели, месяцы, года... Он вернется и они поговорят. Они же часто ссорятся. И всё всегда заканчивалось тем, что они мирились. Он вернется. Так ведь? Светоч Кшахревара и впрямь гениален в своем мастерстве. Лишь он может так искусно забить гвоздь в крышку гроба.