Тайно

      Катя шелестит бумагой, перекладывая её с одной части стола на другую, окунаясь с головой в предыдущий отчёт о продажах, который необходимо сравнить с нынешним.              Пушкарёва вздыхает настолько часто, что может показаться, что ей не хватает воздуха. Её грудь поднимается и опускается, но дело отнюдь не в плохом самочувствии или проблемах с сердцем, – в том, что она бежала из мастерской Милко так быстро, как только могла.              Катя старается сфокусироваться на чёртовых бумагах.              Тщетно.              Она прислушивается к окружающим её звукам и всё идёт хорошо, ровно до тех пор, пока она не слышит стук его туфель о пол.              Его шаги она не спутает ни с чем.              Кто же знал, что всё обернётся так?                     ***              До начала работы в Зималетто, Катя то и дело заглядывалась на Жданова. Нет, она знала, очень хорошо знала, что у него есть невеста, однако в её девичьем представлении, отравленном влюблённостью представала картина, как она помогает Жданову так хорошо, что это перекрывает всё: её неуклюжесть, зашоренность, старую одежду, брекеты, неловкие паузы в речи, неуместные кривляния лица, неприглядный вид.              И он замечает её.              Её отравленный любовью мозг рисовал Жданова принцем на белом коне ровно до того момента, как она появилась в Зималетто.              Розовые очки бьются внутрь, и Катя узнала это ещё в университете.              Андрей сразу же развернул её мнение о себе на все сто восемьдесят градусов, стоило ему только показать, насколько у него туго с памятью.              Клава.              Ну какая, к чёрту, Клава? У неё прекрасное древнегреческое, хотя едва ли он об этом знал, имя, которое с любовью и трепетом в течение всей беременности выбирали её родители. Отец точно бы расстроился, если бы узнал, что какой-то там Жданов так исковеркал её имя.              В прочем, имя и имя; она в отместку называла его «Аркадий Павлович», иногда даже «Александр Павлович». Сперва его реакция была: посмеяться и исправить, но вот на Александре он начал взрываться, как надутый шарик. Уже не было неловкого смеха, поправления очков и кривой улыбки. Тон его голоса менялся так, словно его назвали опущенный. Он исправлял её множество раз, называя Клавой, поэтому Катя в долгу не оставалась. «Аркадий» забылось, и она всё чаще использовала «Александр».              В один раз Жданов так вспылил, что кинул (не в неё) статуэтку, что стояла на столе, как она потом узнала, это был подарок Юрия Воропаева Павлу.              Александр – проказа, от которой Жданов бежит, сверкая пятками.              Катя не понимает, что плохого ему сделало имя.              В тот вечер, когда она с Колей читала журнал, её мозг не запоминал никакой другой информации, кроме той, что непосредственно касалась Андрея.              В день, когда всё изменилось и она, наконец, донесла свою мысль, Катя изучала мастерскую Милко и моделей, старалась запомнить все детали, которые ей пригодятся в работе. Какая фурнитура, для чего, виды тканей и прочее.              — Александр Павлович, — зовёт Катя, Ольга Вячеславовна тогда странно на неё посмотрела, а Милко не сдержался и хохотнул в голос. Малиновский, вытирая несуществующий пот с лица, положил другу руку на плечо, — у вас в три встреча с…              — Меня зовут Андрей, Клава, — цедит Жданов, скидывая с плеча руку Ромы.              — А меня зовут Катя, Александр.              Она услышала свист Малиновского и увидела ошалевший взгляд Александра-Андрея. Он стиснул челюсть так быстро и резко, что от клацанья у неё пошли мурашки.              Неприятный звук.              Жданов выругался, как ему казалось, себе под нос, но услышали все и, развернувшись на пятках, пошёл прочь.              Малиновский ушёл вместе с ним.              Ещё бы: мы с Тамарой ходим парой.              — Ха-ха, — вытирая слёзы, щебетал Милко, — это бы́ло сме́шно.              Пушкарёва пожала плечами, попрощалась и вышла. Ей откровенно не было дела до того, кто и как относится к ней. Она выполняла свою работу – остальное её не волновало, всё равно задерживаться в Зималетто она не планировала. Годик другой и аля-улю.              В тот день с ней впервые заговорили девчонки из так называемого «женсовета». Таня гоготала в голос, Шура поддерживала Катину месть, а остальные просто улыбались, словно она сделала что-то невероятное.              — А почему он так не любит имя Александр? — спросила она интереса ради.              — А, это… дело в том, что у Киры Юрьевны есть брат…              Катя сразу поняла в чём дело. Всё было настолько просто, что можно было самой напрячь извилины и сосчитать дважды два.              Некий Александр Воропаев всю жизнь Андрею был костью в горле, которую тот никак не мог вытащить.              Что ж, не удивительно, что Андрея так выносило с её обращения. Но Катя не испытывала ни малейшего угрызения совести. Должно было хватить мозгов, чтобы понять почему она тоже начала неправильно обращаться.              Но, видимо, не хватило. И Жданов до последнего не считал своё обращение к ней «неправильным».              Пушкарёва послушала рассказы о великом и ужасном Александре Воропаеве, но так и не поняла в чём конкретно он ужасный.              Девочки перемывали кости и ему, и Кире, и Вике, которая делила с ней обязанности секретаря.              Вернее, Катя исполняла основной функционал, а Вика мило трещала по телефону и пропадала с рабочего места почти всегда и найти её можно было у Воропаевой.              Но не всегда.       Прошла примерно неделя и Катя узнаёт, почему у Жданова напряжённые отношения с Кирой.              Вернее, увидела всё собственными глазами.              Какая-то Ларина пыталась попасть к Жданову; подняла всю компанию на уши и, разумеется, об этом узнала Кира.              Когда Катя выходила из каморки, чтобы пойти и уточнить у Ольги Вячеславовны объём необходимой бижутерии, она наткнулась на Малиновского.              — Катенька, — ласково позвал он, а её передёрнуло. — Катенька, — он положил руки на её плечи и проникновенно всматривался в её глаза. — Кира ни при каких обстоятельствах не должна узнать о происходящем. Вы можете что-то придумать?              — Простите, Роман Дмитриевич, это не входит в мои должностные обязанности.              Катя скинула с себя его руки, безвольно повисшие вдоль тела, и поспешила в мастерскую.              После её перехватила Кира и силком потащила в свой кабинет, словно Катя сопротивлялась.              — Катя, вы знаете, что произошло? — голос надломленный, волосы в беспорядке, тушь потекла. М-да, вот уж кого любовь не окрыляет, а наоборот…              — Честно, нет.              — Катя.              Лояльности и уважения к Жданову у Кати было: ноль целых, пять десятитысячных, поэтому скрывать информацию от Воропаевой не было смысла, да и зачем, если она всё сама прекрасно понимает, но она не хотела сталкиваться с неприязнью Жданова в большей мере, чем было в данный момент.              — Я могу сказать то, что видела лично, но, прошу, не раскрывайте ваш источник информации. Сомневаюсь, что я единственная, кто что-то видел.              Кирины брови удивлённо поднялись вверх. Ещё бы. В первые два дня Катя, окрылённая влюблённостью в начальника, вела себя совершенно иначе и, надо сказать, Кира не рассчитывала услышать такое предложение обмена информацией.              — Хорошо.              — Слышала, что ломилась некая Ларина. Кто, что, куда – не знаю. Андрей Павлович требовал выпроводить, но та не унималась и он ушёл встретиться с ней? — вопросительно ответила Катя, — В любом случае, Роман Дмитриевич попросил меня что-то придумать, чтобы вы не узнали, но после моего отказа, думаю, он напряг свои извилины и придумал что-то, так что вряд ли вы его схватите за руку. Скорее всего он уже на «деловой встрече».               Кира упала на стул, зарывая руку в волосы. Женщина, хотя какая женщина, она едва старше Кати. Девушка продолжила ерошить свои волосы, закусила губу и позволила слезам скатиться по щекам.              Катя едва успела как-то отреагировать.              В кабинет вихрем ворвалась Клочкова и первое, что она сказала крикнула было:              — Ты чё творишь?! Киру до слёз довела? Вот сучка! Да я тебя!..              Если бы не голос Воропаевой, то Вика бы вцепилась Пушкарёвой в волосы.              Какая отдача, какая дружба.              Кате даже захотелось зааплодировать, настолько прониклась таким рвением к защите.              — Всё не так.              Клочкова крутанулась на каблуках и обняла свою подругу, нежно поглаживая по голове.              — Я спрашивала женсовет, они сказали, что Жданов поехал на деловую встречу.              Воропаева посмотрела на Катю, на что та пожала плечами.              — Я не настолько близка с женсоветом. Информации о том, что у него незапланированная встреча я не получала, поэтому не могу сказать, что это так.              — Что, эти шавки ещё не поделились тем, что нужно заливать Кире? — оскалилась Вика, но Кира решила всё объяснить, чтобы Катя не получала больше такого отношения к себе.              Пересказ вышел коротким, а вот эмоции на лице Клочковой менялись с невероятной скоростью.              — Ну… ты это… прости, я не знала.              Катя улыбнулась и сказала, что всё в порядке.              Кира принялась вызванивать тех, у кого с Андреем встреча. Как и ожидалось, всё подтвердилось, а Кира снова, по словам Вики, стала параноидальной истеричкой.              — Вот козёл, — зашипела Вика, расхаживая по кабинету, — нет, он думает, что мы идиотки? Что мы не видим очевидного?              — Видимо, думает, — сухо ответила Кира.              Катя, всё время сидящая на диване и наблюдающая за происходящим, постеснялась сказать, что ей надо идти, а то эти две разъярённые фурии и её на немецкий крест порвут.              После этой ситуации Катя получила лояльность в лице Киры и Вики, которые периодически начинали с ней диалог, словно они были приятельницами.              Жданов поручает подготовить доклад к совету директоров. Наконец-то она познакомится с этим великим и ужасным и поймёт, что же он из себя представляет.              Андрей упорхнул на пару с Малиновским, а Катя осталась с Викой, стонущей от того, что циферки и буковки не складываются в полноценный доклад сами собой.              — Давай помогу? — Катя предложила не для того, чтобы получить ещё больше благодарности к своей персоне, но Вика, кажется, настолько оценила этот жест, что выпалила:              — Конечно, подруга, спасибо!              Так у Пушкарёвой появилась первая «подруга» в Зималетто.              Катя понимает, что им необходимо отлично показать себя на совете, чтобы ни у кого не возникло желания вытолкнуть одну из них.              Утром Пушкарёва смотрит на Вику, которая в мини-юбке и с открытым декольте расхаживает возле кабинета Жданова.              — Что ты на меня так смотришь? — спрашивает Клочкова, не выдержав взгляда.              — Думаю.              — О-о, полезно, а о чём?              — Как нам с тобой органично вписаться в совещание, чтобы никому не помешать и отлично себя показать. Хотя, давай так, по фактам. За тебя точно скажет пару слов Кира, а вот мне… будет тяжелее.              — Доклад-то мы вместе делали.              Ну, как вместе. Катя делала, Вика жужжала над ухом.              Но действительно вместе.              Она не ушла, пыталась вникнуть и всячески пыталась помочь. Совершенно не важно, что те данные, что она находила, Кате были не нужны.              — Конечно.              Катя стучит пальцами по столу. Времени не так много.              — Слушай, — предложила Вика, — давай ты будешь выступать с докладом, а я обслуживать. Чай, кофе, что покрепче?              — И тебя это устроит?              — Мне платят? Платят. А функционал меня не так волнует. Если меня спросят что-то по докладу, я посыплюсь на первом же вопросе. Оно мне надо? Не надо.              — Хорошо, поступим, как ты предлагаешь.                     Совет проходит почти хорошо.              Почти, потому что стоило увидеть выражение лица Воропаева, когда его сестра сказала, что голосует за Жданова. Их с Катей взгляды в моменте пересекаются. Она видит насколько его это задевает и насколько он силён морально, чтобы никак этого не показать, чтобы не обидеть обидевшую его сестру.              Взгляд Александра на ней задерживается непозволительно долго, словно он вообще забыл, что на собрании и откровенно пялится на неё.              Катя сглатывает сухим горлом, к докладу не было вопросов, и все похвалили их, потому что она сказала, что они сделали его вместе. Кажется, даже Кира оценила этот жест, на который проржал Малиновский, и едва заметно улыбнулась, и кивнула, словно в знак одобрения.              Она не так представляла свою первую встречу с Александром, которого снесла с ног и повалилась сверху. Благо, что они приземлились на диван, вот только это не делало ситуацию менее неловкой, чем она была.              Рука Воропаева на её талии ощущается слишком явно. Катя сразу же старается подняться, но мужчина своей ногой цепляет её, и она снова падает лицом в его грудь и слышит тихий смешок. Катя упирается рукой возле его головы, другой в спинку дивана, одна нога упирается в пол, вторая в диван, а Воропаев продолжает улыбаться, словно его совершенно не заботила возникшая ситуация.              — Вы находите это смешным?              — Сколько не жил и не путешествовал по Америке… не попадал, а тут, в родной России он меня нашёл.              Воропаевская рука крепче сжимает её талию, и он слегка подтягивается на диване, чтобы занять более удобное положение.              Куда удобнее? Может встанешь?              — Кто он?              — Ураган Катрина.              — Очень смешно. Десять баллов Слизерину.              — Всего десять? Шутка точно была баллов на тридцать. И почему Слизерин?              — Не тянете на Гриффиндор.              — Вы не кажетесь удивлённой, часто сравнивали?              — С ураганом? Впервые, а моя неуклюжесть с детства, поэтому я не удивлена.              Катя пытается подняться и Воропаев, наконец-то, отпускает её. Но стоит ей подняться, а ему следом, как рука на её талии там снова появляется, мужчина склоняется к её лицу, очевидно, он хочет что-то сказать, возможно, что-то едкое, ведь она знает, что он на такое способен. Уж после сегодняшнего совета точно.              Но ему не позволяют.              Фурия толкает Воропаева обратно на диван, а Катю обнимает и закрывает собой.              — Ты куда лапищи тянешь?              Александр искренне заливисто смеётся на выпад Виктории.              — Пойдём, он не стоит внимания.              Клочкова за руку уводит подругу, а Воропаев следит за Катериной взглядом.              Долго, пристально; облизывает губы.              До тех пор, пока они не уходят за поворот.              Вика притаскивает её в кабинет Киры, в котором воодушевлённо начинает рассказывать, какие они умницы и сделали хороший отчёт. Воропаева смотрит на Катю.              — Она действительно помогла.              — А то я не знаю, какая у неё медвежья помощь.              — Не без того, но мы скрупулёзно сидели вчера до десяти.              Кира улыбнулась Кате и продолжила слушать рассказ Клочковой.                     Ближе к концу рабочего дня, Жданов вызывает их вдвоём в кабинет.              Малиновский, улыбаясь во все тридцать два, протягивает другу виски. Катя смотрит на это и удивляется: как они ещё не спились, если цедят горячительное каждый день.              — Вы молодцы, девочки мои, — их одновременно передёргивает, но повеселевший Жданов и подвыпивший Малиновский этого не замечают.              — Катенька, вы умница, хороший доклад сделали.              — Мы сделали его вместе.              — Думаете, я в это поверю? Очевидно, что Вика вами воспользовалась.       Катя замечает, как Клочкова нахохливается, ещё немного и она включит свою нефильтрованную речь.              Плохо.              — Поэтому я думаю, что бизнес-план нужно поручить сделать ей. И он мне нужен уже завтра.              Катя начинает моргать очень часто. Ей кажется, что она услышала какую-то чушь.              — А я сделаю, — уверенно говорит Вика, — сделаю и ты пожалеешь, что посмел меня назвать тупой.              Она уходит из кабинета, громко хлопнув дверью.              Пушкарёва не уходит сразу после Жданова, а ждёт время и выходит к Клочковой, которая сразу же начинает свою лебединую песнь:              — Катя-я-я, Катюша-а-а, что мне делать?              Пушкарёва и не думала, что у Вики есть план.              — Писать бизнес-план?              — Да ты чё, с ума сошла? Где я, а где бизнес-план… Катя-я-я-я-я-я…              Кате не то, чтобы хотелось делать работу за Вику, но объективно она понимала, что этот отчёт должен быть завтра и нет никаких «но». Воропаев, будучи той ещё занозой в заднице, не даст отсрочку в виде нескольких дней.              Или даст, но не сразу.              — Я сделаю. С тебя «Божественная комедия», Данте.              Клочкова зависает на пару минут.              — Это билет на чей-то концерт?              Ага, выбери свой круг и испытай ад на вкус.              — Нет, это книга эпохи… в прочем, не так уж важно какой эпохи.              Вика кивает с умным видом.              — И о чём она?              — О Данте, который путешествует по аду, чистилищу и раю.              — О-о-о-о, — тянет Вика, — и зачем тебе?              — Хочу вспомнить, на какой круг мы с тобой попадём, хотя больше мне интересен Ждановский и Малиновского. А, ещё, в переводе Лозинского, с иллюстрациями Гюстава Доре.              — Подожди ты, дай хоть запишу, я, по-твоему, запомню всё это?              Спустя часа два работы над бизнес-планом, Клочкова воет волком. Ей неудобно сидеть, не удобно стоять.              Ей всё неудобно.              — Кать, а, Кать, а я тебе прям очень нужна?              — Конечно, Вика, ты всем нам нужна. Мы без тебя…              — Да харош, я серьёзно.              — Тогда спроси прямо, чтобы получить тот ответ, который ты хочешь.              — Я могу свалить? Правда, я ни черта не понимаю и не думаю, что я тебе делаю легче.              — Можешь, разумеется, ты сидела со мной до талого.              — Обожаю тебя, — восклицает Клочкова, целуя Катю в щёчку.              Стоит отдать ей должное, она собралась и выбежала из коридора быстрее, чем демонстрировал ей как-то отец их сборы в армии.              Катя корпит над отчётом, буквы плывут, глаза закрываются. Она позвонила домой ещё тогда, когда услышала о нём и предупредила родителей.              Через время Катя слышит шаги, вернее стук каблуков о пол и очень, сперва пугается, затем удивляется. Кому понадобилось идти сюда в почти восемь вечера?              Пушкарёва не отвлекается от плана, но шаги слышались отчётливее, ближе. Какой-то червяк подозрений залезает под кожу и въедается в её сознание, что это может быть какой-то нехороший человек.              Хотя, как бы Потапкин его пропустил?              — Кукуете над планом в одиночку? — Катя узнает его голос, до того, как он заходит в коридор. Она удивляется, теперь звуков его шагов совершенно не слышно.              Как он так ходит?              — А вы что забыли в компании в такое время?              — Я не был доволен тем, как нас прервали в прошлый раз.              — А разве между нами происходило что-то, что нельзя было прерывать?              Воропаев оставляет вопрос без ответа и усаживается на диван. Он скрещивает руки на груди и не сводит взгляда с Катерины.              — Вы, может быть, что-нибудь хотели?              — Хотел бы.              — И что же?              Мужчина стучит носком туфли по полу, чеканя ритм, одному ему известный. Но отчего-то Катя вслушивается и начинает замечать закономерность.              — Азбука Морзе?              — Браво.              — Я что, тест профпригодности прохожу? Хотя зачем мне это знать, работая в Зималетто? — уже тише бубнит под нос Катя.              — Тогда последняя просьба-предложение. По чашечке кофе?              Катя поворачивает голову в сторону машинки для кофе, затем на Александра. Она облизывает губы, задерживая кончик в уголке, а затем, улыбнувшись, отвечает:              — Я не против. Мне без сахара.              Эта дерзость стоила того.              Брови, взлетевшие вверх, приоткрытый красивый рот, постукивание пальцами по дивану.              — Вы хотите, чтобы я приготовил? — тон голоса совершенно не выдаёт замешательства.              Удивительный самоконтроль.              — А вы не для этого предложили? Если бы я хотела, то сделала бы и обязательно предложила бы вам. А так: инициатива наказуема.              — Вы забылись? Я главный акционер компании.              — Если я забылась, то вы – потерялись во времени? Рабочий день закончен. Я просто Катерина, вы – Александр. Не более, не менее. Поэтому, хотите кофе? Вперёд. Стаканчик я вам подам.              Воропаев во все глаза рассматривает девушку, которая так дерзко и так красиво поставила его на место.              — Если я хоть слово скажу, то вас попросят из компании.              — А если я хоть слово скажу, то проблемы будут не только у вас, — он удивлённо поднимает только опустившиеся брови, — но и у Ветрова. Если вы думаете, что я не заметила его попытки взломать мой компьютер, то вы ошибаетесь.              Воропаев улыбается и складывает брови домиком.              — И почему же вы ничего не рассказали Жданову?              — Наверно, по той же причине, по которой вы так отчаянно пытаетесь найти его ошибки, — она выдерживает паузу. — Отсутствие доказательств. Если я скажу, что предметы на моём столе лежали иначе это не будет доказательством. И, поторопитесь, я теперь действительно хочу кофе.              Воропаев скалится, но это была совершенно незлобная ухмылка, Кате даже показалось, что наоборот, он получил неимоверное удовольствие.              — Слушаюсь, моя маленькая госпожа.              Катя от неожиданности ударяет ногой стол. Воропаев хмыкает, подходит к Кате, протягивая руку.              Ей кажется, что он собирается воспользоваться её замешательством, но она не позволяет такого удовольствия. Она отъезжает на стуле до шкафчика, берёт два стакана и возвращается на место.              Воропаев молча делает кофе, пока Катя пытается продолжить план.              — Любите эпоху Ренессанса?              Катя щёлкает клавишами клавиатуры и замирает.              Он подслушивал?              — Данте не относится к Ренессансу. Если говорить точнее, то он писал на стыке Средних Веков и Ренессанса и оказал значительное влияние на возвращение к античной культуре, как и на развитие итальянского литературного языка.              — Почему Лозинский?              Катя вздыхает, снимает очки и трёт переносицу.              — Потому что его текст мне понравился больше, чем перевод Лемпорта, Илюшина и других переводчиков. Просто дело вкуса. Не хочу углублять в тонкости моего выбора перевода.              — Вам не кажется, что это слишком маленькая цена, чтобы прикрывать Клочкову?              Воропаев ставит перед ней два стаканчика. Уходит в конференц-зал и возвращается со стулом, ставя его напротив Кати.              — А вам не кажется, что вы не вправе судить меня за цену моей помощи?              — Вы недооцениваете свой вклад, — Пушкарёва не может не признать, что его голос завораживает.              Низкий, очевидно прокуренный, но с приятной хрипотцой.              — Поверьте, я полностью всё осознаю, поэтому прошу с человека то, что он может мне дать.              Она видит, как загораются интересом его глаза. Она чувствует в воздухе постепенно нарастающее между ними напряжение.              — И зачем вы помогаете Клочковой? Она же явно просто элемент мебели в этом здании, её функциональная роль сводится к слежке за Ждановым.              — Вам с этим вопросом к сестре; не я её привела. Мы срабатываемся и это не вызывает вопросов. А если вы говорите о функционале, то тут нужно и весь женсовет перешерстить, кроме Ольги Вячеславовны и, наверно, Светы. Профпригодность у них слабенькая.              — И что вы с такими мозгами делаете здесь?              — Как видите: работаю.              — Не было местечка посолиднее?              — Мне нужна была работа срочно. Здесь я её нашла. Было бы больше времени: я была бы более избирательной.              Воропаев отпивает кофе, а Катя возвращается к плану.              — Помочь?              — С?              — Тем, что вы делаете. Мне кажется, я прокукую здесь с вами до утра.              — Странно. Я вас сюда не звала, поэтому вы вольны уйти хоть сейчас.              — Чтобы вам было тут нестерпимо одиноко печатать своими тоненькими пальчиками по клавиатуре в попытках сделать удобоваримый… что вы там делаете.              — Мои пальчики, как и моё одиночество вас волновать не должны.              — А оно волнует.              — Разрешаю вам не беспокоиться обо мне. Ну как, полегчало?              Воропаев улыбается, перегибается через стол и сладко шепчет:              — Вы мне уже так нравитесь, Катерина.              У неё выбивают воздух из лёгких.              — А вы мне пока что нет.              — Потому что я враг Жданова?              — А мне-то какое дело до его врагов? Если вы ищете ошибки в его работе – флаг вам в руки, если это на пользу компании, то не вижу ничего дурного.              — Я ненавижу его.              — Ваше право.              — Хочу разбить ему лицо.              — Бога ради.              — Вас совершенно не волнует, что я говорю?              — Нет. Меня не волнуете ни вы, ни Жданов, но, по-женски, мне больно за вашу сестру.              — Так вы знаете? — интересуется, выгибая бровь.              — У меня минус один двадцать пять, а не минус шесть.              — Хотите мне помочь?              — Не хочу, что бы вы не имели в виду под этим вопросом. Не имею привычки влезать в чужие отношения.              — Много осталось? — спрашивает, стараясь заглянуть в монитор.              — Достаточно, поэтому можете идти.              — Спасибо за разрешение, — с сарказмом выплёвывает Воропаев. — На каком вы этапе?              — Анализ рынка.              — Давайте я всё же помогу. Обещаю, что об этой нашей шалости никто не узнает.              Катя переводит на него усталый взгляд. Ей откровенно осточертело сидеть с этим планом, а компания Воропаева действительно помогала.              — Хорошо.              Воропаев удивлённо смотрит на Катю, мягко улыбается, тихо переставляет стул к ней и тянется к мышке.              Дело и правда идёт быстрее, когда он подключается.              За полтора часа они закончили всё.              Катя потягивается на стуле, слушая хруст собственных костей.              — С вашими мозгами – вам не место здесь.              — Слушайте, я же не говорю о том, что собираюсь всю свою жизнь положить на эту работу? Сейчас я здесь, через год могу быть в другом месте. Всё, вы спокойны?              — Если вы продолжите так со мной разговаривать, — шипит Воропаев, Катя поворачивается к нему, и они оказываются слишком близко.              Воропаев заворожённо смотрит в её глаза.              — То, что?              — М?              — Что будет, если я продолжу так с вами разговаривать? Уволите меня? Нажалуетесь Жданову? Кире Юрьевне? — Воропаев замечает с каким пренебрежением с её губ слетает его фамилия и как уважительно она говорит о Кире.              — Ничего не сделаю.              Катя улыбается.              — Оближите, — Воропаев давится воздухом, наверняка он выглядит сейчас очень глупо.              — Чего?              — Мой палец. Не хотите? Ну ладно.              Катя облизывает палец и начинает тереть его щеку, на которой осталась паста от ручки. Воропаев же сидит аки статуя, вглядываясь в лицо девушки.              — Ручка, — объясняет она.              Александр настолько оцепенел от беспардонности Катерины, что даже ничего не возражает.              Когда она заканчивает свою манипуляцию, то Воропаев вскакивает с места и принимается убирать стул на место.              Катя же в это время убирает стол Вики, выкидывает пустые стаканчики. На всякий случай скидывает себе на флеш-карту план.              Пока она крутилась, Воропаев стоит рядом и никуда не уходит.              — Можете идти, — отвечает Катя, запихивая свой ежедневник в сумку.              — Я вас подвезу.              — Не стоит.              — Стоит. Я вас жду.              — Вы меня не услышали?              — А вы меня?              Катя фыркает, перекидывает сумку через плечо, надевает очки и идёт к лифтам.              Воропаев идёт рядом, выстукивая своими каблуками. Снова ходит так, что: то слышно шаги, то нет. Когда они стоят в лифте, Катя начинает говорить:              — Моя цена за вашу помощь – неисправленная ошибка в отчёте, который у меня был.              — И почему вы её не исправили?              — Во-первых, это моя цена. Во-вторых, это цена Жданова, который дал мало времени, пусть поймёт, что чтобы всё заметить, нужен более вдумчивый подход.              — Он будет ругаться на вас.              — А мне есть чем крыть. Не переживайте.              Когда они выходят из здания, Потапкина нет на месте, но радио громко орёт на весь первый этаж. Видимо, куда-то отлучился.              Катя смотрит в какую сторону идёт Александр и идёт в противоположную.              — Нам не туда.              — Вам не туда, — исправляет.              — Я что сказал?              — А когда я соглашалась?              Воропаев ругается вслух, но Катя делает вид, что не слышит его. Идёт, ускоряя шаг и очень удивляется, когда её хватают за локоть.              — Вы едете со мной.              — Это принуждение.              — Это – забота.              — Я в ней не нуждалась.              Александр настолько злится, что начинает переходить на «ты».              — Ты издеваешься? Я отвезу тебя до дома.              — Общественный транспорт…              — Да, чёрт возьми, откуда ты такая? Ты не можешь просто принять мою помощь?              — За неё приходится платить.              — Ничего ты мне не должна будешь за мою помощь.              Кате нравится эмоциональный Воропаев. С раздутыми ноздрями, со скачущим голосом, то выше, то ниже, со сжатой челюстью. Интересная картина, которую хочется запомнить.              — Точно?              — Точно.              В итоге она принимает его предложение, вот только они едут под непрекращающийся бубнёж Воропаева, что характер у неё не сахар.              — И почему у вас такой характер?              Он снова вернулся к выканью.              — Из-за заботы об окружающих.              Воропаев останавливается на светофоре.              — Заботы?              — Ага, — отвечает Катерина, рассматривая ночную Москву, — если бы мой характер был сладеньким, то многие бы страдали. Избыток сладкого ведёт не только к кариесу, но и к диабету. Вот и забочусь об окружающих, как могу.              Воропаев начинает искренне заливисто смеяться, не замечая ничего вокруг.              О смене цвета светофора его оповещают сигналящие водители сзади.              Когда он останавливается возле её подъезда, Катя отстёгивает ремень безопасности и тянется рукой к ручке. Воропаев перехватывает её другую руку, ту, что ближе к нему и оставляет на пальчиках лёгкий поцелуй.              Катю мурашит, она переводит на него взгляд, на что Воропаев по-чеширски улыбаясь, отвечает:              — Благодарю за прекрасный вечер, моя маленькая госпожа.              Пушкарёву словно бьёт током, она отнимает руку, спешно прощается и выбегает из машины, оставляя наедине улыбающегося мужчину.                     Жданов во время представления бизнес-плана взрывается в тот момент, когда Воропаев указывает на ошибку.              Пушкарёва знала, что он укажет на неё именно в процессе, но никак не после. Она была к этому готова и поставила на то, что Воропаев не откажет себе в удовольствии лицезреть Катино выкручивание из ситуации.              Он оправдал её ожидания.              — Вика?! — гаркает Жданов, Вика дёргается. Она виновато смотрит на подругу, словно её отсутствие привело к тому, что Пушкарёва не заметила ошибку.              — Прошу прощения, Андрей Павлович, видимо, я пропустила, когда проверяла Викин план.              Они этого, разумеется, не делали. Но Жданов утром попросил проверить, так, на всякий случай.              — Видимо?!              — Именно так я и сказала.              — А ты, Вика? Как можно было допустить такую ошибку?!              Катя стучит пальчиками по столу и ловит Воропаевский взгляд.              Он буквально пытается её сожрать взглядом, если это возможно вообще.              — Знаешь, сколько я над ним сидела?              Пушкарёва рассказала, во сколько она ушла вчера, и Вика решила за это зацепиться.              — Да плевал я на это! Твоя задача – сделать бизнес-план, и ты не справилась!              Катя вздыхает. Почему он настолько предсказуемый?              — Андрей Павлович, её план хорош и Александр Юрьевич, — кажется, это был первый раз, когда она к нему обратилась, — на это указал, прежде чем указал на ошибку, словно он руку приложил к этому плану, настолько лестно он о нём отозвался. Ошибка, о которой вы говорите, была, судя по всему, — Катя смотрит в документы, — сделана до нас, ещё, когда управлял компанией ваш отец. Это раз. Два, посидите сами в течение пяти часов за документами и скажите, что у вас не замыливается взгляд. Время, которое вы дали для разработки бизнес-плана катастрофически мало. Хотели хороший план – договорились бы с Александром, — пауза, она смотрит, как его взгляд прикован к ней, — Юрьевичем и тогда бы Вика сделала план, заметив ошибку, либо же я.              Жданов, смотрящий на Катю с разинутым ртом, закрыл его.              — Я в чём-то не права?              — Вот именно! — подхватывает Клочкова. — У меня глаза до сих пор болят.              Жданов смотрит на Вику, затем на Катю, которая выглядит более уставшей, чем её коллега.              — Катя, этот план делали вы?              — Нет.              — У неё мозгов не хватит написать такой план!              — Она сказала, что сделает такой план, что вы удивитесь. Она это сделала. Разве не нужно её похвалить?              — Обязательно это сделаю.              — Не забудьте, а то я, как никто другой, знаю какие серьёзные у вас проблемы с памятью. Две недели меня называть Клавой, да, Андрей Павлович?              Катя улыбается, замечая играющие на его лице желваки. Вот только ему совершенно нечем крыть, ведь доказательств того, что это делала Катя нет (есть, но ему об этом говорить не нужно).              — Я услышал тебя. Через неделю, недели же достаточно? — уточняет Жданов, Катя кивает, — Мы предоставим бизнес-план с учётом всех ошибок, договорились?              — Конечно, Андрюш, нужно было так сделать изначально.                     Жданов, едва только стукнул обеденный перерыв, взял Малиновского подмышку и ушёл к нему в кабинет.              Выслушав очередную порцию благодарности от Вики, она закрылась в своей каморке. Слишком много общения с людьми. Ей хотелось побыть в тишине.              И тишина прекрасна.              Но её планы портит вошедший лис с невероятно широкой улыбкой на лице.              — Здесь вы смотритесь намного хуже, чем за столом Клочковой.              — Мне всё равно за каким столом сидеть.              — Здесь даже нет солнечного света.              — Как же? Вот только что зашло солнышко, — Катя улыбается, кокетничать с Воропаевым в её планы не входило, но почему бы и нет?              — Хорошо, я оценил вашу шутку.              — Очень надеюсь.              — Вы выкрутились из ситуации намного лучше, чем я представлял.              — Спасибо за столь высокую оценку моих способностей.              Воропаев рассматривает девушку, сидящую при приглушённом свете. Эта каморка ей не подходит. Она была оскорблением, которое задевает его лично.              — Не хотите попросить Жданова о новом месте?              — Например?              — Можно было бы подыскать.              — Тогда куда же девать Клочкову?              — За пределы компании.              — Не соглашусь. Пусть от неё функциональной пользы мало, зато она умеет разбавить атмосферу.              — Своим боданием с женсоветом?              — В эти дебри я не лезла, мне хватает своих.              Воропаев подпирает дверной откос, скрестив руки на груди.              — Не переживаете, что за эту ошибку Жданов выдворит вас за дверь?              — Но вы ведь меня подберёте? — Катя хлопает глазками, пока Воропаев поднимает свою фантомную упавшую челюсть. — А так – не боюсь, для меня свет клином не сошёлся на Зималетто.              — А вы…              — Сашка, — зовёт из-за спины Воропаева Жданов, — что-то нужно? Или решил вынюхать дела фирмы у Кати?              — Жданов, ты такой предсказуемый, что скулы сводит от того, насколько это неприятно.              Воропаев тихо закрывает за собой дверь.              ***              В течение недели, что Жданов с барского плеча выделил на устранение всех ошибок и недочётов, не происходило ничего интересного, кроме недовольных подглядываний женсовета.              В один из дней на месте, где обычно сидит Вика, восседает парень, которого Катя запомнила, как курьера. Ничего более о нём она не знала.              — О, приближается враг номер три, — словно в рацию отчитывается парень.              — Всего лишь три? Кто же занимает первые два почётных места?              — Первое место занимает Александр Юрьич Воропаев, второе Виктория Клочкова, а третье – ваше, — он лучезарно улыбается во все тридцать два.              А тридцать два ли?              Хотя, какая разница?              — Эх, пойду поплачу в каморке.              — Могу подставить своё плечо, оно, как показывает практика, неплохо выполняет функционал жилетки.              — Нет, спасибо, не хочу, чтобы о моём душевном беспокойстве трещали без умолку.              Парень встаёт с не своего места и приближается к Кате.              — И чего ты им не понравилась?              — Наверно, по той причине, по которой понравилась тебе?              — Когда я такое сказал?              — В любом случае, что тебе нужно?              — Да вот, слушая рассказы о тебе, захотелось познакомиться лично. Фёдор Михалыч Коротков. Очень приятно. Можно просто Федя.              — Екатерина Валерьевна Пушкарёва. Взаимно. Можно просто Катя.              Федя улыбается.              — Так, что ж ты такого сделала? — Федя облокачивается своими большими, фигуристыми, если так можно сказать, бёдрами к краю стола и скрещивает руки на груди.              Тоже, кстати, рельефные.              — Думаю, дело всё в том, что я не поддержала их сторону.              — В плане не судачишь обо всём и вся вместе с ними?              — Ага, а ещё и нормально общаюсь с Клочковой.              — А вот это мне интересно, как же так вышло?              Катя пожимает плечами; вдаваться в подробности той ситуации с Кирой ей не хотелось.              — Случайно.              — Тайна, покрытая мраком.              — Ага, а будешь и дальше лезть Вика тебе глаза выцарапает.              — Боюсь-боюсь, мне после общения с Машей ничего не страшно, — Коротков смеётся, прикрывая, казалось бы, проблему шуткой. Катя не поддержала его настрой из-за чего он был вынужден сказать, — Знаю, что это не нормально.              — Рада, что ты сам осознаёшь свои мазохистические наклонности.              — Фига, я думал ты мышка, а такие слова знаешь.              — Прикинь, ещё знаю садист. И много других, не стоит судить книжку по обложке.              — Почему ты так одеваешься тогда?              — Как? Как мне удобно? Наверно, потому что мне так нравится?              — В этом старье?              — А как часто за всю нашу беседу ты обратил внимание на мою одежду? Ты с ней разговариваешь или со мной? Что в ней, что без неё, что в другой – я это я. Маша одевается лучше, не спорю, по современным оценкам моды. Вот только с кем из нас тебе интересней? Не думай, я не о каком-то влечении, чисто человеческое общение.              — Я понял, что ты дохера умная.              — Это не про ум, а про восприятие. Лично мне плевать, что на тебе джинсы и косуха, мне просто нет до этого дела, однако это тоже не соответствует месту, где ты работаешь, особенно, когда ты в помещении. Машина одежда для ресепшена тоже не подходит, да и Викина, справедливости ради. Но цепляю всех только я. Почему? Позволяю себе не париться о чужом мнении? Хочешь мне новую одежду купить?              — Фига зубки выпустила, тише.              — А ты думал, я буду молча глотать непрошенные советы? Мне без необходимости привлекать к себе чьё-то внимание. Я работаю в каморке и всем глубоко всё равно в чём я ровно до тех пор, пока я не появляюсь в поле их зрения. Прости, если возникло ощущение, что я слишком агрессивная. Просто не стоит лезть с непрошенными советами. Мне внимание не нужно, а вот у Маши его, кажется, дефицит, и это с учётом твоих ухаживаний. Делай выводы, пока на твоей шее не повисли, свесив ножки, хотя ты, кажется, не против и потакаешь таким манипуляциям.              — Вау. Всё сказала?              — Захочешь обсудить со мной это всё, — Катя не знала, попадает ли она по причинам, но всё равно продолжила, — приходи к концу рабочего дня. Я всё равно буду задерживаться.              — Обойдусь.              — Побеги пожалуйся женсовету.              Катя заходит в кабинет Жданова, оставляя Федю с лёгким ощущением незавершённого разговора.              После странного разговора с Коротковым Фёдором Михайловичем, Катя полностью погрузилась в работу и изучение всех доступных ей отчётов. Поэтому приход Феди, который она, надо сказать, не сильно-то и ожидала, её удивил.              Парень вошёл тихонечко, присаживаясь на стремянку, оставленную у шкафа, и созерцал её за работой.              Катя всё же замечает его, пусть и не сразу, но виду не подаёт. Может, он собирался с мыслями или ещё что.              Но после часа, Пушкарёва не выдерживает.              — Может, скажешь уже хоть что-нибудь? Или так и продолжишь за мной наблюдать?              — Пытаюсь понять какая ты.              — И зачем оно тебе? Я сама не до конца понимаю, какая я.              — Ты странная.              — Возможно. Тебе от этого плохо живётся?              — Нет, плохо живётся мне, как ты заметила раньше, из-за Маши.              — Понимание проблем – это уже пятьдесят процентов успеха.              Коротков чешет затылок, разглядывая полку с папками.              — Легко сказать.              — Так тебя это устраивает.              — Кто сказал?              — Твоё глотание всего, что она делает. Пусть я и сижу, как Фиона в башне, но вижу происходящее за пределами Ждановского кабинета. «Федя, подвези меня на свидание», — говорит Катя, имитируя голос и тон Маши, — А Федя, конечно, впереди планеты всей. А потом, когда понимаешь… что ты чувствуешь?              — Чувствую себя ослом. Самым настоящим.              — А чего жалуешься тогда?              — Меня не устраивает это.              Катя снимает очки и пиджак; которой слишком тепло грел для её каморки.              — Если бы тебя не устраивало, — отвечает Катя вполоборота, — то, наверно, ты что-то с этим бы сделал?              — Я пытался. Звал на свидание, даже возил. Сидел с её сыном.              — С сыном?              — Ага.              — Взрослый?              — Пять, кажется.              — А ей?              — Двадцать четыре.              Катя задумывается.              — А почему сидел?              — Она к подруге ездила.              — К подруге? — переспрашивает Катя, заметив, как его губы сжались в тонкую линию.              — Наверно.              Катя залазит в шкафчик и достаёт огромную шоколадку.              — Приготовишь чай? Я немного устала.              Делать перерыв Катя не планировала, но Федино настроение, сквозящее глубокой грустью и непониманием дальнейших действий, поменяло её планы.              — С сахаром? — кричит Федя через весь кабинет Жданова.              — Нет.              Через пару минут они сидят (Коротков захватил себе пуфик) и пьют ароматный чай с ромашкой. Катя отламывает шоколадку и протягивает Феде, который вместо того, чтобы взять в свои руки, обхватывает губами из её рук.              — А тебе не кажется, что ты выбрал неправильную тактику? — интересуется Катя, отпивая чай.              — В плане?              — Ну, конечная цель какая? Любовь Маши к тебе? Но вот насильно мил не будешь. А, как я понимаю, её не столько любовь интересует, сколько кошелёк с деньгами.              — И какая у меня должна быть тактика?              — Заботы о себе, в первую очередь. Когда меня пытался влюбить парень, а в то время сделать это было довольно просто, он всячески давал мне то внимание, которого я, не только по его мнению, была лишена. Комплименты, букет цветов, прости, подобие цветов, а то те уже увядшие бутончики сложно назвать таковыми… Он ходил за мной по пятам, всячески пытался развеселить, сфокусировать меня на себе. Не то чтобы за мной ещё кто-то ухаживал, мой стиль с тех времён не изменился, но вот ему очень важно было, чтобы мы начали встречаться. История стара, как мир, но я повелась, потому что нуждалась. Получила в итоге: разбитое сердце и разочарование в отношениях, которые, к слову, до сих пор не ищу. Короче, лицо попроще, — Катя замечает, как он зацепился её историей, — дела минувших лет.              — Но это не отменяет твою боль.              — Да, но и постоянное прокручивание происходящего и фокусирование на ней, мне легче не делает. Спасибо, конечно, за сочувствие, но сейчас я уже в порядке. Так вот, если говорить фактами, то там было сперва, как в рыбалке. Удочка, наживка, рыбка на крючке. Но то, что ты пытаешься дать Маше – не то, что ей нужно.              Федя отпивает чай.              — Ну уж извините, я не достану резко из кармана кошелёк с деньгами.              — Тогда зачем ты ей нужен? И нужен ли?              — Обидно звучит.              — А мне больно видеть, как ты собачонкой пытаешься к ней ластиться, а она тебя под зад ногой и вспоминает, когда ты ей удобен.              — Ну… я жду.              — У моря погоды? — Федя отпивает чай и тупит взгляд. Катя ведь озвучивает то, что слышала от Вики и видела лично. И сам Коротков все её слова прекрасно и сам знает.              — И на моей улице будет праздник.              — Но какой ценой? И… так ли тебе нужен этот праздник? Ничего личного.              — Я не могу от неё отказаться.              — Не могу или не хочу?              — Не…              — Хочешь, — выбирает за него, — очень хочешь, возможно, или нет. Но не можешь из-за того, что твой образ хорошего парня разрушится в глазах тех, с кем общаешься. Женсовет страшная сила, когда они начинают идти против. Ты хочешь остаться для них хорошим, а они тебя науськивают ждать её, скоро будете вместе, нужно больше инициативы, — предполагает Катя.              — Мне не сложно подождать.              — Сложно. Не было бы сложно, ты бы не переживал. Вот только что ты будешь делать, когда она найдёт своего папика? Выйдет за него замуж, будешь ждать, когда она разведётся, вспомнит о тебе?              — Так, всё, хватит, — вспыхивает Федя.              Катя замолкает и продолжает пить чай с шоколадкой.              Федя старательно не смотрит ей в глаза, словно боится обжечься о её проникновенный взгляд. Проходят долгие минуты тишины, которые воспринимаются дольше, чем есть на самом деле.              — Я понимаю, что ты права. Но. Я не знаю, что мне делать, когда я дам ей понять, что я от всего этого устал. И ты права: выдержать натиск разъярённого женсовета тяжело.              — Тяжело, потому что?..              — Они будут относиться ко мне иначе. Типа… я привык болтать с ними, но если они все станут в позицию, то я не смогу с ними общаться.              — У тебя нет друзей?              — Есть, но мы же не работаем вместе.              — Не проблема. Я буду твоим другом. — Федя смотрит на неё внимательно. — Возможно, я и буду им уступать, но мне кажется, меня одной тебе за глаза хватит. Никто не оценит твою жертвенность. Ставлю на то, что как только ты скажешь им и ей, что ты больше не будешь за ней ухаживать, то резко узнаешь много чего нового, а все твои хорошие поступки будут забыты. Хотя, думаю, не все так отнесутся, если рассматривать каждую из них по отдельности.              Федя зависает на долгих несколько минут.              — Ты ещё долго?              — М? — Федя кивает головой на монитор, — вообще, наверно, да, но теперь думаю, что продолжу завтра.              — Тогда идём, я подвезу, — Катю флешбечит на Воропаева, но с Федей проделывать то, что сделала с ним, не хочется.              Не то пальто.              — Я никогда не ездила на мотоцикле.              — Я всё объясню.              — Я вцеплюсь в твой рельефный торс не только потому, что мне будет страшно.              — Бога ради.              — Кажется, ты не понимаешь, что я тебя облапаю.              Федя берёт Катину руку в свою и притягивает к груди. Она позволяет себе жмякнуть его грудь (футболка её не сильно скрывает) и слегка царапнуть ногтями через хлопковую ткань.              — Лапай на здоровье.              — Молодой человек, вы слишком горячи. Кажется, это не мне нужны очки, а ей, иначе я не понимаю, как она проглядела такого мужчину.              — Ни к чему не обязывающий флирт?              — Ага.              — Отлично, я в долгу не останусь, — Федя очаровательно улыбается, — ибо тоже засмотрелся на натянутую рубашку, когда ты вешала пиджак.              — Лапать не дам.              — Пока что.              — Возможно.              Федя заливисто смеётся, пока Катя собирается. Девушка, которая утром ему показалась излишне грубой и агрессивной, на деле оказалась весьма интересной и добродушной.              — Запомнила?              — Нет, — Катя мотает головой.              — А что ты делала, когда я объяснял?              — Представляла, как буду тебя лапать.              — Так, Пушкарёва, — начинает он, а Катя перебивает.              — О-о-о, всё, снова Пушкарёва? А я думала у нас любовь, — она начинает смеяться, а Федя подхватывает.              — Да, любовь, любовь, надевай шлем.              ***              Спустя время Катя узнаёт, что у Феди комфортная езда. Плавно останавливается, плавно стартует. Никаких некомфортных моментов с ним не происходит.              За исключением того, что он становится за пару дней врагом номер четыре.              — Вы кажется, в прекрасном настроении, — замечает Воропаев, который единственный сидит в конференц-зале. Жданов у Малиновского, Вика у Киры, а Катя готовит всё к представлению нового бизнес-плана. Вернее, старого, но с учётом ошибок и недочётов.              — С вами поделиться?              Воропаев вместо ответа приближается к Кате и, как бы ненавязчиво прижимает её бёдрами к столу, нависая над ней.              — С нетерпением жду, как этот прекрасный ротик будет рассказывать о плане, который мы тайно сделали вдвоём.              Катя чувствует, как её колени слабеют. Воропаев нашёл, чем сбить с неё спесь неприступной девушки, которой не нужно мужское внимание.              — Боюсь вас разочаровать.              — Неужели мне снова придётся слушать нечленораздельную речь Клочковой?              — Боюсь, это так.              — Я потребую, чтобы это делали вы.              — Своим прекрасным ротиком?              — Именно им.              Катя облизывает губы, а его рука оказывается на её щеке, а сам он стремительно начинает к ней приближаться.              — Это же не происходит только со мной, верно?              — Вы о чём?              — Об этом, — Воропаев замолкает, словно пытается подобрать слова, — желании.              — У меня желание отчитаться и не думать ближайшие пару дней ни о каких планах.              — Вы поняли меня, Катя.              Он сжимает чуть сильнее пальцы на её щеке. Воропаев ведёт большим пальцем по коже, цепляя её губы, которые она позволяет себе приоткрыть.              — Боюсь, я не умею читать мысли.              Воропаев ухмыляется. Он не слышит никаких шагов и разговоров, поэтому позволяет себе побыть наглым.              Подхватив Катю, он усаживает её на стол, а затем совершенно без зазрения совести раздвигает её ноги и тянет к себе так, чтобы она упёрлась в его желание, чтобы прочувствовала то не озвученное, витавшее в воздухе.              Он прижимает Пушкарёву к себе, упираясь в неё своим стояком.              У Кати пульс заходится.              — А… так вы об этом желании.              — А вы думали?              — Боюсь, мне это не интересно.              Воропаева словно окатывают ледяной водой. Он сразу же отстраняется от неё, но не верит в то, что услышал. Ему же не могло показаться это напряжение, что было между ними?              Блять, Воропаев, вы коммуницировали два раза. Это третий.              Если говорить о тет-а-тет.              — Нет?              — Нет, — повторяет Катя, поправляя свою задранную юбку. — Меня не интересует случайный секс. Если я когда-нибудь буду нуждаться в партнёре на одну ночь, то непременно вспомню о вас.              Воропаеву не дают ответить разговоры, которые резко слышатся рядом. Через минуту в кабинете были почти все.              А Воропаев всё собрание сидит с кислой миной.              Александр не планировал этого. Он вообще не планировал такое поползновение к Пушкарёвой, всё случилось само собой, после того их ночного времяпрепровождения. Изначально, он хотел просто поговорить, без всяких напряжений, однако то, какой она себя показала, пробудило в нём самые разные желания.              Воропаев, задержавшись у Киры, всё же хотел расставить все точки над «ё», поэтому спешит к Катерине, которая уже, возможно, могла упорхнуть домой, но застывает в кабинете Жданова, слыша разговор.              — Ну так и как бы ты оценила?              — Оценила что, Федь?              — Мой пресс, разумеется. Щупала его совершенно без зазрений совести, пока я тебя вёз. И не единожды, так что не пытайся отвертеться, что тебе не нравится.              — Нравится. Я, кажется, дала это понять с самого начала. Если спрашиваешь об оценке…, то одиннадцать из десяти?              — Я всегда знал, что хорошо слажен.              — Да-да, от скромности не помрёшь.              — Пошли на выходных в кино?              — Кино? Какое?              — Та на месте разберёмся, я плачу.              — Не плачь, Федька, я не Маша, мои расходы будут меньше, — и смеётся вместе с Федей.              Воропаев не выдерживает и открывает дверь.              Катя облокачивается на край стола, а Коротков стоит к ней слишком близко. Не так, как прижимал её Александр утром, но весьма неоднозначно.              — Здравствуйте, Александр Юрьич.              — Здравствуйте, — здоровается без энтузиазма.              — Вы что-то хотели? — не здороваясь, спрашивает Катя.              — Да. Поговорить.              Федя считывает происходящее за какие-то считанные секунды.              — Ладно, оставлю вас, я буду ждать внизу.              — Это не потребуется.              — Потребуется, Федя, подожди меня.              Коротков кивает и исчезает.              — Вы отказали мне по этой причине?              — Этой?              — У вас есть парень?              — Был бы он у меня, я бы не говорила о том, что вспомню вас.              — Вы довольно откровенно с ним ворковали, — замечает Воропаев.              — Это запрещено?              — Нет.              — Тогда не понимаю причину вашего недовольства, кроме как в том, что я это делаю не с вами.              — Вы в нём заинтересованы?              — Да, но не как в мужчине. Хотя, если спросите: хотела ли бы я в перспективе? То ответ: да, почему бы и нет?              У Воропаева желваки начинают играть на лице. Он щетинится, ослабляет галстук и проникновенно смотрит на девушку.              — Во мне вы, как в нём, не заинтересованы?              — Как в ком?              — Как в мужчине.              — С которым можно раз переспать?              — Почему раз?              — Вы не создаёте впечатление заинтересованного во мне мужчины, вне горизонтальной плоскости.              — Вы не даёте мне вас узнать, — оправдывается.              — Вы не хотите.              — Я хочу.              — Трахнуть меня? — Воропаев закатывает глаза.              — Пригласить на свидание.              — Вы непоследовательны, — она улыбается, а он начинает злиться.              — Ваш ответ?              — Эти выходные заняты.              — Продолжишь так себя вести я …              — Что? Кажется, я подобное уже слышала.              — Выебу тебя на этом чёртовом столе, — шипит Александр.              — Интересное предложение, но я, пожалуй, откажусь.              Воропаев не выдерживает; её наглость сносит ему голову и он, совершенно не задумываясь о последствиях, кладёт руку на её затылок и притягивает к себе.              Он жадно впивается в её губы, корпусом прижимая к столу. Воропаев знает, что поступает неправильно, но он хочет иметь над ней хотя бы один рычаг управления, либо способ заткнуть этот прекрасный ротик. Он углубляет поцелуй, воспользовавшись слегка приоткрытым ртом девушки. Катя полностью садится на стол, а Александр устраивается у неё между ног. Он обхватывает её голову двумя руками и с нескрываемой жаждой ласкает её язык, нёбо, проходится по брекетам, цепляя замочек. Воропаеву плевать, если кто-то зайдёт, всё, чего он желает – увидеть её поплывшую от поцелуя. Увидеть раскрасневшиеся щёки, сбитое дыхание, увидеть желание то же, что и у себя.              Катя стонет ему в рот; Воропаев приходит в себя.              Он отрывается от сладкого рта и с досадой отстраняется. Катя дышит часто, её грудь быстро поднимается и опускается, на щеках румянец, а взгляд затуманен. Воропаев облизывает свои губы, на которых осталась её слюна.              Улыбается, склоняясь к ней и подставляя свою щеку.              Пушкарёва бьёт пощёчину не сильно. Всё же она получила свою порцию удовольствия.              Она не вытирает губы – облизывает, как и он.              Александр никогда раньше не обращал внимание на эту деталь, но теперь она прочно въелась в его сознание.              Чертовски интимно.              — Слишком сексуально.              — Говорит тот, кто пытался сожрать мой рот? — Воропаев на замечание улыбается.              — Мне проверить насколько вы недовольны?              — Туше.              Воропаев удивлённо поднимает брови.              — Вы мне уступаете?              — Если я этого не сделаю, вы продолжите, верно?              — Всё возможно.              — Я не отказываюсь от своих слов.              — Только со мной?              Катя вопросительно поднимает бровь.              — Только со мной вы не хотите на один раз?              — Кто меня знает? — она улыбается, соскакивая со стола. — Мне пора.       Воропаев медлит и не идёт за ней.                            С того самого сумасшедшего поцелуя, Катя плохо спит. Воропаев приходит в Зималетто ещё несколько раз в течение недели и всячески пытается где-то зажать её, раскидываясь своим флиртом.              Не то чтобы она не думала о возможном развитии отношений с Воропаевым, особенно после всех его весьма неоднозначных намёков, но не ожидала, что увидит такую необычную сценку ревности.              Её отношения с Денисом научили её одной истине – никому не доверяй сразу. Позже, когда она жила в Германии, это знание неплохо ей помогло, когда её коллеги встревали в проблемы с неоднозначными парнями.              Катин стиль в Европе не сильно изменился, она, можно сказать, была канцелярской крысой, не часто выходящей в свет, поэтому наряжаться сверх того, что было – она не видела смысла, а отношения, пусть и непродолжительные, но болезненные и вовсе отвадили Катю смотреть в эту сторону.              Это всё нисколько не свидетельствовало о том, что она не нуждалась в любви и отношениях. Нуждалась, в определённый день месяца ей жуть как хотелось мужчину, но она обходилась припрятанными, подаренными её коллегами из Германии на Тайного Санту, игрушками, которые не найдёт в её комнате даже отец.              Катя начала свою работу по искоренению заржавелых устоев в семье постепенно. Она не стала рассказывать всю подноготную историю, которая была до их расставания, но мама довольно болезненно реагировала на страдания дочки, в то время как отец хотел отвинтить Денису голову.              Всё явное стало заметно на расстоянии, когда ей пытались внушить модель поведения там: что есть, куда ходить, как часто, с кем, когда и прочие мелочи, которые она не замечала дома.              Жизнь там отнимала львиную долю дохода, поэтому, когда Катя приехала домой, то столкнулась с тем, что в первое время ей тяжело будет съехать от родителей.              После жизни одной, она уже не представляла себе, как продолжать жить с ними.              Отца это категорически не устраивало, но Катя его мнения не спрашивала, о чём и сказала ему в лоб. Стоило видеть его выражение лица в тот момент, но Пушкарёва настолько жёстко обозначила своё отношение к своей жизни, что после нескольких неудачных попыток Валерий Сергеевич принял позицию дочери, пусть и всячески пытался вернуть её на «сторону добра».              Катя закрывает дверь в свою комнату, залезает под плед и достаёт игрушку и смазку.              Напряжение, которое передал ей Воропаев никуда не девалось, даже спустя неделю.              Она с ним точно с ума сойдёт.              Пушкарёва мнёт свою грудь и представляет его грубые, слегка шершавые, вместо мягких своих, руки. Воспроизводит его шёпот, вспоминает его запах и удивляется тому, насколько хорошо у неё это получается.              Она знает, что нельзя быть слишком громкой, поэтому ёрзает и хнычет в подушку.              Интересно, а Воропаев любит долгие прелюдии? Умеет растягивать удовольствие?              Кате почему-то кажется, что он будет грубым, но не забудет поинтересоваться её комфортом.              Он эгоист, но если у них всё дойдёт до постели, то она точно не позволит ему получать удовольствие в соло.              Девушка вводит в себя покрытую смазкой игрушку и двигает бёдрами.              Сцена в голове рисуется сама собой. В том же конференц-зале, только Воропаев задирает её юбку, ведёт руками по бёдрам и гладит её там своими пальцами сквозь хлопковую ткань.              Катя подставляется под вибрирующий член, выгибается в спине.              Александр берёт её грубо, разворачивая к себе спиной. Он гладит её грудь, шепчет пошленькие слова и вдалбливается в неё с особым удовольствием, не позволяя ей поменять позу.              Он возбуждён.              Теряет контроль над собой.              Пальцы на ногах у Кати поджимаются.              Почему фантазия с Воропаевым выходит такой детализированной? Словно это не игрушка, а он сам в реальности проделывает с ней.              Девушка продолжает фантазировать, двигая бёдрами и тазом интенсивнее, подбирая подходящий угол.              Воропаев обхватывает её лицо руками и грубо целует, проталкивает свой язык и исследует её рот.              Она буквально слышит его хриплые стоны, перемешанные с собственными полувздохами.              Катя выгибается, закрывая своё лицо подушкой и одеялом, чтобы те потушили стоны.              ***                     В один из дней, когда, подготовка к новой коллекции идёт полным ходом, Федя спрашивает между делом.              — Мутишь с Воропаевым?              — Нет, — Федя состроил такое лицо, что Катя исправляет свой ответ, — Ещё нет.              — Ты б ему сказала. Он тебя буквально сжирает взглядом.              — Я с ним последние недели не пересекалась.              О чём, надо сказать, искренне сожалела.              — Не переживаешь, что упорхнула бабочка?              Катя смеётся.              — Тогда скатертью дорожка.              — Ой, вот это твоя деланная безучастность… если он тебе понравился, в чём проблема сказать?              — Он об этом знает.              — А, так что-то было?              — Ну, вроде того, но ничего серьёзного.              — А ничего серьёзного это?..              — Тебе на примере показать?              ***                     Выход новой коллекции уже почти завершён, Воропаев всё же соизволил прийти к ней.              — Не отвлекаю?              — Если скажу, что отвлекаете – уйдёте?              — Нет.              — Тогда зачем спрашиваете?              — Из вежливости.              Катя даже не успевает закатить глаза, как к ней вихрем врывается Клочкова.              — Катюха… а этот что здесь забыл?              — Я, между прочим, гл…              — Главный акционер компании, — заканчивают они.              — Рад, что не забыли.              — С вами забудешь              — Что-то нужно, Вик?              — А… да, тебя Жданов ищет, там что-то… в общем, ты нужна в мастерской Милко.              ***              От Кати там нужна была незначительная помощь, поэтому дальше она просто стояла и смотрела за моделями, которые красивой походкой расхаживали по мастерской, привлекая восхищённые взгляды.              Она даже не заметила, как он подошёл к ней.              Едва весомо кладёт руку на её талию, прижимаясь, о, боги, каменным стояком.              — Меня надолго не хватит.              — Сказал тот, кто две недели ко мне не приходил.              — О, ты заметила? Успела соскучиться?              — Много чести.              — Признайся и я, может, тебя награжу, моя маленькая госпожа.              Катя фыркает, убирает руку с себя и отходит так, чтобы быть у всех на виду, но Воропаев попытки совершенно не оценивает. Он проделывает всё то же, что делал до, только теперь более откровенно прижимается к ней.              Пушкарёву спасает споткнувшаяся модель, которая привлекает всеобщее внимание.              Александр заправляет её волосы за ухо, прижимается грудью к спине и целует в шею. Катя сразу же покрывается мурашками в том месте, где обожгли его губы.              Сердце пускается в отрыв, стуча так, что грудная клетка не выдержит.              Другой рукой мужчина поглаживает её бедро.              — Доро´гая мо´я… — привлекает внимание Кати Милко.              — Сосредоточься на мне, — шепчет в шею.              — Не то место…              — Признайся.              — Я не…              — Ты – да, не пытайся меня даже убедить в обратном. Просто скажи: я скучала.              — Я не скучала.              — Скажи, что хотела моих поцелуев.              — Я не хотела твоих поцелуев.              — Ты же хочешь, чтобы я взял тебя в твоей каморке, — сладко шепчет Воропаев, изредка припадая к её шее.              — Я не хочу, чтобы ты брал меня в каморке.              — Врёшь?              — Вру.              Всё происходит так быстро, что Катя не понимает, как оказывается втянута в поцелуй. Воропаев прячет их за шторой, но пульс заходится.              Он что, с ума сошёл? Забыл, где они и сколько людей вокруг?              — А где Воро´паев?.. — доносится до неё. Она толкает мужчину и убегает к себе в каморку, с бешено колотящимся сердцем.              Александр к ней так и не заходит.                            ***                     После выхода коллекции, когда все гудят на этаже показа, Катя копается в своих вещах, вернее старается найти мобильник, чтобы позвонить родителям.              — Я думал, ты уже ушла.              Катя вздрагивает. Она не ожидала, что он пойдёт за ней. Воропаев мило ворковал с какой-то моделью, которая весьма откровенно флиртовала с ним.              Откровенно говоря, она действительно соотнесла прошлую встречу с фразой Феди и подумала, что интерес Александра угас.              — Кое-что забыла.              — Меня?              — Много чести.              — Ты помнишь, что я обещал, если продолжишь так со мной говорить?              Пушкарёва поворачивается к нему. Чёрная рубашка ему чертовски к лицу.              — Помню.              — И ты продолжаешь так себя вести, потому что?..              Не угас?              — Устала фантазировать, как ты берёшь меня на этом столе.              Воропаеву дважды повторять не нужно.              Пушкарёва забывает о телефоне, потому что всё, о чём она может думать – Воропаев. Всё, что она может слышать – Воропаев. Всё, что она может желать – Воропаев.                     ***              Катя шелестит бумагой, перекладывая её с одной части стола на другую, окунаясь с головой в предыдущий отчёт о продажах, который необходимо сравнить с нынешним.              Пушкарёва вздыхает настолько часто, что может показаться, что ей не хватает воздуха. Её грудь поднимается и опускается, но дело отнюдь не в плохом самочувствии или проблемах с сердцем, – в том, что она бежала из мастерской Милко так быстро, как только могла.              Катя старается сфокусировать на чёртовых бумагах.              Тщетно.              Она прислушивается к окружающим её звукам и всё идёт хорошо, ровно до тех пор, пока она не слышит стук его туфель о пол.              Его шаги она не спутает ни с чем.              Кто же знал, что всё обернётся так?              Дверь распахивается в её каморку и в неё вваливается недовольный Александр, со стянутым галстуком и расстёгнутыми верхними пуговицами на рубашке.              — Мы уже столько времени вместе, а ты всё стесняешься, что нас кто-то увидит?              Его беззаботный тон её удивляет. Этот мужчина знает, что такое совесть?              — Одно дело увидят вместе, другое – как мы занимаемся сексом и где? У Милко? Ты в своём уме?              — Знаешь, сколько раз сам Милко приводил туда своих любовников?              — Его мастерская.              — Ему можно, а мне нет? — в голосе недовольство.              — Да.              — Тогда приглашаю тебя в свой кабинет. Просторный, много места и много поверхностей, где я могу доставить тебе удовольствие, моя маленькая госпожа.              — В твоей голове есть что-то, кроме того, что ты берёшь меня?              — Конечно, — Александр улыбается, поправляя рубашку и галстук, — например, как ты мне отсасываешь.              Катя старается сдержать улыбку, но у неё не получается.              Боже, что за несносный мужчина ей попался?              — Туше, Воропаев, твоя взяла.              — Моя взяла будет тогда, когда ты станешь моей женой, а пока так – приближение к победе.              Катя манит его пальцем. Они восемь месяцев скрывали свои отношения и, если бы она вовремя не сбежала, то оказались бы вскрыты.              Единственный, кто знал об их отношениях – Федя.              — Хочешь мой поцелуй? — шепчет Воропаев, склоняясь к ней.              — Не совсем, — он вопросительно поднимает бровь, — не хочешь залезть под стол? Обещаю, я наведаюсь в твой кабинет.              Катя хитро стреляет глазками и Воропаев, поцеловав свою девушку, начинает снимать пиджак.              Если они продолжат так бессовестно заниматься сексом на рабочем месте Кати, то ещё немного и всё Зималетто узнает об их тайной связи.              

Конец.