Посвящение: ему

Во глубине сибирских руд…

Во глубине сибирских руд

Храните гордое терпенье,

Не пропадет ваш скорбный труд

И дум высокое стремленье.

Несчастью верная сестра,

Надежда в мрачном подземелье

Разбудит бодрость и веселье,

Придет желанная пора:

Любовь и дружество до вас

Дойдут сквозь мрачные затворы,

Как в ваши каторжные норы

Доходит мой свободный глас.

Оковы тяжкие падут,

Темницы рухнут — и свобода

Вас примет радостно у входа,

И братья меч вам отдадут.

А. С. Пушкин. 1827 г.

Опускаясь на колени перед императором Николаем I – знал, на что шел. Скрипел зубами и сжимал кулаки, когда Бенкендорф, засранец, разводил руками, мол, такова воля его императорского величества, что я сделаю? Хоть что-нибудь, мать вашу. Пока дверь в личные покои императора мучительно медленно захлопывалась, перед глазами продолжала стоять его гаденькая улыбочка, словно ему тут больше всех перепало. Впрочем, не исключено, что так оно и есть. Пушкин живет во времена правления Николая I. Императора Великой России. Он допускал, что в какой-то момент ему придется предстать перед правителем своей страны. Игра в теннис? Как говорится, сомнительно, но окей. Обсуждение будущего государства за чашечкой чая при условии, что он ссыльный поэт бунтовщик-клеветник царя-бла-бла-бла? Ну, королям в рот не заглядывают... Так или иначе, встреч подобного характера Александр не ожидал. Спустя 3 чашечки чая можно было по знакам внимания со стороны Николая Павловича догадаться, что у него весьма специфичные предпочтения. Неужели Пушкин походит на такого человека? Такого – это, интересно, какого? Аморального? Грязного? Грешного? Что было более аморально – десятки одноразовых женщин или он. Один единственный. На всю жизнь... Пушкин закрыл глаза. Гладкое и влажное, соленое на вкус прошлось по его сжатым губам. Притворно ласковый голос попросил расслабиться, и он послушался, пропуская горькое нечто в рот. Он заставил себя подавить рвотный позыв и затеряться в глубине рыжих воспоминаний, пока эта пытка не закончится.

***

Его улыбка. Пущин, вероятно, и не догадывался о том, как часто Пушкин на него смотрел. Долго, внимательно, словно боясь упустить этот образ, который непременно хочется выжечь на сетчатке, лишь бы не потерять во множестве картинок. Рыжие волнистые волосы, такие мягкие, как одуванчики. Стоит подуть – разлетятся во все стороны ярким пухом. Глаза. Ох, как он любит эти глаза. В тусклом свете лицейских аудиторий они выглядят едва голубоватыми, но на весеннем солнце... Это чертово небо без единого облачка, которое блестит-блестит-блестит. Если бы можно было взглянуть в самое глубокое в мире озеро, то даже оно не сравнится своей синевой с двумя молодыми очами. Сука. — Саш, ты чего? Ваня улыбнулся, завёл непослушный рыжий локон за ухо, даже не замечая, как Пушкин проследил это движение взглядом. — Ничего. Он моргнул, прогоняя наваждение, смутился. Не дай бог это отразилось на его лице. "Красивый ты" Он этого, конечно же, не скажет. Подумает на краю сознания о том, как хочется запустить пальцы в этот рыжий шелк. Подумает и не решится. Пушкин неловко улыбнулся, подняв глаза к небу. Рядом с Ваней всегда всё становится таким маленьким и неважным, словно бы мир сгустился в комок беззаботной легкости с рыжей шевелюрой. Его самый уютный на свете мир. Боже, ему плохо. Этот Иван Пущин смотрит на него своими глазками и даже не допускает мысли, что сейчас творится внутри друга. Что его бы вывернуло наизнанку, не будь здесь такой свежий, свободный воздух. Не будь на Ваниных щеках этого очаровательного здорового румянца и россыпи веснушек, таких заметных под лучами весеннего солнца. Он хочет поцеловать эти алые губы. Вцепиться и целовать, целовать...пока Пущин не отстранится от нехватки кислорода. Секундная передышка и снова губы... — Саш...Саша! Пушкин дернул головой и отмахнулся от чужой руки перед своим лицом, настойчиво щелкающей пальцами. — Ты покраснел весь. Тебе не жарко? Хорошо себя чувствуешь? Как бы солнечного удара не было, ты так сидел...Саш? Пущин взволнованно, с такой безграничной заботой взглянул на лучшего друга из-под рыжих ресниц, что Пушкин уже не мог этого выносить. Он подорвался и умчался со двора как ошпаренный, оставив Пущина удивленно смотреть ему вслед, отчего-то заливаясь краской.

***

Пушкин хрипло засмеялся, закашлявшись. Император, явно не обнаружив причины веселья, с любопытством склонился к поэту, почти нежно утирая белые вязкие дорожки с его щёк и подбородка. Александр тряхнул головой, скрывая заслезившиеся глаза темными кудрями от царского взгляда. Николай и не претендовал. — Александр Сергеевич, неужто выдохлись? Еще и четверти часа не прошло. Четверти часа. Пушкин обречённо поднял глаза. Прошло 13 минут. — Ну, что ж, продолжим? Николай Павлович мимолетно коснулся пальцами напряженной шеи и протянул руку, помогая поэту подняться. — Предлагаю переместиться на кровать. Александр вновь провалился в сладкие грёзы о минувших днях, стоило обнаженной коже коснуться прохладного постельного белья.

***

— Са-аш, mon ami, ты здесь? Какой у него мягкий голос. Словно шелест листьев. — Здесь. Пушкин сидел на подоконнике, покачивая ногой в такт какой-то ему одному известной мелодии. Или, может, тексту. Он повернулся к Пущину, не сразу поймав его взгляд. Голубые блюдца вдруг зацепились за что-то в его кудряшках. Уж не любуется ли, засранец? Ваня по-настоящему ласково улыбнулся и сел рядом, принявшись разглядывать игры света в темных кудрях. — Ты чего так быстро убежал? Если Пушкин и смутился, то не подал виду, не отводя застывшего взгляда от шустрых птиц в окне. — Да я...не бери в голову, Вань. Жарковато стало. Если бы ты знал, кто причина моего жара, Ваня. Пущин понимающе кивнул, не задаваясь вопросами. Легко вот так, да? Пушкин сделал скучающий вид. Ему показалось, что чужой взгляд стал подавленным. Готов ли он разрушить их дружбу раз и навсегда, ради того, чтобы коснуться друга один единственный раз не по-дружески? Да. Да? —...ну в общем вот так. И, кстати говоря...Саш? Ты вообще слушал меня?! Пушкин виновато опустил глаза, избегая смотреть в тревожные глаза друга. — Опять в облаках витаешь. Что происходит, Саш? Qu'est-ce que tu me cache? Пушкин развернулся к нему всем корпусом, мягко коснувшись чужих бледных ладоней своими. Пущин едва теплый. — Прошу прощения. — За что, Саш..? — За то, что собираюсь оборвать всё, что между нами было. У Пущина ушла вся земля из-под ног, он задержал дыхание, но Пушкин не соизволил объясниться. Он быстро приблизился к его лицу и коснулся сухими губами чужих, вмиг ставших влажными. Окутавший запах яблок, теплого мая и свежести вскружил голову. Ему показалось, что он задрожал. Господи, что же он творит, поцеловать парня. Лучшего друга. Ивана Пущина! Если один только первый факт уже никуда не шел, то как такое вообще возможно. Это сон. Наверняка просто сон, раз бледные руки все еще не оттолкнули его от себя. Пушкин обхватил чужие плечи, слегка фиксируя, и разомкнул горячие Ванины губы языком, не решаясь продвинуться дальше, лишь оставив влажный след на нижней. — Саш... Sasha, qu'est-ce que tu fais... Пушкин горячо выдохнул. Хватит сашкать. Его тело не выдержит этой пытки. — Ce que je veux. Пущин замирает в его руках. Он слегка подрагивает, словно сейчас расколется и разлетится в мелкую труху. Но этого не происходит... Он лишь отстраняется и тяжело дышит. Его глаза блестят от слезинок, он абсолютно красный и потерянный. Такой котёнок. Кхм. Пушкин удержал себя от первого порыва поцеловать эти горячие щеки и от второго – дать по собственным пылающим скулам пару оплеух. — Прости, Вань. Я... Пущин поднял руку, останавливая его. Он посмотрел своими пронзительно-голубыми глазами и часть проблемы словно улетучилась сама собой. Он такой красивый. Такой невозможно красивый. — Скажи, Саш. Что это значит? "Ты мне нравишься. Так сильно нравишься, что я не могу держать себя в руках." Пущин похлопал ресницами, даже, кажется, перестав дышать. — Что...ты сказал? "Я сказал это вслух?!" — Черт, Вань, я...я...désolé, je suis vraiment désolé...прости... Пущин издал судорожный выдох, снимая чужие руки со своих плеч. — Мне нужно обдумать это. Пушкин поджал все еще пекущие губы, понимающе кивнув. Пущин как-то неловко улыбнулся и поднялся, хлопнув друга по плечу. Если, конечно, они еще друзья.

***

Пушкин почувствовал на своих губах грубоватое прикосновение. Его накрыл тяжелый аромат шелка, чужой обнаженной кожи и духов. Поэт заставил себя расслабиться, пока его целовали в шею, двигаясь внизу чем-то влажным и горячим. Всё его существо отторгало этого человека. Если закрыть глаза, можно было на мгновение представить, что это не император. Что пахнет яблоками и мылом, а не дорогими маслами и шелковой простыней. Что горячо и томительно, а не душно и долго. Господи, как же долго. Пушкин с трудом разлепил уставшие глаза, переводя взгляд. Прошло полчаса. Ему начинает казаться, что он не переживет эту встречу. Только любовь, живущая в его сердце, заставляет изогнуться под чужими холодными пальцами и издать стон. Как же хочется домой.

***

— Кость, ну что делать-то. Я же... Данзас делает мученическое выражение лица и Пушкин замолкает, яростно кусая губу, упирает взгляд куда-то в небо. Константин обречённо выдохнул, подсев к другу и положив руку на плечо. — Саш, он тебе нравится. Вы оба уже сколько лет друг за другом хвостом бегаете, пора поставить точку. Конечно, он прав. Но Пушкин не сможет его отпустить. Не сейчас. Никогда. Нет. Не-а. Голубые, но не такие, конечно, живые и подвижные как у Пущина глаза наполняются слезами, готовыми вот-вот потечь по щекам. Как можно хотя бы допустить мысль, что им придется...что придется? Находясь в одном лицее-то. Избегать друг друга, лишь бы снова не вспыхнуло это? — Саш, Саш, ну ты чего, успокойся. Данзас занервничал, похлопав Пушкина по спине, заозирался. Александр не унимался, упрямо пытаясь сдержать нахлынувшие чувства, но они лишь сильнее рвали грудную клетку, заставляя хотеть сжаться в крошечный комочек. Исчезнуть. — Саш, да ты ему тоже нравишься..! Что? — Что? Голос почти не дрогнул. Похвально. Данзас замялся, явно собираясь рассказать что-то, что попросили не рассказывать. Пушкин, конечно, не настоял, но либо ему сейчас скажут все начисто, либо он не стерпит бушующих внутри эмоций. — Он приходил до тебя. Сказал, что ты...что ты поцеловал его. Пушкин задержал дыхание. — И...что? — И что ему понравилось. Больше слов не потребовалось. Пушкин в который раз за день сорвался с места, коротко поблагодарив, скрылся в дверях быстрее, чем Данзас успел его остановить. Он безнадёжно глянул ему вслед и улыбнулся, покачав головой. — Ах, Пушкин. Такой Пушкин. Солнце уже садилось за горизонт. Пока бежал, Александр напрочь забыл всё, что собирался сказать. Он подлетел к нужной двери, уже занес руку, чтобы постучать, но вдруг прислушался. Внутри было тихо. Он точно там? Должен быть. — Саш, проходи, хватит под дверью топтаться. Ну, так даже лучше. Пушкин осторожно открывает дверь, словно боясь нарушить тишину коридора. Он входит в внутрь. Это невозможно выносить. Дурно становится вмиг. Небольшая комната пропахла насквозь весной и яблочным повидлом. Не до конца задернутые шторы пропускают красные лучи закатного солнца, слишком красиво вплетающиеся в рыжие волны. Пушкин закрывает за собой дверь, не отдавая себе отчета в том, как откровенно пялится. Пущин сидел на постели, как завороженный наблюдая за магией момента. Дальше всё происходило как в тумане. Пушкин подошёл, опустился на кровать рядом, протянув руку к мягким волосам. Запустил пальцы в рыжую копну, провёл, притягивая к себе ближе. Иван подставился под прикосновение, падая в теплые объятия друга. Улыбнулся. — Je t'aime vraiment aussi. Je pense ... Je pense que je t'aime, Sasha. Пушкин весь затрепетал изнутри. На его лице заиграла счастливая улыбка. Действительно счастливая. Он коснулся чужой талии, уткнувшись носом в шею, пробормотал заветное: — Je t'aime aussi. "Beaucoup" — добавил шёпотом, совсем тихо, но Ваня услышал. Услышал. И всегда слышит. Пущин на этот раз поцеловал его сам. Обхватил его лицо ладонями, притянул к себе, со всей нежностью и страстью одновременно вцепившись в чужие губы. Словно капля воды в пустыне. Изголодавшийся. Пушкин отвечал, а спустя минуту уронил друга на кровать, коснувшись губами изящной шеи. Оставив влажный поцелуй прямо под кадыком, игриво улыбнулся смутившемуся Пущину и опустил руку ниже, ласково проведя вдоль всего любимого тела, остановился у ремня брюк.

***

На ресницах застыли болезненные слезы, когда царь соизволил-таки покинуть тело бедного поэта. Николай вышел с тяжелым вздохом, больше походящим на стон. Он наконец убрал руки от головы Пушкина, напоследок словно бы нежно поцеловав его в губы. Неправильно. Грязно. Никогда в жизни Пушкин не ощущал себя таким грязным. Прошло полтора часа. В этот раз быстрее, чем во все предыдущие. Император теряет хватку? Впрочем, это уже неважно. Он готов на что угодно и сколько угодно раз. Даже если вера в честность царя глупа и надменна, если быть его игрушкой означает иметь хотя бы призрачный шанс еще раз взглянуть в небесно-голубые глаза... Он согласен. Николай быстро оделся и покинул покои, позволяя ему прийти в себя. Нашлась, называется, сама добродетель. Пушкин закрыл глаза, усмехнувшись собственным мыслям. Он, кряхтя, поднялся, слегка качнувшись, сфокусировал взгляд на задернутом окне, откуда в помещение едва проникало закатное солце. Красиво, должно быть. Там, снаружи. Он сделал глоток воды, так любезно оставленной в графине рядом с кроватью. Подошел к двери. Как же он устал. — Мы уж думали, вам, Пушкин, потребуется помощь. Николай улыбнулся как ни в чем ни бывало. Бенкендорф выглядел задумчивым и слегка отстранённым, словно в эти несколько минут между ним и царём было сказано нечто важное. Поэт повёл плечом, подступаясь ближе. Усталость. Он ухмыльнулся. — Благодарю, не требуется. Спасибо, что предложили. Бенкендорф тут же всполошился, выйдя на мгновение из своей флегматичной апатии. — Дерзите царю, Александр Сергеевич? Николай Павлович опередил колкий ответ поэта, мягко посмеявшись, невзначай положил руку на плечо Бенкендорфа, осаживая. Тот невольно напрягся под императорской ладонью. — Оставьте его, Александр Христофорович. Пусть сегодня у нашего Лица русской поэзии будет хороший вечер. Пушкин более не стал продолжать дискуссию, быстро покинув ненавистное помещение под тяжелое молчание оппонентов.

***

Он ввалился в дом без всяких сил. Одинокая комната встретила привычным творческим хаосом, разбросанными по полу листами и давно догоревшей забытой свечой. Только что-то было не так. Запах... — Удивительно, Саша. Как тебе удается писать так... Быть не может. Пушкин, готовый заподозрить у себя сонные галлюцинации, медленно поворачивается, ожидая увидеть совершенно пустую постель и небрежно брошенные исписанные листы. Но нет. — Ваня... Произнес на выдохе, все еще не веря в реальность происходящего. Живой. Настоящий. Рыжий и пахнущий яблоней. Уже не молодым ростком, а настоящим деревом. Если это и галлюцинация, Пушкин хочет запомнить всё. Всё те же пушистые волосы цвета солнца на закате, ярко-голубые даже при тусклом освещении комнаты глаза, улыбка...такая же, как и раньше. Руки...пальцы...Господи, как давно они не виделись. Пущин хочет сказать что-то еще, но Пушкин быстро пересекает остаток комнаты и сгребает друга в самые крепкие на свете объятия. Теплые. Ваня отвечает, прижимая к себе дрожащее тело, вдыхает родной запах, не замечая или намеренно игнорируя въевшийся чужой, грубый. Пушкин сжимает в пальцах рыжие волосы на затылке, трется ближе и, не давая что-либо возразить, льнет своими губами к чужим. Ему слишком нужно это прикосновение, чтобы гадкий голосок внутри смог разрушить столь долгожданный момент.

***

Утро. Тонкие лучи рассветного солнца красиво ложатся на старые стены. Сегодня тепло, подмечает Пушкин, не открывая глаз. Ему опять снился Пущин. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Это часто происходит. Он пытается двинуться, но чья-то рука удерживает его на месте, обвившись вокруг торса. Пушкин прислушивается к тихому ворчанию и поворачивается, на лице сама собой расцветает искренняя улыбка. Не сон. Чужие руки настойчиво тянут его на себя, Пущин во сне шепчет ему что-то ласковое и утыкается носом в шею, оставляя одними губами целомудренный поцелуй. Ну что за кот. Пушкин наклоняет голову и коротко целует приоткрытые красные губы. Пущин улыбается, вероятно, все же проснувшись, но глаза не открывает, ныряя рукой под одеяло. Проводит по груди и животу сквозь сорочку, целует настойчивее в ответ. Его теплые пальцы скользят к краю свободной ткани, норовясь зайти дальше невинного озорства. Поэт старается забыться в приятном касании. Он любит. Его любят. Спустя столько времени они наконец вместе. Они отложили все разговоры на сегодня. А вчера было время для запаха яблок, прохладных рук, горячих губ и тихого, но такого важного "J'aime". Они еще не раз обсудят, каких жертв стоили эти минуты Пушкину. Да им обоим, в общем-то. Еще не раз Пушкин будет отчаянно зарываться пальцами в волосы, словно пытаясь вынуть образ склонившегося над ним царя из головы. Еще столько слов будет сказано. Но сейчас – как никогда. Вместе. Ils aiment.