О фикусах и звёздах

What If I run away to Mars?

Would you find me in the stars?

Would you miss me in the end

If I run out of oxygen?

When I run away to Mars

Если прислушаться, можно уловить тихий треск, с которым надуваются лёгкие. Воздух остывает после дневного бульканья переговоров, жужжания механизмов и скрежета ручек. Воздух плазмой застаивается под потолком. Где-то у плафона крутится одинокая уставшая муха. Она — второе живое создание в помещении и, очевидно, самая развитая форма жизни. Виктор щурится, провожая муху подозрительным взглядом. Слуховые галлюцинации от недосыпа подначивающе шептали, что она здесь не просто так и явно что-то задумала. Он время от времени поднимает голову и ищет её глазами. Муха сидит на плафоне, не рыпается, и Виктор возвращается к данным Event Horizon. С моделированием динамики аккреционных дисков нужно заканчивать через два триместра, и что-то подсказывает Виктору, что внезапного просветления, достойного марша нагишом по кампусу с криком «Эврика!», у них не случится. Поэтому приходится работать. Он выпрямляет спину, крутя затекшими плечами. Над правой лопаткой впивается раскалённая иголка боли. Виктор шипит и пытается растереть больное место, но не может дотянуться. Приходится смириться. — Ты же обещал мне, — раздается мягкий, но укоризненный голос из-за спины. Виктор даже не поднимает головы, только уголки губ на секунду дрожат в улыбке. — Я много чего обещаю, Джейс. Иногда даже держу слово. Джейс шагает в поле зрения, сложив руки на груди. — Как вижу, это не тот случай. Тишина. Только приглушённый скрип ручки. Джейс тихо вздыхает, затем наклоняется и, зачем-то, осторожно ведёт пальцами по напряжённой спине там, где забились мышцы. Виктор вздрагивает, но не отстраняется. Боль трусливо бежит вниз по позвоночнику и медленно растворяется. — Ты опять забыл поесть. — Я не… — Виктор хочет было возразить, но врать нет желания. Молчит. Джейс хмыкает, легко хлопнув его по плечу. Виктор устало растирает переносицу, наконец отложив ручку. — Будешь ругать меня, как нянька? — Нет. Просто накормлю. — Это ещё хуже, — фыркает Виктор и разворачивается на стуле. Джейс, мягкий и сонный, стоит совсем рядом, привалившись к столу, заваленному черновиками расчетов: Виктор питает к ручному письму непрофессиональную страсть. В мягком свете библиотечных ламп он кажется элементом интерьера, как фикус для шуточных испытаний антидотов к новомодной химии, который кто-то из коллег с биологической кафедры притащил пару месяцев назад, чтобы фикус ожил среди астрофизиков. Фикус покрылся толстой коркой и стал фиолетовым, получив звание «эмо всего района», но к стараниям учёных оживить его остался безразличен. Виктор наклоняется и тычется лбом в его бедро, на секунду закрывая глаза. Джейс фыркает и мягко треплет его по волосам. Джинсы пахнут хлопковым гелем для стирки и печеньем — Джейс обзавелся раздражающей привычкой таскать в карманах молочные коржики, завёрнутые в салфетки, которые потом покрывались жирными пятнами. Главное непонятно зачем: есть их Джейс все равно брезгует, уток ими нельзя кормить (Виктор предлагал перейти на таскание зерна в карманах), поэтому каждый коржик в конце дня печально летит в мусорку. Джейс легко касается его локтя и тянет наверх. Виктор смиренно соглашается с этим. Джейс страшен и неотвратим, как идущие на сближение нейтронные звёзды массой больше предела Оппенгеймера-Волкова. Спорить с ним — себе дороже. Небо в августе сияет синяками туманностей и веснушками звёзд. Если долго смотреть в него, подняв голову, то начнет казаться, что небосвод — дно огромной тарелки, которая накрыла их мир, с проеденными дырочками, через которые до них доносится настоящий свет. Шею на горле стягивает напряжение, когда Виктор по привычке задирает голову и щурится. Без очков звёзды смешиваются в одну большую космическую кашу. Созвездия он не помнит, и не уверен, что когда-то учил их вообще. Зато Джейс знает. Виктор может в любой момент попросить его, и Джейс терпеливо найдет для него каждую воображаемую линию, прочерченную много лет назад мыслящими людьми. Остывающий к осени ночной воздух ерошит волосы и лезет под пуловер. Виктор натягивает рукава пониже. Тихо лязгает ортез и трость маятником отстукивает по асфальту. Шаги глухими отзвуками бьются о кирпичные стены, волнами омывают полукруглые слепые окна — свет давно уже выключен. В ночи не спят лишь студенты и астрономы. Они пересекают пустующую центральную часть кампуса и шепотом здороваются с охранником, дежурящим у входа в библиотеку. Седой старичок расплывается в приятной улыбке. Есть в ночи такой временной отрезок, когда ты ещё не боишься фигур в темноте, но уже не раздражаешься от человеческого существования. Когда ты предельно рад каждой живой душе, что попадается тебе на пути. Стеклянные двери кафетерия — островок тёплого света в августовской ночи. Джейс со смехом пропускает Виктора перед собой: «дамы вперёд». Виктор цокает. В просторном атриуме пусто, только нежно горят огни, шелестит на сквозняке пластикового вида растительность и в углу сонно ковыряет паэлью Джинкс из наблюдательной астрономии, которой Виктор лениво машет рукой, на что получает уставший кивок. Виктор осторожно ставит трость к их любимому столику у окна и падает на стул, теряя Джейса из вида. Главное не закрывать надолго глаза. Мысли лениво плавают в затопленной голове. Реальность диспергируется, оставляет его в осколке, где нет света, нет времени, нет пространства, и классическая физика не работает совершенно, и Виктор пытается осознать себя, как самостоятельную единицу, но лишь распадается на частицы, аннигилирующие друг с другом. — Вик? Он вздрагивает и поднимает голову. Всё-таки закрыл глаза. Над ним стоит Джейс, зажав в одной руке поднос, а в другой два бумажных стаканчика. — Ты совсем не спишь, да? Я же говорил тебе, что нужно хотя бы немного отдохнуть, — осуждающе вздыхает он и садится напротив. На подносе — сэндвич с курицей, слойка с малиной для Виктора и пачка чипсов для Джейса. Он пододвигает один из стаканов. — Чай с молоком. Молоко без лактозы, у тебя непереносимость, я помню. Виктор благодарно улыбается и тянется греть руки о свой чай. Несколько секунд они молча жуют, не глядя друг на друга. — Что у тебя там? — выдыхает наконец Джейс, когда Виктор расправился с сэндвичем. Не хотел от еды отвлекать. — Ты совсем спать перестал в последнее время. — Я знаю, Джейс, — Виктор потирает запястьем лоб, чтобы не трогать лицо жирными руками. — Но я не могу остановиться. Эти данные… Они просто не сходятся. Я должен понять, что не так, никак не могу найти ошибку. Джейс осуждающе цокает. — Ты опять за своё. Я-то думал, ты уже отошёл от этой темы. Ты же брал проект по джетам? — Я смежный взял, джеты тоже затрагиваю, но в основном аккреционные диски, — Виктор обречённо опускает голову на стол, забавно вытянув грязные от сэндвича руки. Джейс оперативно сует ему салфетку, на что Виктор рассеянно улыбается. — Ты не понимаешь, Джейс. Мы говорим о самых экстремальных условиях во Вселенной, — Виктор тяжело вздыхает, прикрывая глаза. — По идее, всё, что мы знаем о физике материи и энергии, должно работать там, и всё равно что-то не так. Когда я моделирую поведение диска, эти исходящие джеты, они сильнее, чем мы прогнозируем. Отклонение не такое большое, но оно есть. Я уверен, что нам не хватает какой-то ключевой детали. Джейс оживает, с интересом поддаваясь вперёд. Его хлебом не корми, дай о космосе поболтать. — Мы смотрим на эти процессы через фильтр привычных моделей, но что, если эти фильтры не учитывают всех факторов? Кто там говорил про отсутствие эволюции у науки, лишь смену парадигм? Виктор слабо улыбается. Разговоры с Джейсом неизбежно скатывались в научную фантастику и популизм. Талис отмахивался: профдеформация квантовой физики. Он ещё и в космологии работает, другими словами, — страшный человек! — Томас Кун говорил, — подсказывает Виктор, отпивая чай. — Джейс, я всего лишь пытаюсь понять, почему с джетами что-то не сходится; наши модели работают уже на многих проектах и везде всё хорошо. Я не пытаюсь уравнения гидродинамики оспаривать. — Оспаривать надо не уравнения, а их использование, — с важным видом отвечает Джейс. — Ты уже использовал уравнения МГД? Или ты просто ограничился стандартной моделью аккреционного диска? Джейс с любопытством глядит на него, наклоняясь через весь стол. Ему-то хорошо: от своего пугающего бреда мозги очищает разговорами о черных дырах, а у Виктора голова кипит. — Разумеется я использовал МГД, но, есть подозрения, что мы попросту недооценили роль фотонного давления на скорость вытягивания материи из диска. Мы обязаны учитывать фотосферу, но наши симуляции показывают слишком высокие значения темпа аккреции, – Виктор сам себе удивляется, как у него выходит такой обречённый тон, словно он сообщает кому-то, что Солнце исчерпает запас водорода и покинет главную последовательность не через несколько миллиардов лет, а уже завтра. Джейс хмыкает и хрустит своими чипсами, размышляя. Виктор лениво обкусывает слойку по краям. Тесто крошится во рту и приятно колет язык сладостью. — А ты пробовал экспериментировать с численной симуляцией на основе экстраполяции? — Ага, конечно, экстраполяция, — ворчит Виктор. — На кофейной гуще погадаю. Джейс, ну разумеется пробовал. Я думал о том, чтобы использовать фильтр Кальмана, но для такого уровня точности нужно слишком много вычислительных ресурсов. — А использовать моделирование многомасштабных процессов, объединяя гравитационные волны и электромагнитные наблюдения? — словно выкидывая карты в игре, предлагает варианты Джейс. — Раз они приходят синхронно от АЯГ, возможно, стоит уточнить расчёты времени обрушения аккреционных дисков. Виктор задумчиво пожимает плечами. — Интересно, но как ты себе это представляешь? Всё это потребует слишком много вычислительных мощностей. Мы ведь не можем позволить себе всё это обрабатывать. — А если мы ограничим анализ только одной части данных, например, фокусируясь только на гравитационных волнах или определённом участке времени? Это уже даст полезные результаты, а вычислений будет меньше. Ладно, это уже звучит здраво. Вроде не завуалированное предложение опровергнуть ОТО. А то кто их знает, этих квантовиков. — Может ты и прав, — задумчиво тянет Виктор. — Но мне тогда ещё нужно пересмотреть уравнения поля, и, возможно, подключить дополнительные спектроскопические данные из телескопов. Может быть, тогда и получится найти решение. Хотя всё равно всё упирается в том, что я в груде иголок не могу найти соломинку. — Ты уже на правильном пути, Виктор, — ободряюще кивает Джейс и падает обратно на свое место, возвращаясь к пачке чипсов. — Ты же знаешь, что величайшие открытия происходят, когда ты начинаешь видеть систему с другого угла. Попробуй отдохнуть, развеяться. А для груды иголок нужен большой магнит, только и всего. — Джейс, тот факт, что ты сошел с ума, не обязывает меня присоединяться к тебе, — устало перечит Виктор и сам себе улыбается. Джейс флегматично пожимает плечами. — Даже за компанию? — с ленивым лукавством спрашивает он. — Даже за компанию, — Виктор спешно запихивает в себя остатки слойки и поднимается с места, скидывая мусор на поднос. — Ладно, за компанию может немного сойду с ума. Но только ради тебя. — Я польщён, — улыбается снизу Джейс и легко касается мизинцем ребра его ладони. Предплечье Виктора покрывается мелкими мурашками. — Куда мы сейчас? — Развеемся? Расскажешь, как у тебя дела идут, — пожимает плечами Виктор. — Дай только мусор выкину. Джейс кивает. Когда бы вы не спросили у Джейса, как у него дела — у него всегда все замечательно. Даже если в научном сообществе они через сломанный телефон передавали друг другу свои сны при температуре сорок градусов, даже если научпоп журналюги снова раздували теорию альтернативной реальности из тихой попытки предложить гипотезу «квантовой пены», даже если очередной грант завис на стадии одобрения уже пару лет как, а суперкомпьютер отказался считать интегралы из-за ошибки в коде, даже если студенты снова перепутали запутанные состояния с классической корреляцией — у Джейса всегда всё замечательно. Он просто пожимает плечами, делает глоток остывшего кофе и улыбается, словно любые катастрофы мирового масштаба — не более чем случайная флуктуация, которая вот-вот схлопнется сама собой. Джейс дышит полной грудью. Белая футболка в темноте режет глаз неправильным пятном — ночь выкатывает свои права на цветовую гамму. Виктору холодно даже смотреть на него, а Джейсу хоть бы хны: он Эверест в плавках перейти может. Хотя всё равно в руках таскает горчичного цвета джинсовку. Виктор смущённо хмыкает. Таскает, чтобы предложить ему, когда станет холодно. Джейс, горячий, раскалённый, как Солнце, как звёзды, в десять раз больше Солнца, свет от которых годами доходит до них. Он потухнет и никто ещё долго не узнает об этом, глядя в прошлое на его ослепительное сияние. Нет, Виктор узнает. Виктору и скорость света не помеха, когда есть запутанные частицы. Виктор пинает камушки на дорожке из гравия, через внутренний университетский двор ведущей к обсерватории. Там люди не спят, трудятся, как муравьи. Виктор часто пережидал с наблюдателями бессонницу: практики и теоретики тавкались друг с другом, как кошка с собакой, и в этой схеме Виктор почему-то оказался лисой. Ночами его подкармливали песочным печеньем и пересказывали сплетни. Ему все равно некому рассказать их было. Кроме Джейса. — Ты ведь знаешь, что вся наша картинка ранней Вселенной может быть слегка… не той? — туманно начинает Джейс, пиная кроссовком особо крупный камушек. Виктор прячет улыбку. Кажется, планируется лекция. — Это ты к чему? Джейс фыркает. — К флуктуациям, конечно. Ты же помнишь, что спектр их возмущений должен быть практически гауссовым? — Меня почти оскорбляет, что ты такое спрашиваешь, — Виктор закатывает глаза. — То, что написано в любом учебнике по космологии для первого курса. Джейс хитро хихикает, потирая руки. — Ага. Вот только проблема в том, что реальный спектр чуть-чуть не гауссов. — Насколько «чуть-чуть»? — Виктор поворачивается к Джейсу. В свете жёлтых фонарей его кожа отливает старым тусклым золотом. Смотреть в глаза во время ходьбы тяжело, и он снова скатывается к рассматриванию камушек под ногами. Приходится даже по-детски считать до трёх, чтобы не разбалансировать систему с тростью. — На уровне, который никто толком не замечает, потому что эти отклонения настолько малы, что их можно списать на ошибки измерений или статистические флуктуации, — наводит загадочного шороху Джейс. — Но если принять их всерьёз, получается интересная штука: в ранней Вселенной могли существовать нелокальные корреляции. — Ты намекаешь на нарушение фундаментального предположения о статистической однородности? — удивлённо тянет Виктор. — Ну, оно бы выглядело так со стороны. На самом деле, это могло быть следствием чего-то более скучного — например, крошечных взаимодействий между первичными модами возмущений на доскачковой стадии инфляции, — Джейс несколько виновато разводит руками, как будто обманул Виктора в чем-то. — Если между ними была хоть какая-то слабая обратная связь, пусть даже на уровне квантовых эффектов, это могло оставить след в данных. — И что, ты собираешься просчитать эти корреляции? — Виктор снова набирается сил, чтобы посмотреть ему в глаза. Джейс мягко улыбается. — Ага. И, самое весёлое, это абсолютно никому не интересно, кроме двух с половиной человек в мире, — с радостной обречённостью отмахивается он. — Даже если окажется, что эти микроотклонения реальны, это просто слегка изменит некоторые параметры в уравнениях, но не перевернёт всю космологию с ног на голову. — Так ты тратишь своё время на доказательство того, что всё работает так, как и должно работать? Джейс пожимает плечами. — По сути — да. — Жестоко, — сочувственно качает головой Виктор, хотя, если задуматься, занимаемся тем же самым, просто с более пафосным названием. — Зато не так мозгоебательно, как у тебя, — ухмыляется Джейс. Виктор закатывает глаза. — А, вот почему ты мне в партнёры набиваешься. — Конечно, ты без меня не справишься. — Сволочь. — Ещё какая, — Джейс довольно улыбается и подмигивает, как профессиональный пикапер из восемнадцатых годов. Но вдруг он замирает и внимательно оглядывает Виктора с головы до ног. — Ты не устал? Хочешь, можем остановиться, отдохнуть? Виктор кривится. Идти им минут пятнадцать, но нога уже начинает тихо ныть. — Не, я в норме. — Точно? — щурится Джейс. Виктор тычет его локтем под ребра и ковыляет вперёд. Джейс, смеясь, нагоняет. — Не злись. — Я не злюсь. Просто ты придурок, который слишком много за меня волнуется, — ворчит Виктор и в профилактических целях несильно бьёт Джейса по голени тростью. Джейс айкает и отскакивает в сторону. — Эй, так нечестно, я был не готов! — со смехом кричит он, держась от Виктора на расстоянии метра. — Нападай там, где враг не приготовился. Иди вперед там, где он не ожидает. Таковы пути, которыми военные стратеги побеждают. — Я не одобряю иммигрантов, наизусть читающих «Искусство войны», — качает головой Джейс с серьезной миной. — Тем более славян. — Начитанным латиносам слово не давали, — фыркает Виктор. Джейс беззвучно смеётся. Доходят в приятном молчании. Джейс легко поддерживает Виктора за талию, когда нога начинает неметь от долгой ходьбы. Виктор молчит и кусает губы, чтобы не улыбаться, как пятиклассница. На мягкой траве в нескольких метрах от нелепого огромного мячика обсерватории Джейс галантно расстилает свою куртку. Виктор фыркает. Мамкин джентльмен. Трава влажная от росы и пахнет давно забытым детством, ночами, которые Виктор проводил за книжками, не вылезая из кровати во время очередной болезни. Открытое окно у бабушки на втором этаже — в детскую уже с шести утра светит солнце и птицы оглушающе звенят в ушах. Сейчас этого всего давно нет. Бабушка умерла, дом продали, и Виктор никогда не вернётся в ту страну. Виктор осторожно вытягивает больную ногу. На черных брюках останутся еле заметные зелёные травяные разводы, которые потом не выстираешь, ну да ладно, а вот Джейсовы джинсы жалко: он смиряется с неизбежным и вытягивается на спине. Весь зелёный ходить будет. Виктор осторожно ложится рядом. В сон, почему-то, больше не клонит. Виктор слезящимися глазами щурится на небо, расплывающееся в ярких пучках света. Бездна беззастенчиво пялится на него и, Виктору, по правилам игры следует смотреть на неё. Дырявый фарфор небосклона сияет своими трещинами. — Знаешь, — слышится шёпот над его ухом. Шёпот чей-то, горячий, человеческий, живой и щекочущий шею Виктора, но он не может оторваться от гляделок с космосом и повернуть голову. Небо вот-вот обещает явить свою истинную сущность. — Когда смотришь на всё это, начинаешь осознавать, как малым и временным выглядит даже самое стабильное явление, если попытаться интерпретировать его через многомасштабные процессы. Я всё чаще думаю, что каждая звезда — это как гигантская термодинамическая система, с которой происходит бесконечное количество микроскопических процессов, чьи последствия для нас не всегда очевидны. Губы Виктора дёргаются в улыбке. Джейс мыслит метафорами, красивыми громкими словами. Он делает науку литературным искусством. Практической пользы от такого подхода нет, но после каждого разговора с ним хотелось переехать в горный французский городок, чтобы там по утрам пить кофе в единственной на всю округу кофейне и зарабатывать на жизнь тем, что публиковать посредственные стишки в местной газетенке. Зато Джейс такое бы точно поддержал. – Ты всегда так смотрел на звезды? – задаёт Виктор бесполезный вопрос, просто чтобы не молчать. – Не всегда, – отвечает голос, греющий его шею, и в словах его скользит улыбка, – но как только ты начинаешь изучать квантовую физику, понимаешь, что всё в этой Вселенной — это игра вероятностей. То, что ты видишь, то, что ты считаешь стабильным и неизменным, на самом деле — лишь результат мгновенных колебаний, которые не поддаются полному пониманию. Звезды — это те же флуктуации. Они рождаются, горят, умирают... и всё это происходит почти в мгновение ока. Голос молчит. Виктор тоже. Небо плачет августовским звездопадом, кометы слезами скатываются по черным щекам и сгорают в атмосфере. – Вот смотри, это Орёл, – Джейс внезапно обретает кровь и плоть и тычет вполне реальным пальцем куда-то в небо. – А вот это — Пегас. Когда-то, когда я был маленьким, я думал, что он движется, там, в космосе, и пытался разглядеть, как он расправляет свои крылья. Глупости. – А что с тем, что звезды могут быть совершенно не тем, что мы о них думаем? – шепчет Виктор севшим голосом. Маленький Джейс, щербато улыбающийся ночному небу, и тщетно пытавшийся поймать Пегаса на полете, представлялся очень живо. – Может, всё это не просто частицы материи, а нечто гораздо большее. И вот они тысячелетиями смотрят на мировую историю, рождаясь и умирая. Джейс хихикает. – Как ты себе это представляешь? Сознание звезды? Вик, да ты от меня богатой фантазией и романтизмом никак заразился. В нашем дуэте я за вдохновенный бред отвечаю, не забывай. Виктор пожимает плечами. Случайно задевает пальцами горячий живот Джейса. – Отстань. Я тоже хочу побыть романтиком, – смущённо бурчит он. – А то с этим спектральным анализом вообще заржавел. Джейс тихо смеётся. Его смех рассыпается по травянистому холму оркестром цикад. – Твое право, я всегда поддержу, – он замолкает на пару секунд, а потом переводит палец в другое, кажется, случайное место на небе. – Но вот ты посмотри на этот кластер. Это — Плеяды. Шесть звёзд, и каждую из них можно рассматривать как пример древней лаборатории, где каждая вспышка — это результат столкновений частиц, который мы никогда полностью не познаем. – Спасибо за введение в школьный курс по астрономии, – язвит Виктор. Он может закатить целую лекцию по теме физических свойств Плеяды, но, хоть убейте, не сможет отыскать их на небе. – Знаешь, иногда мне кажется, что, выкручивая свой драматичный космицизм на максимум, ты пытаешься скрыть, что веришь в то, что мы можем понять всё это. – Ты раскусил мой неуёмный научный оптимизм, – со смешком отвечает Джейс. – Достаточно безосновательный и слепой. – Оптимизм это вера в лучшее, а вера всегда слепа и безосновательна, – его горячее дыхание скользит от шее к открытой ключице, когда он поворачивается набок. – Не знаю, Джейс, – хмурится Виктор. Чужой взгляд он чувствует кожей. – Иногда мне кажется, что мы пытаемся разглядеть Вселенную, как если бы мы стояли на краю ущелья и пытались высмотреть дно, закрытое туманом. Стоим, гадаем, насколько оно глубоко и можно ли рисковать прыгать через него. И самое ужасное, что я не знаю: появится ли у нас в этой аллегории камень, чтобы сбросить его и посчитать, сколько секунд он будет лететь, или мы совсем беспомощны. Может, мы никогда не перепрыгнем ущелье, может, останемся стоять на краю, разводя руками. Никогда не сможем объяснить себе происходящее. – Иногда стоит просто перестать пытаться всё объяснить и позволить себе по-настоящему увидеть. Не перепрыгивать ущелье, а постоять, насладиться видом. Камень уж отыщется. Так что просто не мельтеши и поглазей на закат. – шепчет Джейс. Он сонно тычется носом в изгиб шеи Виктора. – Достаточно сложная задача, учитывая, что у меня минус два на оба глаза, – Виктор треплет Джейса по волосам. Его плечи слабо сотрясаются от смешка. – На день рождение подарю тебе телескоп и цепочку для очков. – Ты хотя бы помнишь, когда у меня день рождение? – 29 декабря, – бормочет Джейс в ключицу. – Молодец, осталось не забыть поздравить нас с годовщиной и отправить букет моей матери на юбилей, и тест на идеального мужа будет пройден. Джейс не отвечает, но Виктор кожей чувствует, как расплывается на нём довольная улыбка. Несколько минут они молчат. Виктор разглядывает звёзды, Джейс разглядывает родинки на шее Виктора, которые почему-то считает интереснее. Трещат цикады. Где-то кричит запоздалая птица. – Возвращаясь к нашему разговору о моем неуемном оптимизме, – вздыхает Джейс, пугая молчание своим шепотом, – тебя разве не успокаивает мысль о том, что рано или поздно, но мы все познаем? Виктор задумчиво вздыхает. – Ты знаешь, нет. Я из тех людей, которым легче становится дышать от осознания собственной ничтожности. – По тебе не скажешь, ЧСВшник, – со смехом фыркает Джейс. – Завали, – Виктор тычет ему локтем под ребра. У Талиса там скоро синяк будет. Джейс только качает головой, щекоча двухдневной щетиной кожу. – Не знаю, мне хочется думать, что человечество прибедняется. На тему того, что мы не развитая цивилизация, что мы все вымрем, сдеградируем и разжирнеем. Что в конце концов все будет хорошо. Не у нас, конечно, но у кого-то с антропоморфной формой. Но даже так, мне иногда кажется, что мы ведём себя как фикус в горшке. Мы смиряемся с этим растущим беспокойством, приспосабливаемся и подстраиваемся под угрожающую реальность, хотя могли бы стремиться к свету. Вместо того чтобы ломать привычные границы, мы пытаемся найти гармонию в самой мрачной части мира. Виктор насмешливо поднимает бровь и жует губу, словно смакуя эти слова. — Ты хочешь сказать, что мы как фикус, смирились с мыслью о том, что все закончим одинаково плохо? Как у Оруэлла? — Именно, — подтверждает Джейс, в его голосе звучит тихая злость. – Стоим на месте, скованные мыслью, что ничего не получится, и медленно гнием. Виктор на мгновение замолкает. — Иногда смирение с этим действительно помогает, — тихо произносит он. — Но мы точно не такие, Джейс. Не фикусы. Джейс укладывается щекой на его плечо, снова глядя на звёзды. — Нет, мы не фикусы. Вот видишь, в чем-то мы сходимся мнениями. – В чем-то да, – Виктор тянет руку, чтобы погладить его по голове и взъерошить волосы. – Только ты умрёшь, потому что тебя задавят сапоги прохожих после твоей попытки вырваться из горшка, а я – от засухи, смирившись с тем, что меня не поливают. – Виктор хмурится. – Бля, Джейс, хреновая метафора. – Ну, какую могу. Если хочешь с цитатой про ущелье – ты помрешь от голода, не перейдя на ту сторону, а я расшибусь о скалы. – Нет, Джейс, учитывая твою риторику – ты оснуешь там свою колонию и взростишь детей, которые будут прыгать и расшибаться в ущелье. – Ты меня очерняешь, – обиженно бубнит Джейс. – Будь у меня колония я бы просто всех завоевал. – Не сомневаюсь. Виктор выводит на его загривке спирали, осторожно касаясь волос по линии роста. Его всегда почему-то тянуло трогать волосы близких людей. В альтернативной вселенной он мог бы стать маньяком, снимающим скальпы со своих жертв. Но в этой он бедный астрофизик с бессонницей, аллергией на кошек, непереносимостью молока, полным отсустем перспектив в работе и Джейсом. Который зачем-то остаётся рядом. — Ты странный, – выдыхает Виктор, нарушая тишину. — Возможно. – Джейс пожимает плечами, что достаточно сложно сделать, когда ты на ком-то лежишь. – Но иначе тебя терпеть невозможно. — Грубовато, – цокает Виктор. Джейс смеётся и тычется носом в его шею. — Зато правда.