Новая игра на хардкоре

Я снова оглядел Шрама и раздражающего парня. Их лица — словно две противоположности, которые никак не складывались в одну картину. Шрам — холодный, неподвижный, будто вырезанный из камня, с глазами, в которых не дрожала ни одна эмоция. А второй — суетливый, колючий, с цепким, раздражающим взглядом, будто сам его характер был создан, чтобы мешать дышать. И всё же… Меня не отпускало ощущение, будто за мной наблюдает кто-то ещё. Не они. Кто-то третий. Взгляд в спину — слишком знакомый, слишком явный. Он не давил, не пугал, но царапал, как ногтем по стеклу. Я вздрогнул, оглянулся — резко, почти испуганно. Пусто. Никаких шагов. Никаких теней. Только тишина и стены, в которых эхом отражались мои мысли. Шрам по-прежнему неподвижен. Парень — всё такой же раздражающий. Ни один из них не выдал, что замечает, как я паникую. Никакого «Третьего Глаза». Мне просто показалось. Ни сейчас, ни раньше. Ни тогда, ни теперь. И всё же осадок остался. Почему это чувство было таким живым? Я шагал обратно по холодным залам особняка Ичиро. Коридоры, казалось, жили своей жизнью — шуршали шторами, прятали в тенях чьи-то чужие мысли, отражали блеклый свет, будто стерильное безразличие. Стены смотрели, как живые. Или мне снова казалось? Мысли в голове гудели, как рой ос, и каждая ужаливала. Кем был для Ичиро этот Шрам? Я перебирал страницы памяти — книг, сплетен, фанатских теорий — и нигде не находил его. Он не значился ни в одной главе, ни в одном обсуждении. Призрак. Неизвестное. Что-то новое, скрытое, тщательно оберегаемое. Как оружие. Или как угроза. Но хватит. Хватит искать параллели с книгой. Это не оригинал. Это — тень. А в тени действуют по другим законам. И я боюсь, что не знаю ни одного из них. Чтобы отвлечься, я стал смотреть на картины вдоль стены. Каждое полотно было искажено, словно художник писал в бреду, кистью по живому нерву. Но даже эта боль — чужая. Чужие страдания, чужие жизни. Ни одна из них не могла стать моей. Честно говоря, я начал сомневаться, стоило ли вообще связываться с этими людьми. И — с экси. Нахрен это спасение, если внутри поселился страх, такой липкий, что его не смыть даже кровью. Он сидит под кожей, он стучит в груди, он вытесняет воздух. Иногда мне казалось: не я здесь — монстр, а они. Люди с глазами, полными хищничества, в чьей игре нет победы, есть только власть и выживание. Шрам сказал, что Ичиро не против поужинать со мной. Но я не хочу. Ни с ним. Ни с кем из них. Не хочу. Что если сказать, что я хочу обратно? В гнездо? Но туда я тоже не хочу. Там — тренер. Там — его тренировки, точные, как удар, жестокие, как насмешка. Там боль. И страх. Постоянный страх — сломаться окончательно, получить новую травму, которая станет последней. Но туда придётся вернуться. Потому что выбора нет. Потому что я — пешка, и меня снова поставили на доску. Я стою на распутье. Уставший. Запутанный. Моя память словно пустая страница, вырванная из книги, и я не знаю, что будет дальше. Мне нужно учиться играть. Или — выживать в этой игре. Иначе они сотрут меня в пыль. Я должен поговорить с Ичиро. Или с тренером. Потребовать… хотя бы поле. Своё. Отдельное. Чтобы учиться — один. Без взглядов. Без чужих ожиданий. Пока не стану достаточно сильным, чтобы не разбиться о них. Я не выйду на поле сейчас. Не стану разыгрывать из себя бойца, когда едва держусь на ногах. Не позволю им смотреть, как я разваливаюсь. Боюсь потерять себя. Последние осколки, которые ещё можно собрать. Но страх — это роскошь, которую мне не позволено иметь. Я должен быть сильным. Обязан. Ради себя. Ради Аарона. Ради Жана — странного парня с глазами, в которых нет страха. Он не сторонится меня, не избегает, не смотрит с подозрением, как будто знает что-то большее. Как будто… знает, кто я есть на самом деле. Слабость — это щель в броне. Я не могу позволить себе слабость. Не сейчас. Не здесь. Я остановился у окна. За стеклом — вечер, потухший и равнодушный. Я посмотрел на отражение. Там — не я. Там кто-то другой. Тот, кто цепляется за воздух. Кто держится из последних сил, чтобы не утонуть в себе. Кто смотрит в глаза собственному страху — и не знает, победит ли. Холод пробежал по телу. Внутри всё сжалось. На секунду закружилась голова. Что я делаю? Кем я стал? Слишком много вопросов. Слишком мало ответов. Но одно я знаю точно: Я не позволю им сломать меня. Не позволю. Даже если придётся играть по их правилам. Даже если придётся вернуться в гнездо. Даже если снова будет боль, кровь, унижение. Я должен выжить. Я должен научиться играть. Если это единственный путь — я пройду его. По-своему. Я долго стоял у двери его кабинета. Рука зависла в воздухе, не решаясь коснуться тёмного дерева. Сердце стучало в горле — громко, назойливо, как предчувствие. Он не кусает. По крайней мере — не сразу. Я постучал. — Входи, — лениво отозвался голос изнутри. Я толкнул дверь. Внутри пахло сигаретным дымом и холодным кофе. Ичиро сидел в кресле, идеально выпрямленный, с безупречно отстранённым взглядом. Взглядом хищника, наблюдающего не потому, что голоден, а потому что так устроен. — Брат? — выдавил я. Это слово нравилось ему. Он уже успел приучить меня к нему. Сделал его якорем, кандалами, ошейником. Он усмехнулся — почти незаметно. — Да? — Я хотел спросить… могу ли я хотя бы неделю потренироваться отдельно? — голос дрожал, но я держал его, как держат натянутую струну. Если отпустить — сломает. Он не удивился. Просто смотрел. Словно ожидал, что я попрошу об этом. — Переживаешь, что не в форме? — ровно спросил он. — Да… брат, — слово снова легло, как цепь на горло. Он на секунду задумался, и с холодной уверенностью ответил: — Обсудим это за обедом. Я хотел уточнить время, но он хмыкнул — мягко, лениво. Как бы давая понять, кто здесь решает. — Через два часа, младший. Я кивнул. Без эмоций. И вышел. ________________________________________ Дверь в столовую открылась легко — и захлопнулась с сухим щелчком, словно захлопнулся капкан. Я вошёл, почти не дыша. В комнате было светло, тепло — почти уютно, если не считать того, что каждый предмет стоял слишком ровно, слишком намеренно. Как будто здесь не жили, а демонстрировали, как живут. Ичиро уже ждал. Он не ел — просто сидел, аккуратно скрестив руки. Рядом — два прибора. Два бокала. И несколько блюд. Всё идеально. Как будто это важнее самой еды — сценография власти. — Младший, — коротко бросил он и кивнул на стул напротив. — Рад, что ты пришёл без напоминаний. Я сел. Он налил вино — белое, с почти прозрачным отливом. Как вода. Я снова хотел отказаться, но просто сказал: — Спасибо. — Умница, — сказал он мягко. Как будто я не человек, а щенок, выполнивший команду. Мы ели молча. Я не чувствовал вкуса. Только взгляды — его взгляд, как тонкий крючок, зацепившийся за кожу. — Как голова? — внезапно спросил он. — Нормально, — соврал я. Было всё, только не нормально. В ушах звенело. Иногда дрожали пальцы. Иногда — голос.Еще похоже я схожу с ума. Он посмотрел на меня с тем же лицом, каким смотрел всегда — невозмутимо, но в глазах что-то дрогнуло. Не жалость. Что-то хуже. Голодное. — Я поговорил с врачом. Если нужно, можем сделать полное обследование. На выходных.» — Один? — вырвалось у меня. Он улыбнулся. — Конечно, со мной. Разве я оставлю тебя в чужих руках? Пауза. Долгая. Я не знал, что ответить. Горло сжалось. Я сделал глоток вина, чтобы спрятаться — и чуть не поперхнулся. Он не двинулся. Просто наблюдал. Как хищник, терпеливо ждущий. — Ты боишься? — спросил он наконец. — Нет, — я сказал это сразу. Слишком быстро. — Ложь, — почти нежно сказал он. — Но ты учишься. Это хорошо. Я не понял, чему он рад. Моей трусости? Моей покорности? — Я дам тебе то, что ты просил. Поле. Свободу. Неделю — как ты хотел. Он наклонился вперёд. Говорил тише. — Но ты должен понимать, Рико… если ты упадёшь, никто, кроме меня, не поднимет тебя. И никто не простит. Он не угрожал. Он говорил это с такой заботой, что хотелось поверить. Или заплакать. Он медленно протёр бокал пальцем. — Если станет страшно — просто позови. — Стены толстые, — выдавил я. Он посмотрел прямо в меня. Без улыбки. — А я слышу лучше, чем ты думаешь. Он откинулся на спинку стула, будто сказал всё, что хотел. Но я знал — это было не «всё». Это было «пока». Я опустил взгляд в тарелку. Еда остыла, но всё ещё пахла специями. Они жгли ноздри. Как слова Ичиро — обжигающе-ровные. Я взял вилку, просто чтобы сделать вид, что всё в порядке. Чтобы у меня была хоть какая-то защита — пусть даже тупая металлическая ложь. — Тебе нравится здесь? — вдруг спросил он. — Особняк. Комната. Условия. Я замер. На секунду. Потом медленно кивнул. — Да, брат. Он выдохнул — едва слышно, как будто ждал этого кивка. — Хорошо, — произнёс он. — Мне важно, чтобы тебе было комфортно. Особенно сейчас, когда ты… стал важным. Я не спросил, что это значит. Мне не хотелось слышать ответ. Он снова налил вина. Моё осталось почти нетронутым, но он всё равно наполнил бокал до краёв, как будто хотел доказать: у меня всегда будет «достаточно». Достаточно контроля. Достаточно страха. Достаточно него. — Мы ведь теперь семья по-настоящему, — продолжил он, и его голос стал мягким, почти интимным. — Раньше ты был… декорацией. Теперь — ты действуешь. Дышишь. Думаешь. Он наклонился вперёд. — Чувствуешь? Я не ответил. Потому что чувствовал слишком многое — и ничего хорошего. — Мне кажется, ты даже красивее стал, — сказал он так, как будто говорил о факте. О статистике. — Когда начал бороться. В твоих глазах появилось что-то настоящее.Что-то живое Я снова не ответил. Просто смотрел в бокал. В эту прозрачную, ровную жидкость. Как в лёд. — Ты умеешь молчать, — сказал он. — Это редкий дар. Но не со мной, младший. Он поднялся. Медленно. Тихо. Обошёл стол и остановился рядом с моим стулом. Я сидел, не двигаясь. Он протянул руку — снова — и провёл пальцем по моей щеке. Касание было лёгким. Слишком лёгким. Как ледяная вода. — Не дрожи, — сказал он тихо. — Я не причиню тебе боль. Пауза. — Если не захочешь. Моё дыхание стало неглубоким, почти рваным. Я знал, что не должен смотреть ему в глаза — но всё равно поднял взгляд. На короткую секунду. Ичиро склонился. Медленно. Словно проверяя — отступлю ли я. Но я не мог. Ноги будто приросли к полу. А руки перестали слушаться. Его губы почти коснулись моих. Почти. Только тогда он остановился. — Боишься? — прошептал он. — Да, — вырвалось из меня. Шёпотом. Слишком честно. Слишком поздно. Он выпрямился. Не торопясь. Рука его всё ещё лежала на моём плече. — Это пройдёт, — сказал он. — Ты привыкнешь. Все привыкают. Особенно те, кто хочет выжить. Он отступил. Сделал пару шагов к двери. Уже взялся за ручку — и остановился. — Ты ведь всё равно будешь моим, — произнёс он, не оборачиваясь. — Зачем бороться, если можно просто принять? Он вышел. Спокойно. Тихо. Как будто не оставил за собой ничего. Только воздух, от которого хотелось выть. Я не знал, кого мне сейчас больше ненавидеть. Его — или себя. Потому что в какой-то момент я действительно подумал, что если уступить — станет легче. А потом понял: легче не станет. Никогда. Он не уходит. Он просачивается в стены, в голос, в память. И мне придётся учиться — не как играть в экси, а как выжить рядом с ним. Без надежды. Без желания. Без отказа. Просто — выжить. Вернувшись в комнату, я едва закрыл глаза, как сразу погрузился в сон. А на следующий день начались мои первые тренировки — новые испытания, которые ждали меня впереди.