care.

Он буквально летит по льду. Гребенкин чувствует эти крылья за спиной, каждый раз появляющиеся там от переизбытка эмоций, окутывающих его на играх. Раж заполняет тело до кончиков ушей, отдаваясь приятным покалыванием в пальцах рук. Ноги уже не слушаются хозяина, они двигаются сами по себе, неся его прямиком к очередной забитой в ворота противника шайбе. Никита оставляет далеко позади ошеломленных его скоростью и смекалкой соперников. Он щурится от потока ветра, проникшего под визор, на губах играет предвкушающая ухмылка. Считанные метры отделяют его от вратаря, отчаянно защищающего свою территорию. На трибунах родной арены поднимается неистовый шум, в котором намешаны крики, свисты и хлопки болельщиков. Все эти звуки пропитаны надеждой. Он не имеет права подвести людей. Выход один на один — это шанс. Его шанс засиять сегодня ещё ярче. Гребёнкин концентрируется на верхней "девятке" - слабом месте мелкогабаритного вратаря. Уже предвкушая овации фанатов и радостные крики со скамейки хозяев, он замахивается клюшкой. Внезапно всё вокруг теряет свои очертания, перед глазами пролетает сначала светлое джерси, потом рама ворот, а где-то за спиной громко свистит арбитр. Перед самым лицом оказывается борт, следом сменяющийся на картинку небесно-голубого льда, покрытого мелкой ледяной крошкой. Ему требуется всего пара секунд осознать, что где-то он не доглядел, упустил момент и не заметил приближающегося игрока противника, так сильно впечатавшего его только что в стенку. Он моргает и прислушивается к себе: голова не гудит, она цела. Инстинктивно сгруппировавшись, Никита уберег себя от сотрясения, и это даёт повод гордиться собой хоть в чем-то. Парень делает попытку встать, и она оказывается успешной. Он снова мысленно подбадривает себя: его не так-то просто сломать! Гребёнкин поднимает голову и замечает обеспокоенность в глазах товарищей. Он видит, как один из игроков в белой форме отправляется в штрафной бокс, и совсем не понимает, от чего у команды такое выражение лица. Хоть он и не забил, но принес им шанс на гол, обеспечив численное преимущество. Не привыкший унывать, Никита улыбается до ушей и делает шаг навстречу товарищам. Счастливая улыбка тут же сменяется на вымученную, когда парень падает на жесткую холодную поверхность и хватается за бок. Шок проходит, и острая боль пронизывает всю правую половину тела, отдавая почему-то в поясницу. От, мягко говоря, "неприятных" ощущений на глаза наворачиваются слёзы. Не позволяя себе рыдать на глазах у тысяч людей, он закусывает губу. Тут же чувствует металлический привкус во рту от крови, начинающей сочиться из-под зубов, впивающихся в мягкую плоть. Закричать не получается. Не удается сделать даже вдох, словно из лёгких кто-то выбил весь воздух. Сознание мутнеет. Он успевает сквозь пелену перед глазами увидеть торопящегося к нему врача, почувствовать прикосновения друзей и услышать просьбы не отключаться. Не сумев ничего ответить, парень проваливается в темноту.

***

Открывая глаза, он тут же чувствует себя неуютно, дергается и чуть не валится со скамьи. Только сильная хватка персонала не позволяет ему снова оказаться на полу. Яркий свет болезненно режет, но парень упрямо сопротивляется, несколько раз моргая и пытаясь разглядеть обстановку вокруг. Спустя довольно быстрое время ему это удаётся, и он обнаруживает себя в знакомом месте: стены из белой плитки, точно такой же пол; в углу комнаты стоит металлический шкаф с медикаментами, а прямо перед ним стол с различными медицинскими инструментами. Кабинет врача. Явный химический запах, никогда не покидающий это помещение, отчего-то успокаивает парня. Он пробует принять сидячее положение, и чужие руки, поддерживая, помогают ему. Двое взрослых мужчин молчат, очевидно ожидая первых слов от самого Гребёнкина. Он прочищает горло. - Что-то серьёзное? - парень внутренне замирает, боясь услышать ответ. Запоздало понимает, что вопрос он задал глупый. - Мы пока ничего не знаем, - тут же отвечает человек в медицинской одежде. - Удар со стороны выглядел очень сильным. Единственное, что могу сказать – переломов нет. И голова в порядке. Никита позволяет себе выдохнуть. Хотя бы на время. Если он в сознании, может сидеть, и не находится сейчас в отделении реанимации, значит - ничего серьёзного. Он на это надеется. Персонал просит его выполнить несколько небольших тестов для понимания большей картины происходящего. Каждое движение Гребёнкина сопровождает боль в боку и правой руке, то утихающая, то вновь набирающая силу. После нескольких минут, проведённых за первичной диагностикой, врач заметно тушуется. - Ничего, что угрожает твоей карьере, не вижу, - сообщает «хорошие» новости, но на лице у него ни намёка на улыбку. Никиту раздражает, что ему недоговаривают, беседуя как с ребёнком. Боятся испугать. Он сам себя накрутить может так, что мало не покажется. - Тогда что, блять, со мной? - говорит резче, чем следовало. Грубость ему не помощник, но не отпускающая боль и некая потерянность отодвигают разум на второй план. - Я не могу поднять руку, не могу держать ей предметы. У меня даже нагнуться не получается! Под конец речи парень повышает голос, переходя почти что на истерический крик. Гребёнкин понимает, что ещё чуть-чуть и он перегнёт палку. Понимают это и сами мужчины, поэтому второй, что до этого сохранял молчание, пытается успокоить разозлившегося Никиту: - Держи себя в руках, ты же взрослый мужчина. И не забывай о субординации, - строгим тоном произносит он. Это приносит свои плоды, и молодой игрок молча ждёт дальнейших слов. - Мы подозреваем защемление плечевого нерва. Что с поясницей, ещё придётся разобраться. Окончательно сможем сказать только после рентгена и МРТ. С силой хлопнув дверью, парень выходит из кабинета. После непродолжительного разговора с медиками, силы словно покидают его, а настроение опускается ниже плинтуса. Он нервно мотает головой, пытаясь прийти в чувство и скинуть с себя напряжение. От помощи Гребёнкин решительно отказался, заверив персонал, что диагностику пройдёт сам. Он не маленький мальчик и в состоянии справиться с этим в одиночку. Неожиданно тихий коридор заполняется гулом мужских голосов. Никита отвлекается от рассматривания своих же пальцев ног. Коньки с него сняли, выдав вместо них одноразовые отельные тапочки. Шум стремительно приближается и тут из-за угла показывается его команда, доигравшая сегодняшний матч. Он отмахивается от вопросов в свой адрес, не имея желания сейчас с кем-то вести душевные разговоры. Но один парень всё же проявляет наглость, задерживаясь около него. Даже после просьбы исчезнуть с глаз долой. - Эй, ты как? – Юров неуверенно топчется рядом и теребит в руках ремешки от шлема. Но уходить даже не думает. - В норме, - в голосе слышится явная раздражительность, которую Гребёнкин даже не пытается скрыть. - О… Хорошо. Они замолкают, и это молчание заполняет до ужаса неприятная неловкость. Будто два незнакомца не могут найти тему для разговора. Никита тяжело вздыхает. Нужно что-то сказать. - Как игра в итоге? - Мы выиграли! – тут же ободряется Данила. Немного помедлив, добавляет тише. - Ради тебя. Щёки кучерявого парня алеют, а взгляд блуждает по стенам, упорно стараясь не сталкиваться с глазами Гребёнкина. «Запыхался, наверное» - пролетает в мыслях у последнего. - Мне… ехать надо. Ну, знаешь, рентген и всякая другая шняга. - Да. Я понял, - Юров улыбается, но гримаса выходит не самая счастливая, - мне следует съебаться? - Ага, задерживаешь. Никита по-дружески хлопает того по заднице здоровой рукой, и они вдвоём направляются в раздевалку. Напряжение, недавно ещё витавшее над ними, испаряется также внезапно, как и появилось. Однако Гребёнкин всё же отмечает для себя странное поведение друга. Тот вообще последние месяцы совсем другой, но случая выяснить причину такого поведения парню пока не предоставлялось.

***

Он лежит на своей кровати, не находя удобной позы. Плечо болит буквально в любом положении, а правый бок ноет, не прекращая. Постоянный дискомфорт вот уже сутки действует парню на нервы, совсем не позволяя расслабиться, из-за чего он постоянно ходит нервный. Такая будничная вещь, как спортивная травма, при этом далеко не самая серьёзная, отчего-то выводит его из себя. Даже все близкие сказали, что он ведёт себя, как девчонка с ПМС. Все, кроме одного. Гребёнкин вздрагивает от громкого звука дверного звонка, внезапно резанувшего по ушам. Вот и пришёл тот самый человек, что вместо упрёков на его жалобы взял и ни с того ни с сего предложил приехать и скрасить тому одинокий болезненный выходной. Парень для удобства перекатывается на здоровый бок и, опираясь на левую руку, медленно встаёт. От болезненных ощущений это не спасает, от чего он недовольно хмурится, но задачу всё же облегчает. Ковыляя через всю квартиру, он всё же выходит в коридор и открывает дверь. Быстро впускает гостя, который выглядит так, будто бы слишком торопился прийти, и сразу отправляется в спальню, усаживаясь на мягкую постель. Следом практически сразу заходит Юров, обводя стены наигранно заинтересованным взглядом. Не то чтобы он не знает, как выглядит квартира друга, всё-таки Данила здесь гость нередкий. Ему просто необходимо занять глаза чем-нибудь, чтобы не смотреть на Никиту. На человека, от взгляда на которого, сердце начинает трепетать, мысли путаются, а глубоко внутри завязывается болезненный узел из усердно скрываемых чувств. Он ещё секунду мнётся на одном месте, а затем устраивается в кресле-мешке, одиноко стоящем поодаль от кровати. - Ну как ты? – старясь скрыть непонятно откуда взявшуюся неловкость, интересуется Юров. - Бля, да никак, - Гребёнкин нервно дёргает головой и кривит губы. Этот вопрос у него уже в печёнке сидит. Спустя мгновение понимает, что друг просто беспокоится и совсем не виноват в паршивом состоянии самого пострадавшего. Выдыхая, добавляет уже более спокойно. – Ничего серьёзного. Правда. - Извини… - Данила не знает, за что извиняется. Ему просто кажется это правильным. - Да норм всё, - небрежно смахивает со лба мешающуюся прядь. – Утром был в клинике. Я цел и невредим. Всего-то ушиб, но выдали двухнедельный запрет на тренировки. Сволочи. - Две недели? – Юров недоверчиво косится на товарища. – Уверен, что ничего серьёзного? Ему не отвечают. Показное спокойствие абсолютно не внушает доверия отнюдь не глупому парню. И всё же Данила не давит, не заставляет рассказывать правду. Слишком хорошо знает друга, который тут же взорвался бы, попробуй тот насильно покопаться внутри и вытянуть информацию. Он так и не смотрит на Никиту прямо, ограничиваясь взглядами, брошенными вскользь. Если Юров так и продолжит себя вести, Гребёнкин быстро догадается, что что-то не так, и потребует объяснений. - Слушай, мы же в тот раз так и не добили счёт, - намекает парень на их прошлые посиделки у Никиты дома. - Не пизди, - Гребёнкин тут же приободряется и хитро щурится в сторону стоящей в углу Play Station 5. - Я тебя раскатал как мальчишку. - То есть о том, что ты буквально сжульничал и выбил геймпад из моих рук, мы умалчиваем? - Да ладно, я не виноват, что ты до усрачки пауков боишься, - посмеивается Никита. - Аркадий просто поздороваться вылез, а я решил познакомить вас поближе. - Ты бросил его в меня! Они переходят на крики, шутливо ругаясь и разряжая обстановку. В связи с последним событием Никите очень не хватало вот такого простого общения, когда можно расслабиться и подумать о чём-то кроме травмы. В какой-то момент Гребёнкин хватает небольшую подушку и запускает её в друга, который, неудачно увернувшись, валится с кресла на пол, нелепо путаясь в собственных конечностях. Парень не выдерживает и смеётся в голос, тут же складываясь пополам и обхватывая себя руками. От резкой боли, прошедшейся словно ножом по ушибленному боку, на лбу выступают капли пота, а глаза предательски намокают. Он болезненно стонет, чем пугает Данилу, не успевшего даже отойти от внезапного падения. Тот сиюсекундно оказывается рядом, присаживается на пол и аккуратно кладёт руку на ногу товарища. Смотрит снизу вверх, заглядывая в блестящие от мелких слёз глаза, впервые за вечер сталкиваясь с Никитой взглядами. Момент тянется вечность, пока они изучают друг друга. Между ними словно появляется магнит, тянущий парней друг к другу. Юров чуть приближается, ощутимо сжимая пальцами чужое колено. Гребёнкин повторяет, чуть наклоняясь навстречу. Оба молчат, не находя слов. Один из-за боли, вытеснившей всё возможное из головы. Второй же, наоборот, от бешеного потока мыслей, проносящихся стремительной бегущей строкой, но не задерживаясь даже на миг. Кажется, ещё секунда, и парень пересечёт границу. В голове проносится фраза из любимой в последнее время песни: «дьявол даст право на ошибку, но вряд ли Бог простит». И Данила тут же отдаляется, прекращая любую тактильность. Он отодвигается на некоторое расстояние и плюхается на пятую точку. Ждёт пока друг восстановит дыхание и вытрет влагу с лица. Никита не отворачивается, не пытается скрыть слабость. Знает, что товарищ не осудит, а оттого и стеснения не чувствует. Спустя время парень расслабляется и вновь принимает прежнее уверенное положение. Юров заставляет себя успокоить непрошенные мысли, так отчаянно заполняющие его голову, и отвлекает их обоих от только что произошедшей неловкой ситуации: - Предлагаю всё же выяснить, кто из нас «мальчишка» - Поддерживаю, - Никита благодарен, что Данила не заостряет внимание на его состоянии. - Только выбираем те же команды. - Другого и не планировал. Похуй за кого играть, когда ты мастер. Гребёнкин издаёт скептический смешок и устраивается на кровати в позе лотоса, пока Юров включает телевизор и открывает «NHL 25». Закончив приготовления, он устраивается рядом с товарищем и протягивает тому геймпад. Они неизменно выбирают «Торонто» и «Миннесоту». - Решаем всё одним матчем, - заявляет Никита. – У тебя единственный шанс доказать, что ты больше не сосунок. - Кто бы говорил, - парень целует устройство в своих руках, как делает всегда перед игрой. - Ты вообще минимум на полмесяца из настоящего хоккея выбыл. Брошенная в шутку фраза не задевает Гребёнкина, знающего, что сказана она была не со зла. Игра проходит напряжённо и эмоционально. Оба парня успевают обсыпать друг друга разного вида оскорблениями, подъёбывая и умудряясь даже завести спор о том, кто же мастеровитее – Мэттьюс или Кучеров. Борются на равных, оттого и под конец основного времени на экране высвечивается счёт «3:3». Прошедший овертайм также не определяет победителя. - Вот теперь готовься брать все свои слова назад, - практически победно выдаёт Данила, потягиваясь и разминая начинающую затекать спину. - Угу, - только и бубнит Никита. В буллитах в этой проклятой игре Юров всегда был на порядок лучше. Одному Богу известно, как тому удаётся из раза в раз обманывать соперника, не давая среагировать в решающий момент. Парни устраиваются удобней, и игра возобновляется. Когда шайба пересекает линию ворот команды в зелёной форме, по комнате разносится громкий радостный крик Гребёнкина. Парень на радостях, будто бы этот матч был главным событием в его жизни, уверенно вскидывает обе руки вверх, что, несомненно, ведёт за собой очередную волну боли, но уже в области плеча. От, мягко говоря, неприятных ощущений в руке сразу возникает слабость, пальцы выпускают геймпад, и тот с характерным звоном падает на пол, отлетая куда-то в угол. Сопровождая всё раздражённым шипением, он подбирает конечности к себе. Никого из парней сейчас не волнует возможно сломанное устройство, одиноко лежащее на полу. Гребёнкин морщится, стараясь всё же не показывать в полной мере испытываемую боль. Заламывая больную конечность, он старается улыбнуться: - И всё же я лучше. - Господи, хорошо, - Данила, и правда раздражённый после неприятного проигрыша, соглашается с другом. – Но твоё состояние не вызывает никаких положительных эмоций, знаешь? - Да заживёт. Что, первый раз что ли? - Главное, чтобы не последний. - Юров, не лезь со своими нравоучениями. Я их столько наслушался, вот тут сидят уже, - он показывает характерный жест, проводя ребром ладони по горлу. – Не хватало ещё и от тебя терпеть. - Люди волнуются, если что, - выгнув бровь, парирует парень. Теперь он в упор смотрит на профиль друга, который не удосуживает собеседника и взглядом. - Да похуй, - Никита, как ему кажется, расслабленно откидывается назад, упираясь на здоровую руку. Запрокидывает голову и сверлит взглядом потолок. - Как скажешь. Данила закатывает глаза и чувствует, как закипает. Вся неловкость по отношению к другу исчезает, уступая место злости, так стремительно зарождающейся внутри. Вся та небрежность, с которой Гребёнкин относится не только к себе, но и к близким, не на шутку выводит из себя. - Тебе, что, даже не жаль никого? - Да кого, мужик? Я всё равно поправлюсь вне зависимости от того, побеспокоится за меня кто-то или нет. Не сдалась мне ваша жалость. - Это, блять, не жалость, - повышая голос, отвечает парень, чем вызывает у Никиты удивлённый взгляд, обращённый в свою сторону. - Это обыкновенная тревога за сына, брата, друга. До тебя, долбоёба, не доходит? - А хочешь объяснить наглядней? – вскидывается Гребёнкин. – Ты мне кто? Жена, которая мозги хочет поебать со скуки? - Греба, ну ёб твою… Не знаю кем ты меня считаешь, но ты для меня – один из самых близких людей, - внезапно срывается на откровения молодой игрок, - который, между прочем, чуть ли не убился недавно. Ты при каждом резком, да и не только, движении корчишься от боли. Думаешь, не замечаю? И я, блять, не мертвяк, чтобы просто закрывать на это глаза. Конечно, я волнуюсь. Я люблю тебя, и мне больно наблюдать всю эту картину. А ты вот так просто отмахиваешься и посылаешь всех куда подальше! Под конец монолога Юров, обычно самый спокойный парень в команде, уже кричит, активно жестикулируя, чем выдаёт свою крайнюю озабоченность ситуацией. Никиту его слова буквально цепляют за живое, заставляя сердце биться чаще, а щёки отчего-то покраснеть. Он не находится с ответом, поэтому заостряет внимание на одной из сказанных фраз: - Ты меня… любишь? - Ой, да пошёл бы ты нахуй. Данила, уязвлённый тем, что сказал лишнего, резко встаёт и направляется на кухню, чтобы налить себе воды, а потом убраться из этой квартиры. Подальше от позора, на который только что себя обрёк. Мелкими глотками вливает в себя жидкость и слышит неторопливые шаги за своей спиной. Оборачиваясь, смотрит на то, как его друг осторожно садится на стул. Стоять тому и правда сложно. Ему мгновенно становится стыдно за свой неконтролируемый всплеск эмоций. - Извини. - Да кончай, - Гребёнкин выглядит слегка удручённо. - Извиняться, в смысле, кончай. - Я понял, - Юров усаживается на столешницу, не выпуская из рук гравированный стакан. - И вообще… Извиняться должен я, - он потирает травмированное плечо. Делает это больше для того, чтобы занять чем-то руки. - Можно не буду? - Можно, - парень посмеивается над неизменным характером друга. - Я тебя тоже люблю, - на этих словах в душе у Данилы зарождается надежда. - Мы же друзья всё-таки, - и тут же рушится. - Ты наговорил этого всего, теперь мне даже стыдно… Вдруг так считаешь не только ты один? - Зуб даю, все так думают, - Юров морщится, всё же отставляя стакан в сторону. - Ты похож на бесчувственное чмо, которого ничего вокруг не волнует. - Да понял я, понял! Перестань поучать. Парень вздыхает. Этот человек неисправим. - Но что я сделаю? Не могу же я вылечится за секунду, чтобы никто не волновался. - Хватит того, что ты будешь говорить спасибо за беспокойство, - Данила осматривает друга с головы до ног. – Ты как-нибудь лечишься хоть? - А? – Никита удивлённо вскидывает брови. – Каким образом? Это же не простуда какая-нибудь. - Как же тяжело с тобой, Греба, - Юров зарывается лицом в ладони и вымученно стонет. - Про существование мазей слышал? Гребёнкин пристыженно молчит. И правда, он же знает, что остальные в команде постоянно чем-то мажут синяки и ушибы. Вот только он всегда относился к этому скептически, считая, что мажь - не мажь, а заживёт всё одинаково. - У меня есть гель Кетопрофен. - Часто ты с собой его носишь? – усмехается Никита, отчего-то уверенный, что друг принёс препарат специально для него. - Всегда, - коротко отвечает Данила, недовольный тем, что его задумку так сразу раскрыли. Парень уходит обратно в спальню, какое-то время роется в рюкзаке, и возвращается на кухню уже с синим тюбиком в руках, который, к слову, выглядит абсолютно новым. Гребёнкина пробирает от такой внезапной заботы, но смущать друга ещё больше не хочется, поэтому он проглатывает все свои язвительные комментарии. - Я оставлю его тебе, только пользуйся, пожалуйста, будь добр, - Юров вздыхает и протягивает товарищу гель. - Я… - в голове у Никиты вдруг возникает шаловливая мысль, которая, возможно, ни к чему хорошему не приведёт. – Ты поможешь? Данила округляет глаза в немом вопросе, не совсем понимая, как и чем он может сейчас помочь. - Мне не совсем удобно дотягиваться из-за боли, - тут же оправдывается Гребёнкин, - да и почти ничего не видно, - парень глядит так, словно умоляет, и Юров мгновенно теряется, бубня под нос что-то утвердительное. - Тогда… эм, - он вертит препарат в руках, прожигая его взглядом. - Раздевайся, что ли. - Поможешь? – и вновь этот взгляд, полный доверия и просьбы. Данила краснеет, кусает щёки изнутри, но всё же приближается и аккуратно хватается за край футболки, выполняя просьбу. Он помогает другу снять вещь сначала с одной, здоровой, руки, потом через голову и, наконец, очень медленно они вдвоём избавляются от неё, стягивая с больного плеча. Перед парнем открывается далеко не самая приятная картина. Всё плечо, расплываясь, украшает яркая красно-бордовая гематома, которая, судя по всему, должна доставлять немаленькие неудобства её обладателю. Она практически доходит до локтя, так усердно скрывавшаяся ранее под длинными рукавами. Та же картина украшает и большую часть правого бока. Юров ведёт взглядом ниже и замечает, что темное пятно уходит ниже, куда-то под резинку лёгких домашних спортивок. Во рту от шока пересыхает. Он, конечно, ожидал, что там не маленький синяк, но, чтобы настолько… Парень несколько раз прочищает горло и недовольно выдаёт: - И это ты называешь просто ушиб?! - Просто сильный ушиб. Я же ничего не сломал, в конце-то концов, - Никита осматривает себя, насколько это позволяет его тело. - В общем, как-то так. - Ладно, - Данила примирительно выдыхает. - Я постараюсь аккуратно. Но, вообще, следовало бы тебя добить за вредность. - Но ты, конечно, этого делать не станешь, - Гребёнкин самодовольно улыбается. Друг в ответ только цокает, не подтверждая, но и не опровергая сказанную фразу. Он неспеша выдавливает из тюбика вязкую прозрачную массу, слегка размазывает её на кончиках пальцев и прикасается к поражённому месту. Кожа на ладони Данилы оказывается неожиданно нежной, а движения настолько осторожными, что Никиту ведёт. Он ожидал новой вспышки боли, как когда он сам каждый раз задевает больное плечо, но весь тот трепет, с которым товарищ сейчас обрабатывает ему кожу, заставляет в удивлении смолкнуть. С рукой Юров справляется достаточно быстро, несколько раз при этом уточняя, не больно ли Гребёнкину. - Закинь руку на спинку стула, если можешь, - просит парень, чтобы открыть себе доступ к больному боку. Никита слушается, не без труда убирая руку. Движение приносит неприятные ощущения, но он сам стал автором этой идеи, а значит отступать не будет. Данила опускается на колени и встречается с взглядом сверху, как бы предупреждая, что сейчас может быть больно. Всё-таки, ткани здесь мягче. Он разогревает гель в ладони, чтобы доставить как можно меньше дискомфорта и принимается наносить средство на кожу. При первом же прикосновении Гребёнкин внезапно вздрагивает от того, насколько непривычно интимным кажется момент. Движение практически незаметно, но от внимания Юрова это не ускользает. - Больно? – парень тут же останавливается и с вопросом поднимает глаза. Никита готов поклясться, что вида, лучше чем этот, ему ещё лицезреть не удавалось. - Нет, - он теряется, совсем не подумав над ответом. - То есть… да. Терпимо, продолжай. - Ну ладно, - друг недоверчиво встряхивает головой и возвращает руки на прежнее место. Конечно же, Гребёнкин врёт. И сказать, что не краснеет при этом, было бы ложью. Шея, щёки и кончики ушей покрываются лёгким румянцем от собственного смущения. Каждый практически невесомый мазок ощущается будто бы глубоко внутри, растекаясь лёгкой вибрацией по всему телу. Даже по тем местам, где не следовало бы. Парень делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, и именно в этот момент его товарищ проходится кончиками пальцев по животу, где и находятся границы злосчастной гематомы. Выдох получается неожиданно рваным, совсем неконтролируемым. Это вызывает новую порцию смущения у обоих. Воздух вокруг них словно нагревается, сгущается, на кухне становится практически невозможно душно. При том, что окно открыто. Данила старается не реагировать на вздохи друга, доносящиеся до ушей и проникающие внутрь, обволакивая мягкой плёнкой все внутренности по очереди. Старательно водит ладонью, словно вырисовывает некие узоры, понятные лишь ему самому. На деле же мозг предательски отключается, оставляя эмоции у руля. Не противясь своему любопытству, он запрокидывает голову и оглядывает Никиту. Тот сжимает лежащий на левом колене кулак до побеления костяшек, словно бы от боли. Но Юров понимает, что все его движения были крайне аккуратны и доставить болезненных ощущений не могли. По крайней мере настолько. Глаза сидящего парня закрыты, а губы приоткрыты в попытке получить больше воздуха. Неровное дыхание выдаёт того с головой. Налившиеся и потвердевшие соски только добавляют уверенности. Даниле кажется, что он готов скулить от того, как же всё происходящее сносит крышу. Если бы в обществе не существовало определённых рамок приличия, он бы не стал терпеть. А это сейчас даётся парню с великим трудом. Как день с баллонами, только в несколько раз хуже. Закусив нижнюю губу, Данила, не спрашивая, слегка спускает резинку штанов чистой рукой и запускает туда пальцы с новой порцией геля. Круговыми движениями оглаживает. Он больше не преследует цель помочь, облегчить страдания близкого человека. Теперь ему хочется увидеть, как тот сдаётся. Как первым пересекает черту. Узнать, у кого из них выдержка совершеннее. Юров ведёт к внутренней части бедра. Он уже ничего там не видит, да и синяк туда совсем не распространяется. Потому парень позволяет себе быть грубее, с нажимом давит на чувствительные места, проходясь в опасной близости с критическими точками. Сладость патокой проходится по телу сидящего и концентрируется в одном единственном самом желанном месте. - Слишком, - внезапно на выдохе выдаёт Гребёнкин. - Что? – Данила замирает и поднимает взгляд. Друг смотрит аккурат тому в глаза. - Всё. Никита как бы вскользь указывает мимолётным взглядом себе между ног, где уже успел образоваться внушительный бугорок. Юров повторяет траекторию взгляда и просто кивает, возвращаясь к зрительному контакту. Рука продолжает неподвижно покоиться на бедре Гребёнкина, скрываясь под мягкой тканью. Только лишь пальцы то слегка сжимают чувствительную кожу, то прекращают давление, позволяя почувствовать спасительный миг облегчения. - То, что ты делаешь. То, что заставляешь меня чувствовать, - глаза Никиты блестят огнём, разожжённым накатившим возбуждением. – Всё это слишком. - Для кого? – на губах играет лёгкое беспокойство. - Для нас, - парень опускает больную руку и осторожно зарывается пальцами в пшеничные волосы Данилы на затылке. Он перебирает их, словно играясь. – Прекращай, ладно? - Но я не хочу, - Юров упрямо хмурится. Хочется капризно доказать товарищу, что они могут пойти дальше. Однако вместо этого он обхватывает возбуждение лучшего друга через трусы, вызывая у того полувздох-полустон. – И ты тоже не хочешь. Дьявол явно играется с ними, если допускает все те непотребства, происходящие в этой квартире. Гребёнкину стоит огромных усилий остановить себя. Подавить свои желания, вызванные всеми теми чувствами, что вихрем носятся внутри и сбивают всё разумное на своём пути. Он тянет за пряди, покоящиеся в своей ладони, призывая и Данилу очнуться. Не совершать ту ошибку, о которой оба будут жалеть. - Просто остановись, блять, - просит без злости, практически шепотом. - Пожалуйста. Юров разочарованно вздыхает. Медленно убирает руку, напоследок всё же проходясь по коже на бедре, стараясь оставить в памяти последнее касание. Даже заботливо поправляет резинку штанов. В действиях больше не чувствуется желания подлить масла в пожар возбуждения. Ему приходится заставлять себя не смотреть на чужой стояк, который так отчаянно просит внимания. Он поднимается с колен, попутно закрывая тюбик и оставляя его на столе. Внезапно чувствует себя в капкане из рук, овившихся вокруг своей талии. Никита, оставаясь сидеть на стуле, обнимает его. Настолько крепко, насколько позволяет сделать его ушибленная конечность. Парень утыкается лбом в живот друга, устремляет взгляд в пол, не в силах смотреть в глаза. Это явно не позволит ему сейчас сказать то, что так просится наружу. - Ты прав. Кто захочет, чтобы такое прекращалось? – его плечи потрясывает, когда он безмолвно посмеивается. – Но мы не можем. По крайней мере, не сейчас. - Не сейчас? – удивлённо восклицает Данила. Сказанные слова вызывают смятение. – Ты отталкиваешь, а потом говоришь загадками. Не круто. От того, что приходится всё объяснять, на Гребёнкина накатывает раздражение. Это оказывается довольно сложным - преобразовать в слова всё то, что он чувствует. Чтобы не сорваться случайно на товарища, он сжимает в кулаках ткань футболки последнего. Внутреннюю сторону щёк приходится кусать до крови, чтобы не разрыдаться от переполняющих эмоций. Никита чувствует нежное прикосновение к своей голове. То Юров начинает медленно поглаживать его по волосам, накручивая пряди на пальцы. Этот незначительный жест придаёт уверенности. - Я просто не хочу торопиться, ясно? Мы можем сейчас хоть потрахаться. Но потом будем ненавидеть друг друга всю оставшуюся жизнь. А я считаю, что мы прошли слишком многое, чтобы вот так просто рушить нашу дружбу, - парень произносит всё это на одном дыхании, боясь, что его могут перебить. – Мне не нужен разовый секс с… - запинается, - с тобой. - Оу, - Данила пытается уложить по полочкам всё услышанное. Разум постепенно проясняется и теперь он может оценить ситуацию трезво. - В общем-то, ты прав. Наверное. Гребёнкин удовлетворённо улыбается, стискивая Юрова в объятиях ещё крепе, и прижимается к нему щекой. - Нам о многом следует поговорить, друг.