Монстр из пламени

* Галерея парадного холла, освещенная мерным светом факелов, наполнилась топотом ног прислуги. Король Проклятий возвратился с охоты — с весьма удачной жатвы, сбора кровавой дани. Делать это Сукуна всегда предпочитал самостоятельно — ведь только ему, сильнейшему шаману Востока, было решать, как умрет его очередная жертва. Верный Ураумэ ступил на ступени, спускаясь к своему повелителю. Ноздри тут же защекотало сладковато-металлическим запахом свежей крови. — Позвольте помочь, мой господин, — Ураумэ был и личным поваром, и дворецким, начальником стражи и правой рукой Двуликого в одном лице. И он был единственным, кто осмеливался без страха пребывать в личном пространстве шамана. Тут было, на что посмотреть. Сукуна возвратился со стороны леса, отделявшего дворец Двуликого от долины, с несколькими раскинувшимися в ней деревнями. Одеяние, как и лицо, и руки мужчины было забрызгано кровью, а через могучее плечо было перекинуто два бессильно обвисших тела. Девичьих. С безвозвратно угасшей аурой и безжалостно вырванными сердцами. Сукуна сбросил ношу, вытирая руки о край собственного хаори: — Забери это. Хочу обеих на ужин. Ураумэ, подхватывая одну и вторую за длинные темные волосы, отозвался, направляясь в сторону заднего двора замка: — Как пожелаете, господин! Рёмен провел взглядом четырех янтарно-алых глаз то, как слуга спокойно, словно в его руках сила десяти человек, оттаскивает добычу и как к нему сбегается иная прислуга, чтобы помочь и ускорить. Да и зашагал к грубым каменным ступеням входа, одним толчком распахивая перед собой двери. Нынче Рёмен Сукуна пребывал в добром расположении духа. Но сейчас Двуликому хотелось отдохнуть после охоты. Ведь перед заходом солнца ему следовало принять у себя шаманку, обратившуюся к нему за колдовской помощью. Шаманка была с другого края мира. Сукуна мало что знал — да и не хотел знать — о берегах вандалов, о британских и германских землях. Но нынешняя аудиенция подразумевала общение через визуальный портал. Из шаманов Востока никто бы не посмел просить у Рёмена Сукуны магической помощи. Но чародейка с земель вандалов на краю Европы оказалась не из робких. А ещё Двуликому было любопытно такое сотрудничество. Оставляя за собой отпечатки ног, выпачканных в чужую кровь и в сырую землю, Король Проклятий направился в сторону дворцовой бани. * Камешек, отколовшийся от уличной брусчатки, хрустнул под копытом коня. Одинокий всадник, державший путь от квартала Пепельных к замку, осадил вороного. Драйшткригер никогда не был для Плачущего Монаха местом, где нужно бояться темных переулков. Пусть их всегда тут было предостаточно. Тем более — ему, консорт-фрайгерру разбойничьей общины. Но именно сейчас, в этот момент чутье подсказывало Ланселоту: рядом нечисть. Страшная и скверная. Плачущий вздохнул, кладя руку на рукоять меча, дремлющего в ножнах. Вороной Голиаф под седлом всхрапнул и прижал уши, подтверждая опасения всадника. А ведь Плачущий просто захотел срезать путь из кузницы к замку!.. Из-за угла ближайшей лавки выметнулась уродливая тень, и конь встал на дыбы, испуская тревожное ржание. Ланселот выругался: — Проклятье! — и похлопал Голиафа по крупу. — Спокойно, дружище! Это не по наши души! Тень на кривых ногах выбралась на сумеречный свет. Тупилак. — Почему здесь шляешься, падаль! — Монах соскочил из седла, выхватывая меч и наматывая повод уздечки на кулак. — А ну, пошел! — бывший инквизитор позволил зеленому пламени скользнуть по лезвию меча. Тварь оскалила беззубые человеческие челюсти, пятясь. Ну, вот, теперь придется сделать крюк до Цитадели чародеев, отогнать живую куклу, собранную из мертвечины, к её хозяйке. Голиаф снова встал свечой, отказываясь приближаться к тупилаку, но Ланселот успокаивающе потрепал вороного по шее: — Тихо, тихо парень, мы просто отгоним его хозяйке! — и бывший ведьмолов ткнул горящим мечом в сторону твари. — Пошел! Тупилак, не прекращая скалиться и гортанно шипеть, потрусил в сторону Цитадели, то и дело оглядываясь. Плачущий Монах повел за собой Голиафа, чуть прибавив пламени на лезвии. Отблески зеленого огня фэйри осветили переулок зыбким изумрудным светом. Оставаясь верным католиком, Ланселот не любил чародеев Драйшткригера. Так, лишь закрывал глаза на их существование, отдавая дань почтения традициям Драйшткригера и привычкам Гюнтеров. Но в такие моменты, как этот — когда опасная нечисть разгуливает по улицам разбойничьей общины с неясно какими целями, Ланселоту хотелось явиться в Цитадель и высказаться каждому из шести чародеев в антипатии. Прямо сейчас был повод высказаться в адрес шаманки, тангур-ари Мирэ. Тупилак, подгоняемый и направляемый полыхающим мечом Плачущего Монаха, в который раз обернулся и зашипел на консорт-фрайгерра, останавливаясь у дверей Цитадели. Ланселот привязал Голиафа к коновязи — все той же, в виде закрученных бараньих рогов — и забарабанил в двери рукояткой меча. Как правило, Плачущему Монаху в Цитадели двери отпирали сразу. Как и в этот раз. Криштоф, шаман северных земель, выглянул из-за тяжелой двери: — Фрайгерр Ланселот, мы тебя не ждали, — северянин сделал приглашающий жест, открывая двери шире, — Проходи, раз желаешь заглянуть. — Почему Мирэ выпустила своего выродка? — Монах ткнул тупилака сапогом в бок, тварь щелкнула челюстями в сторону Пепельного и протиснулась мимо Криштофа внутрь. — Полагаю, будет проще, если ты спросишь её сам. — шаман скрестил руки на груди, посторонясь. Ланселот, стиснув зубы, шагнул через порог. В лицо пахнуло присутствием разномастной волшбы. Но особенно остро чутье Пепельного фэйри отреагировало на сочившуюся из-под двустворчатых обитых металлом дверей подземелья скверну. И дело было вовсе не в том, что тупилак уселся прямехонько под этими дверьми, скребясь в них, чтобы ему отперли. И ему отперли — правда, не хозяйка, а сам Монах. Бесцеремонно, как и полагается инквизитору, пусть и бывшему — пинком сапога. Тангур-ари Мирэ слыла не самой сильной, но самой злой. Той, что не гнушалась замарать руки черной магией. Той, что бралась за самые грязные делишки жителей общины, в то время, пока остальные чародеи Цитадели работали по принципу «не навреди», занимаясь больше защитой и политикой. И положа руку на сердце, Ланселот бы давно избавился от тангур-ари, но это означало нарушить баланс. Подземельная темнота оказалась липкой и затягивающей. Плачущий Монах поднял полыхающий меч повыше, спускаясь по крутым ступеням, а сойдя на каменную кладку пола, сразу зашагал к средоточию зла в отдельно взятом здании. Тупилак, злобно оглядываясь, юркнул за угол между колоннами. Оттуда слышались голоса, говорившие на старофэйрийском. Один из голосов принадлежал Мирэ. Второй — мужской — Ланселот слышал впервые. Монах тоже шагнул меж колонн. Чародейка сидела на ледяном полу, скрестив ноги, напротив огромного костра, пляшущего прямо посреди зала. В этом пламени виднелись очертания человекообразного чудовища — четырерукий и четырехглазый монстр, покрытый полосами татуировок, говорил с ведьмой. Демон? Темное божество тангур-ари? Ланселот успел разобрать лишь обрывок последней фразы, произнесенной ведьмой: — …И тогда, повелитель, я смогу дать вам ответ. Монстр из пламени заметил гостя первым. Мирэ рывком обернулась. Плачущему Монаху было все равно, с кем у ведьмы аудиенция. Её выродок-тупилак шлялся по городу. — Если я ещё раз увижу эту твою тварь!.. — Голос Монаха, как правило негромкий и вкрадчивый, сошел на гневный рык. — Я лично разберу его на составные части, ты меня поняла, ведьма? — И горящий меч в руке воителя полыхнул ещё сильнее: огонь отзывался на эмоциональное состояние хозяина. Монстр из пламени без единого слова растворился в пляшущих языках стихии. Мирэ выругалась: — Проклятье, Пепельный! Ты сорвал мне беседу! Я столько времени потратила на призыв! Ланселот приблизился, гася меч и поддевая им подбородок пожилой ведьмы: — Ты меня услышала? В ответ Мирэ сперва зло что-то сплюнула на наречии хунну, а потом прошипела: — Услышала, не глухая! Он выполнял мое поручение! Я не дура, чтобы выпускать куклу вот так разгуливать по городу! — Вот и чудесно! — рыкнул Пепельный, следом кивая на костер.- Это что была за тварь? Мирэ поменялась в лице. В глазах чародейки появилось нечто, похожее на иррациональное спокойствие. — Если произнести имя демона вслух, можно случайно его призвать, сир Ланселот, — она окинула взглядом средоточие огня, — я говорила с Королем Проклятий. Для полного счастья только этого не хватало. Монах болезненно поморщился, подумав, что он уже пожалел, что спросил: — Надеюсь, твои фокусы нам не навредят, ведьма! — и направился вон из подземелья, слыша, как вдогонку хрипло отзывается тангур-ари. — Надейся! Мужчина поднялся по уже знакомой лестнице, мысленно радуясь, что он покидает зловещее ведьминское гнездо. Меч привычным движением отправился в ножны. Сегодня ещё нужно успеть наведаться в таверну, у местного миннезингера есть свежие новости для консорт-фрайгерра. * По водной глади изящно украшенного мозаикой бассейна пошла рябь. Просторный, но мрачный зал дворца в единый миг стал ещё мрачнее, когда Сукуна взмахом руки загасил огонь, глядя перед собой задумчиво и расфокусированно. Темная чародейка с другого конца планеты воззвала к его помощи, прося советов у самого сильного шамана Востока, но аудиенция была бесцеремонно прервана появлением неизвестного воителя. Рёмен сам решил прекратить видение, оставив ведьму один на один с гостем. Но кое-что Короля Проклятий весьма заинтересовало. Нет, не тупилак, которого пригнал воитель — таких проклятых трупов в своё время он, Двуликий, создавал без труда, даром только что они не были ему нужны. Королю Проклятий приглянулся зеленый огонь, трепещущий на лезвии меча воителя. Тоже шаман? С Проклятой техникой, воплощаемой зеленым пламенем? Даже будучи на противоположном конце Земли, даже сквозь видение, сквозь визуальный портал Сукуна ощутил силу, исходящую от этого огня. Позади послышались легкие шаги Ураумэ. — Господин желает отобедать? — голос юноши вывел Двуликого из созерцательной задумчивости. Мужчина оглянулся на верного слугу: — Желаю. Сочного девичьего мяса, и пожалуй вина, — Сукуна поднялся, запахивая на груди черное хаори. Мысли Короля Проклятий сейчас были вовсе не о еде. Мужчина зашагал вдоль бассейна, направляясь к галерее, ведущей в сад. Ему нужна эта техника зеленого пламени. Он должен разыскать воителя. Ему нужен этот огонь. * В покоях привычно пахло хвоей и лавсонией. Это навеивало состояние спокойствия и ощущения полной безопасности. За стеной, в детской, малышка Бланка уже давно видела десятый сон. Ланселот не знал, что такое медитации, но интуитивно пришел к этому сам. Одно дело — искренняя молитва, и молился бывший инквизитор чистосердечно. Но другое — моменты, проведенные один на один с собственным разумом. Обыкновенный огонь — живое пламя земли — всегда был чуть менее поворотливый, чем зеленый огонь фэйри. Плачущий Монах протянул ладони к камину, и рыжие языки потянулись к нему навстречу, не обжигая, но прирученным зверем ластясь и согревая. Сгореть могла одежда, расплавиться могло оружие, но ни один из Пепельных фэйри никогда не мог быть обижен этой природной стихией. И тем более — убит. Эльга Гюнтер, леди Плачущего Монаха, сладко потянулась на постели, глядя, как её муж, сидя на краю ложа, уже с привычной задумчивостью сверлит взглядом пляшущий огонь в камине. — Иди ко мне! — рыжая откинула одеяло, потянувшись ногой к мужчине и осторожно проведя кончиками пальцев по его боку. Ланселот вздрогнул, тут же с улыбкой перехватывая Эльгу за щиколотку: — Уже иду, милая. Пепельного от катастрофы отделял лишь один миг. И этот миг истек очень быстро. Пламя в камине взметнулось из очага так, что леди испуганно вскрикнула. Ланселот поспешил закрыть собой супругу, параллельно совершая пасс руками, чтобы унять внезапно взревевший огонь. Вот только теперь среди языков пламени взору бывшего инквизитора предстал тот самый монстр, которого Ланселот видел в костре ведьмы Мирэ. — Значит, ты — Ланселот Плачущий Монах? — речь на старофэйрийском полилась, как показалось Монаху, отовсюду, низкий мужской голос, странный акцент. — Как насчет сотрудничества? — Прочь! — Бывшему ведьмолову здесь и сейчас было все равно, кто этот монстр, что ему нужно и как именно он хочет сотрудничать. Ланселот знал в этот момент только одно: есть угроза, и её нужно устранить. — Знаешь, кому отказываешь? — несмотря на всю зыбкость и непостоянство трепещущего огня, оскал четырехглазого зверя он осветил весьма ярко. — Я не предлагаю дважды! Консорт-фрайгерр без лишних слов рывком схватил с умывальника кувшин, полный чистой холодной воды, и плеснул его в зев камина. Огонь с шипением унялся, забирая с собой наваждение. Ланселот поднял глаза на свою леди: — Милая, ты в порядке? Эльга, кутаясь в одеяло, поежилась: — Да, но… Кто это был? Что это была за тварь? Плачущий Монах ухмыльнулся, укладываясь рядом с девушкой и наконец выдыхая: — Это проделки Мирэ. Никто не смеет являться без приглашения в мой дом и ставить мне условия. Даже Король Проклятий. Рыжая покосилась на угасший камин: — Он нас больше не побеспокоит? — Засыпай, моя Леди. И ничего не бойся, — Ланселот тронул пальцем кончик носа девушки. Все будет хорошо. * Горный хребет к северу от Драйшткригера залило лучами рассветного солнца, когда фрайфрау разбойничьей общины стала неспешно одеваться в такой любимый и привычный гардероб. Горничная помогла Эльге надеть платье, затянуть корсет, зашнуровать кокетливый длинный плащ и обуть сапоги. Вымытые с вечера медно-рыжие волосы Гюнтер предпочла оставить просто распущенными — ей нравилось, как они обрамляют её лицо, с его резкими, но правильными чертами. И как они оттеняют и подчеркивают ледяную голубизну её глаз. Ланселот ещё до рассвета успел отправиться на охоту. Консорт-фрайгерр был хорошим добытчиком, даром что навыки преследования въелись в его натуру ещё с тех времен, как он, Плачущий Монах, выслеживал фэйри. Та кровавая страница теперь была закрыта, и давным-давно началась новая глава жизни. Ланселот теперь редко вспоминал то, в чем он варился годами до встречи с Эльгой. Теперь он был не инквизитор, не воинствующий церковник во главе католического ордена, а консорт-фрайгерр, супруг правящей фрайфрау разбойничьей деревни Драйшткригер. — Ступай, Ребекка, — Гюнтер кивнула горничной, — дальше я сама, — и собралась уже было покинуть покои, чтобы разбудить малышку Бланку, их с Ланселотом славное милое дитя. Вот только восточный ветер решил иначе. Окно распахнуло бешеным порывом воздуха. Пространство комнаты моментально стало словно раскаленным. Дверь покоев вынесло волной, как от взрыва. Девица-горничная едва успела сгруппироваться в миг, когда её выбросило шквалом в коридор замка. Эльгу приложило о стену, и рыжая не потеряла сознание только потому, что для оборотня подобное переносимо легче, чем для человека. Даже несмотря на то, что она была полукровкой. Но в глазах побелело знатно. И тут же рыжая ощутила на себе железную хватку четырех огромных мужских рук. По обонянию прошелся чужой запах — смесь крови, пепла, вечной мерзлоты и смерти. — Не захотел по-человечески, значит будет по-моему! — Незваный гость, ворвавшийся в покои Гюнтеров подобно змею из легенд о Георгии Победоносце, сгреб девушку в охапку, — Ты! — он рявкнул в сторону онемевшей от ужаса горничной. — Передай Плачущему Монаху, что я, Король Проклятий, верну ему его жену в обмен на огонь фэйри! По коридору уже неслась стража. Горничная только и смогла, что в ужасе судорожно вдохнуть, будучи не в силах вымолвить ни слова. Мгновение — и Эльга попыталась вонзиться клыками в державшие её руки, покрытые черными полосами татуировок, но непрошеный гость одним очень точным ударом ребра широкой ладони о переносицу Эльги Гюнтер все-таки вынудил фрайфрау потерять сознание. — Чтобы не кусалась! — Чудовищный гость взмахом руки материализовал круг портала прямо в распахнутом настежь окне, и исчез в нем, шагнув туда вместе с добычей. Очередной добычей. Сбежавшаяся стража нашла лишь перевернутую вверх дном комнату покоев, вылетевшее окно и оторопевшую от ужаса горничную. * Первое, что ощутила Эльга, приходя в себя — прохладу. Не промозглый холод неотапливаемых застенков, не сырость и затхлость подземелья. Прохладу, обволакивающую ненавязчиво и успокаивающе, словно тень в жаркий летний день. Она сделала глубокий вдох и открыла глаза, обнаруживая себя на чужой широкой постели. Что ж, она цела, у неё ничего не болит, одежда в полной комплектации все ещё на ней, руки и ноги не связаны. Уже неплохо. Немного кружилась голова, но это могло быть как последствием оглушения, так и побочным эффектом от действия портала. Расчерченный квадратами каркаса потолок балдахина, струящегося вниз темно-зеленым шелком, закрывал собой обзор на расписанный фресками потолок. Под головой лежали высокие подушки. Рыжая привстала на локтях, осматриваясь и принюхиваясь. Эта комната — не очень большие, но достаточно вычурно обставленные покои — была освещена лучами солнца, стоявшего, казалось, в зените. Стены и потолок, расписанные сценами из битв и подвигов одного и того же персонажа — чудовища с четырьмя руками, четырьмя глазами и пастью на животе — навеивали ассоциации скорее с восточным храмом, нежели жилыми покоями. Но судя потому, насколько слабы были здесь чужие запахи, покои были гостевыми и использовались крайне редко. У противоположной стены разместился низкий длинный стол с несколькими подушками, размещенными по периметру. На столе источали приятный аромат фрукты и несколько мастерски приготовленных местных блюд из мяса. Чьего именно мяса?.. Из распахнутого окна виднелась часть сада и открывался обзор на дорогу в сторону леса. Никакой крепостной стены, никаких ворот. Восточный дворец на взгорье, открытое окно, которое так и манит попытаться сбежать — Эльга не была дурой. Даже если это провокация, нельзя пытаться улизнуть, не имея никакого плана. — Кто ты, дьявол? — прошептала рыжая, отодвигая край балдахина и опуская ноги на мраморный пол. Подошвы сапожек соприкоснулись с поверхностью очень тихо, но этого оказалось достаточно, чтобы её пробуждение заметили. За дверью послышалась неспешная тяжелая поступь. Так мог идти только хозяин, господин, повелитель. Король Проклятий. Гюнтер замерла, сидя спиной к двери, из-за смеси страха и гнева будучи не в силах обернуться. Двери гостевых покоев распахнулись. В полумрак и прохладу ворвался чужой запах — запах катастрофы, запах войны, запах пожарища, запах дикого плотоядного зверя, у которого милость — не самая сильная сторона. — Рад видеть, что баронесса пришла в сознание, — чужой голос, низкий, грубый, хрипловатый густой бас, пробирающий до костей, заставил девушку ожидаемо вздрогнуть. Он замер за её спиной, давая пленнице сполна насладиться моментом знакомства. Старофэйрийский язык на его устах с самого начала звучал, как проклятое заклинание. — Посмотри на меня, — это получился не приказ, а как ни странно, нечто похожее на просьбу. Эльга медленно оглянулась на похитителя, ощущая, как её сердце от ужаса начинает колотиться ещё сильнее. Он и вправду был чудовищем. Высотой почти в два человеческих роста, облаченный в черное хаори и белые просторные штаны, босой. С широким могучим корпусом, четырьмя руками, с ухмыляющейся клыкастой пастью чуть ниже разрисованной татуировками груди. С алого цвета четырьмя глазами — на левой половине лица они были раскосые, как у хунну, а на правой, обезображенной не то болезнью, не то колдовством, миндалевидными и глядящими не мигая. На лбу, на широких скулах, на тяжелом квадратном подбородке тоже расходились черные полоски татуировок, словно отметины на тигриной морде, дублирующиеся на шее, на кистях. Грива зачесанных назад персикового цвета волос странным образом гармонично выглядела на фоне свирепого облика. А он в ответ не стесняясь заскользил взглядом четырех глаз по ней. Мягкие рыжие волосы, окрашенные лавсонией. Нет, она была абсолютно не такой, как девицы в его краях. Девушки, привычные его будням, были в основном черноволосыми, невысокими, в большинстве своем очень худенькими и с маленькими треугольными лицами. Хрупкими и белокожими. Даже жрицы и воительницы. Эта же европейка была хоть и такого же невысокого роста и с такой же бледной кожей, но с широкими крепкими бедрами, высокой грудью, с резко очерченными чертами лица — упрямая «северная» нижняя челюсть, вздернутый нос, низкие скулы, тонкий изгиб бровей. И по сравнению с аристократичной сдержанной яркостью местных женщин, яркость его невольной гостьи воспринималась вызывающе. Двуликий протянул руку и пропустил рыжие пряди волос сквозь пальцы. Эльга снова дернулась, желая отстраниться. Но шаман склонился к шее пленницы, вдыхая её запах. Лавсония, хвоя, немного корицы и снег. Она — ёкай. Она — оборотень. Но вот какой именно? Это Европа, там, в основном, водятся вервольфы, кем может оборачиваться эта женщина? То, что при ней нет оружия, вовсе не значит, что она не есть это самое сама себе оружие. Он знал, какой будет её реакция. И его это забавляло. Плачущий Монах — не из робких. Придет за своей баронессой. Так почему ему, Сукуне, не поиграть с ней в кошки-мышки, пока она тут? — Кто ты? — Эльга наконец нашла в себе силы молвить хоть что-то. Тоже на старофэйрийском. — Рёмен Сукуна, и я — шаман, — чародей оскалился в улыбке, снова выпрямляясь во весь рост, обходя ложе и теперь нависая горой уже спереди, продолжая одной из рук перебирать волосы гостьи когтистыми пальцами, — меня интересует Проклятая техника зеленого огня, которой владеет твой муж. Если он и вправду тобой дорожит, то поделится ею со мной, и я отпущу вас обоих. А если ты будешь себя хорошо вести… — мужчина отстранился, садясь прямо на пол и скрещивая ноги, — …то никто не пострадает. — Сукуна потянулся к столу, подхватил когтями половинку яблока с вырезанной сердцевиной и протянул рыжей. — А кто же ты? Рыжая, чуть подумав, все же взяла яблоко из рук монстра. И глядя в глаза своему похитителю, отозвалась: — Я — Эльга Гюнтер, леди Плачущего Монаха, фрайфрау деревни Драйшткригер, — полукровка демонстративно материализовала клыки, вгрызаясь в яблоко, и продолжила, — зря ты похитил меня, Рёмен Сукуна. Мой муж всю жизнь охотился на таких, как ты. Ланселот найдет меня, и не оставит здесь камня на камне. Двуликий запрокинул голову, заходясь смехом. Хриплым, надсадным, так смеяться мог разве что сам антихрист из пророчеств. На мгновение Эльге подумалось, что вот оно, сейчас бы прыгнуть, сжать клыки на подрагивающем от смеха кадыке, вгрызаясь в мускулистую шею монстра. И как только эта мысль проскользнула в её сознании, Двуликий посерьёзнел: — Даже не думай, — легкий взмах руки с растопыренными пальцами было легко проглядеть, и сразу же вслед за этим движением кончик одной из прядей волос девушки отлетел вниз, как перо, отсеченный магией. Разрез был легкий, крошечный, но очень молниеносный и красноречивый. — Ты чудовище! — Прошипела рыжая, сверкнув ледяными глазами. — Оскорбляешь меня в моем же доме? Как недостойно для германской баронессы, — Сукуна поднялся и зашагал к дверям, — как будешь готова, прислуга, что ждет у твоей двери, проведет тебя к моему трону. Поговорим. Гюнтер провела холодным взглядом своего пленителя и отправила в рот остатки яблока. Она не будет готова. * Первой реакцией Ланселота было секундное оцепенение. Рыдающая горничная, встревоженные лица стражи, топот ног приближающихся братьев Эльги. Каменный пол замка Гюнтеров как будто чуть качнулся. Но лишь на секунду. Плачущий Монах ничего не говоря бегом устремился по широкой винтовой лестнице вниз. Эльгу похитил Двуликий демон. Эльгу. Похитил. Двуликий демон. В обмен на то, что он, Монах, поделится пламенем фэйри с этим чудовищем. Конюх ещё не успел увести и расседлать Голиафа, когда Плачущий выметнулся из парадных дверей замка. Воитель вскочил в седло, не задев стремени, тут же пришпоривая вороного, и лишь чудом не задев двух патрульных — те вовремя бросились врассыпную, видя несущегося всадника. В его сознании пульсировала одна мысль: сперва он заставит Мирэ вернуть Эльгу, а потом прикончит ведьму. Стук копыт несшегося галопом Голиафа оказался единственным звуком, который сейчас не позволял сознанию консорт-фрайгерра провалиться в состояние шока. В запертую дверь Цитадели Ланселот даже не попытался стучать. Спрыгнул с коня, вскидывая руки в характерном атакующем жесте. Ревущий зеленый огонь шквалом накрыл тяжелую дубовую дверь, съедая её с такой легкостью, словно она была из бумаги. Возмущенные крики обитателей Цитадели не заставили себя ждать. И тогда Ланселот, убедившись, что от двери мало что осталось, пошел прямо сквозь пламя, погружаясь в трепещущую раскаленную стихию, пожирающую все. По ту сторону огня друид Дивитиак уже попытался установить энергетический барьер между пламенем и холлом цитадели. — Где ведьма?! — консорт-фрайгерр рявкнул так, что друид отшатнулся. — Ты с ума сошел! — Друид метнул испепеляющий взгляд на гостя. — Убери огонь!.. — Где ведьма, друид?! — Ланселот сгреб Дивитиака за шиворот, впрочем, огонь, все же, погасив. — Здесь! — голос Мирэ заставил обоих мужчин оглянуться, тангур-ари стояла на пороге распахнутого входа в её подземелье. — Он похитил Эльгу! — Ланселот не привык кричать, если только это не поле боя, но здесь и сейчас кричать хотелось во всю силу легких. — Двуликий демон, которого ты призвала!.. — руки воителя сами сжались на сухой морщинистой шее тангур-ари, и она моментально вцепилась в запястья бывшего инквизитора в попытке защититься. — Зачем ему это делать? — ведьма захрипела, пытаясь оттолкнуть от себя воителя, но тот лишь с силой встряхнул шаманку. — Сказал, отдаст в обмен на огонь фэйри! — и Плачущий зашипел в лицо ведьме. — Если не исправишь, что натворила, я сотру в порошок и тебя, и все ваше гнездо!.. Мирэ все же вывернулась, оседая на пол и хватаясь за собственное горло: — Двуликий ничего не говорил о том, что его интересует огонь фэйри! — Тебе не говорил, зато сказал в моем собственном доме! — голос Ланселота сошел на рык. Успевшие сбежаться ещё четверо чародеев — Лунокрылая Шана, северянин Криштоф, волхв-великан Святогор и индейский жрец Ахэну — сыграли в переглядки. И друид отозвался: — Мы могли бы попытаться провести тебя через портал, Плачущий, но… Ланселот почувствовал, как внутри клокочет сама настоящая ярость: — Но?! — Если она в замке Двуликого, его барьеры не позволят создать портал другому магу. — Дивитиак сжал собственный посох, украшенный искусной резьбой, в кулак, словно ища в нем не опору, а защиту. Плачущий Монах закрыл глаза, делая глубокий вдох и уговаривая себя не убивать всю эту греховную шайку чернокнижников: — Какие ещё есть варианты? — Виверна, сир Ланселот, — отозвался друид. Воитель, скрипнув зубами, бросился вон из Цитадели. Дым от выжженной двери все ещё стелился по улице. * В том, что Ланселот придет за ней, у рыжей сомнений не было. Плачущий Монах никогда не давал любимой поводов сомневаться в нем. Гюнтер знала одну вещь: она принадлежит этому мужчине и телом, и душой, точно так же, как и он всецело был её. Её человек. Её вторая половина. Отец её ребенка. Её самый верный подданный — консорт-фрайгерр. И никакие чудовища не в силах встать между ними, никакие чародеи не разорвут их связь, взращенную безусловными и здоровыми чувствами. Главное — вести себя порядочно и не провоцировать похитителя на агрессию. Верно? Что она пытается доказать? Кому? Рыжая свесилась с подоконника, разглядывая сад. И кто-то же за ним ухаживает!.. Ещё фрайфрау удивляло то, что вокруг дворца не было никаких стен. То ли здесь так не принято, то ли… То ли Сукуна никого не боится. И никто не смеет соваться сюда добровольно. Если она попробует сбежать, как быстро он её найдет и что он с ней за это сделает? В силу своего характера с Эльги сталось бы попытаться улизнуть. Вот только не создать бы этим Ланселоту ещё больше проблем… Гюнтер робко выглянула в коридор. Служанка в сером вафуку до самых пят быстро поклонилась гостье и поманила за собой. Рыжая мысленно рыкнула: вот сейчас девица приведет её к хозяину дворца, а тот возьми и реши, что фрайфрау стала послушной? Вот ещё! Но служанка уже торопливо шагала вперед по коридору, и Гюнтер не осталось ничего, кроме как последовать за ней, попутно осматриваясь. Стены этого коридора, более похожего на галерею, были выкрашены в желтые и бирюзовые тона с одной стороны, и зашиты бамбуковыми вставками с другой. Среди этих вставок и попадались раздвижные двери. В конце концов галерея привела девушек к особенно широким дверям — украшенным резьбой и металлической ковкой. Служанка толкнула тяжелые створки и жестом пригласила невольную гостью войти. Гюнтер сглотнула, делая шаг навстречу неизвестности. Тронный зал встретил её вязким, но вполне безопасным полумраком. Света из полукруглых окон было недостаточно, чтоб осветить зал целиком, но это и не требовалось. Ведь солнечные лучи падали на трон со спины, освещая восседающего Короля проклятий, и бросая его зловещую тень на мраморные плиты по центру. Сукуна лишь мельком взглянул на стоящую на пороге девчонку. И тут же вновь переключил внимание на других своих гостей. Несколько пожилых мужчин на почтительном расстоянии от престола что-то говорили чародею на местном языке, который Эльге Гюнтер напоминал своей мелодичностью птичий щебет. Хида. Это слово прозвучало несколько раз. Двуликий на родном языке дал ответ гостям, те поклонились, сдержанно улыбаясь, и зашагали к выходу, обходя Эльгу. — Полюбуйся, баронесса, — обратился Двуликий к гостье уже на старофэйрийском, — я не монстр, как ты себе навоображала, — он кивнул в сторону удалившихся мужчин, — старейшины Хиды явились выразить свою благодарность за то, что я защитил город от дикого ёкая, повадившегося красть и пожирать невинных жителей, — Рёмен усмехнулся, поманив гостью, — подойди поближе. Гюнтер, разглядывая зал и отмечая, как красиво выполнена лепнина на потолке и колоннах, как причудливо игра света и тени подчеркивает татуировки на коже Двуликого, как несколько слуг, склонив головы, стоят у стены, едва слышно прошагала к центру зала. Сукуна оперся локтями двух рук на колени, другие две сложив на подлокотники трона, и склонился, чтобы быть немного ближе к девчонке. — Что такое Хида? — рыжая с любопытством принялась разглядывать трон, поняв, что прямо сейчас ей ничто не угрожает и немного от этого успокоившись. — Город по ту сторону долины, — Двуликий ухмыльнулся, блеснув клыком, — мой город. Эльга снова покрутила головой, заметила в углу яматогото — инструмент, похожий на цитру, на коих исполняли песни миннезингеры на берегах вандалов, только тоньше, длиннее и с семью струнами. Яматогото лежала на небольшой подставке, и рыжая, осмелев, подошла к инструменту: — Можно? — она оглянулась на Двуликого. Тот, наблюдая за гостьей, словно за диковинной зверушкой, подпер подбородок кулаком: — Играешь? — До того, как возглавить родную общину и стать фрайфрау, я была бардессой, — Эльга взяла яматогото, взвесила в руках, провела кончиками пальцев по тугим струнам. — Мой бард нынче прихворал, — Сукуна вытянул длинные мускулистые ноги, поправляя полы хаори, — можешь попробовать, если хочешь. Музыка. Вот, обо что сейчас можно заземлиться. Эльга не знала, как правильно держать этот восточный инструмент, поэтому подхватила как лютню — по привычке. Пальцы заскользили по струнам, так, чтобы отозвалась каждая: фрайфрау пыталась в моменте понять, по какому принципу стоит общаться с этим инструментом. Яматогото отозвалась вполне охотно, звуком непривычным, но таким чистым и таким звонким!.. Эльга уселась прямо на мрамор, сосредоточено выуживая мелодию из чужого инструмента. Прокашлялась, пробуждая голос. И не дожидаясь разрешения хозяина дворца, позволила песне на старофэйрийском, услышанной в какой-то из таверн дома, политься с её уст. Глаза горят у темноты Голодные демоны ждут кайдан Здесь выход один: ты — жертва богам Гаснут не спеша фонари Знамена шедших по головам Играй или умри — Времени нет, твоё тело горит Сукуна молчал. Молчал и слушал, наблюдая. Женское пение Двуликому доводилось слышать нечасто. В основном это были либо плач и предсмертные крики, либо стоны развязной похоти. Но никто не пел для него просто так. Тем более — искренне. У Гюнтер не было цели очаровывать своего похитителя. Пение было для неё тем единственным, что было привычно. И безопасно. Пение было её зоной комфорта. И пока она пела, можно было рассматривать Двуликого. Здесь без причин и повода Вороны рвут тебя во все стороны, Тело дрожит, но не от холода Мёртвые в каждом углу города!.. А он рассматривал её. Анализировал. Пусть поет, эта маленькая рыжая кошка. Кто сказал, что заложники не должны развлекать своих пленителей? Те несколько слуг, что были здесь же, тоже смотрели. Она была их первой европейкой, которую они видели. И рыжая была для них такой же диковинной, как и их собственный хозяин. Страх сжигает боль и слабость Голод открывает в людях зверей Гниль и кровь в венах смешалась По закону «умри или убей». В пасти смерти в центре зала В предвкушении ужаса огней Прожитых дней станет мало. Эльга пела, а вместе с мелодией душу окутывало расслабление. Нет, она не хотела развлекать Двуликого. Она хотела отвлечь себя. Но когда последний аккорд стих, Сукуна молвил: — Как вышло, что бардесса стала фрайфрау? Гюнтер помрачнела, помолчав с мгновение, а потом тихо отозвалась, откладывая яматогото и поднимаясь на ноги: — Заговорщики убили фрайгерра. Моего отца. И община выбрала меня. Меня и Плачущего Монаха. Двуликий ухмыльнулся. Что ж. О Плачущем Монахе он расспросит баронессу за обедом. *