Грани и сколы.

- Перчатки! - в голосе Барбаты сейчас нет лишних эмоций. Только напоминание. И Фос поспешно отдергивает руку, чтобы не впитать, не вобрать в себя ни единой драгоценной крупинки. Эта пыль не должна стать с ней единым целым, хотя ее бешеные инклюзии готовы принять и вобрать в себя и эту малость. Но, кто знает, возможно именно этих крупинок не будет хватать тогда, когда... Барбата нетерпеливо протягивает ей длинные перчатки из плотного белого материала. Они не дадут ее сплаву впитать драгоценную пыль. - Зря мы это затеяли, - неодобрительно бурчит инженер, растеряно поглаживая свою остренькую бородку. - Я не о том, что ты хочешь невозможного, - он поспешно оправдывается, поймав нечитаемый взгляд Фос. Сейчас она смотрит на него совсем не так, как несколько месяцев назад. Тогда, когда он впервые увидел ее, упавшую на колени посреди лунной улицы. Тонкую и хрупкую фигурку, такую беззащитную в своем безграничном горе и отчаянии. Возвышающийся над ней великолепный принц Эхмея все еще пытался донести до нее элементарные вещи: - Те, чья твердость ниже 5,5, не подлежат восстановлению, хотя и можно попытаться. Но те, чья твердость... - А-ни-та, - горько прошептала она и подняла глаза, словно искала поддержки у окруживших ее лунян. Ее прекрасные лазурные глаза с золотыми зрачками случайно встретились с его взглядом и словно вцепились мертвой хваткой, моля о помощи. А вечером, не в силах отогнать прекрасное лазурно-золотое видение, он сам пришел к Эхмее и предложил ему сумасшедшую вещь... И вот сейчас, спустя несколько месяцев, они снова тут, в самом сердце его лаборатории, его грандиозного, почти нереального проекта. Но сейчас ее взгляд потух, хотя Барбата очень постарался и подарил ей тогда надежду. И тут, под ее пристальным лазурно-золотым взором, под сверкающими стеклянными куполами, сейчас по частичкам, по крупинкам складываются в единое целое те, кого уже не чаяли никогда снова увидеть. Драгоценная пыль прорастает кристаллами самоцветной плоти. Те, чья твердость больше 5,5 уже имеют какие-то очертания, те же, кто был гораздо более хрупким, пока выглядят, как сверкающая пыль, но эта пыль уже более плотная, с мелкими песчинками отдельных частичек. Фос отводит свой помертвевший взгляд и снова идет в самый дальний угол. Та, другая пыль пока все так же прозрачна и почти невидима. И Барбате хочется громко витеивато выругаться или кого-нибудь ударить. Он видел растерянность во взгляде сопровождающей Фос светловолосой девушки, слышал ее неприкрытое отчаяние в крике. Одержимость, одно лишь желание... Барбата был бы рад распылить себя на атомы, лишь бы не было пустоты в лазурно-золотых глазах, лишь бы не было искренней и откровенной боли в словах: «Если это поможет ей не сойти с ума окончательно, то я согласна стать для нее Анитой!» Фос молчит и гладит тонкими пальцами стекло саркофага с драгоценной пыльцой, но Барбата готов поклясться, что в уголках ее глаз блестят золотые капли сплава, словно не пролитые слезы. Луняне давно не умеют плакать, их физиология стала совсем иной, но они помнят о том, что это такое. И потому видеть эти золотые капли, тонкими дорожками прочерчивающие себе путь по плотной белой пудре ее щек, для Барбаты больно. Он и сам бы стал для нее этой чертовой Анитой, если бы это могло помочь, если бы это удержало ее на краю пропасти. Но Барбата знает, что этого делать нельзя. Принц не позволит вмешаться в его любимое детище, так же ревностно охраняя его, как Барбата охраняет свой проект восстановления погибших Самоцветов. Ради Фос. Все ради Фос. Только вот конечные цели у них с Эхмеей разные. И Барбата пытается отвлечь ее внимание: - Мы уже собрали пыль со всех Лун. После фильтрации и сортировки, думаю, дело пойдет быстрее. Ты как, не проголодалась? Я тут подумал приготовить что-нибудь вкусненькое, из того, что ты любишь. А себе сделать пиццу... Фос отрицательно качает головой, продолжая бесцельно водить пальцами по стеклу, а потом внезапно спрашивает: - Ты тоже устал, да? Как и остальные? Тебе тоже в тягость вечная жизнь? - Дело не в вечности, - Барбата смотрит на ее точеный острый профиль. - Как ученый, я многое бы мог еще сделать, имея в запасе вечность. И я не устал. Ведь жизнь каждый день может преподнести нам что-то новое, неизведанное. Но дело в том, что во Вселенной есть непреложные законы, которые нужно соблюдать. Жизнь... она не может быть вечной. У нее есть начало и конец, и только тогда она имеет свою цену. Мы дорожим лишь тем, что можем потерять, понимаешь? - Понимаю, - горько улыбается Фос, и безумие плещется в ее золотых зрачках. - Нам дорого то, чего больше нет. - Ну, в целом, наверное, и так, - Барбата растеряно чешет лохматую белокурую макушку. - Но и то, что у нас есть пока что, нам тоже дорого. И вся наша жизнь тоже подчиняется этому закону. Знаешь, древние говорили, что есть такое Колесо Сансары: чтобы возникло что-то новое, должно уйти старое. Вечное колесо жизни и смерти, возрождения и обновления. А мы... мы тут застряли, и не можем больше возродиться, пока не умрем окончательно. Для того нам и нужна Молитва. Чтобы снова запустить Колесо. - Запустить Колесо, - шепчет Фос и ее взгляд проясняется, но Барбате совсем не нравится то, что он в нем читает. - Запустить Колесо! Я заставлю его запустить Колесо! Я полечу обратно на Землю, и попрошу, нет, ЗАСТАВЛЮ его молиться. Ради... - она не договаривает, а потом порывисто срывается с места и пулей вылетает из лаборатории. Но Барбата готов поклясться чем угодно, что одними губами она произносит: «Ради Аниты!» - Ради тебя, Фос, - горько улыбается инженер и нажимает на кнопку установки очистки пыли.