Невозможный герой

Ангар в этот раз был другим. Не потому что кто-то его менял — потому что изменился Ло. И он чувствовал это каждой клеткой, каждым нервным окончанием, которое всё ещё тихо пело от вчерашнего урока. Предрассветный свет, невыносимо острый и холодный, не струился, а скорее просачивался сквозь мутные, покрытые десятилетиями пыли и птичьего помёта стеклянные панели в крыше. Он не освещал — он разоблачал. Разбивался о ржавые балки, ложился на бетонный пол тонким, пепельным, почти мертвенным налётом, в котором медленно кружились мириады пылинок, поднятых его собственными шагами. Где-то в глубине старой конструкции, в самом её стальном скелете, что-то протяжно и тоскливо скрипело, будто огромное, спящее существо пыталось перевернуться на другой бок, но не могло из-за собственного веса. Звук был одиноким и цикличным — скрип, пауза, ещё один скрип. Метроном ожидания. Воздух был тяжёл и ядовит. Он впитывал в себя всё: запах старой, гниющей резины, едкую сладость сгнившего клея, затхлость воды, десятилетиями стоявшей в лужах у стен, и что-то ещё — металлическое, острое, похожее на запах свежей сварки и страха. Этот коктейль не просто стоял — он вибрировал. Он встревоживал не только ноздри, но и саму нервную систему, настраивая её на частоту скрытой паники, на которую Ло уже научился не обращать внимания. Он стоял ровно по центру этого каменного желудка, на том же самом месте, где вчера позволил себе выпустить хаос. Теперь он чувствовал себя не мишенью и не образцом. Он чувствовал себя учеником, который добровольно вернулся в лабораторию безумного алхимика, зная, что сегодня опыты будут болезненнее. Перед ним, в трёх метрах от земли, висели шины. Не «несколько». Не «куча». Именно висели. Двенадцать чёрных, безжизненных кругов, подвешенных в пространстве силой его воли. Каждая — отдельно. Каждая — на своей невидимой нити напряжения. Они не дрожали. Они пульсировали. Слабые, едва уловимые колебания, синхронизированные с ударами его сердца. Казалось, они не просто зависли — они смотрели на него своими пустыми центрами, как зрачки слепого, всевидящего исполина. В каждом миллиметре этой грубой, старой резины был заключён не физический вес, а тот самый, выдуманный им же когда-то, ментальный груз. Вес ожиданий. Вес необходимости быть идеальным. Вес страха перед потерей контроля. Якоря, которые он сам себе выковал и теперь пытался оторвать от дна собственного сознания. Кончики его пальцев, спрятанные в тонких тренировочных перчатках, не просто дрожали — они звенели. Это была не усталость мышц. Это была тонкая, почти музыкальная вибрация телекинетической силы, проходящей сквозь него, как ток высокого напряжения через слишком тонкий провод. Удержать одну — было пустяком. Три — требовало лёгкой концентрации. Двенадцать — было пыткой, растянутой во времени, медитацией на грани нервного срыва. Его лоб был покрыт испариной, каждая мышца спины и плеч была напряжена до предела, но лицо оставалось спокойным, почти отрешённым. Он созерцал тяжесть. И учился не чувствовать её. А теперь ещё нужно было… Сзади раздался звонкий, абсолютно лишний в этой тишине, металлический стук. Звук был нарочитым, как аплодисменты одинокого зрителя в пустом театре. Он отозвался в рёбрах ангара и медленно угас, оставив после себя ещё более гнетущую тишину. — Ну что, готов принести себя в жертву на алтарь спонтанности? — пропел лёгкий, нарочито ленивый голос. В его бархатных тонах, как всегда, плавала живая, острая искорка издёвки. — Или я, как всегда, безнадёжно опоздал на начало твоего тихого, внутреннего страдания? Ло даже не обернулся. Он услышал шаги ещё за пятьдесят метров до ангара — лёгкие, быстрые, абсолютно бесшумные на асфальте, но на гравии у ворот сделавшие несколько нарочито громких, шаркающих звуков. Нагумо всегда выбирал, когда его слышат. Это была его первая, немая лекция каждый день: «Всё — перформанс. Даже твоё восприятие меня — часть игры». Нагумо материализовался слева, будто вышел не из тени, а из самого искажения пространства, вызванного напряжённой волей Ло. В его руках, перекинутая через плечо с небрежностью пастуха, лежала длинная, кривая, покрытая бурыми подтёками ржавчина труба. Она выглядела не просто старой — она выглядела обиженной, специально выбранной за её абсолютную, уродливую нефункциональность. Оружие антигероя. Атрибут клоуна апокалипсиса. Его губы были растянуты в той самой, фирменной, шириной до ушей ухмылке. Она была настолько неискренней, настолько театральной, что должна была бы вызывать отторжение. Но почему-то — и это бесило Ло больше всего — она выглядела естественно. Как будто это и было его настоящее лицо, а всё остальное — лишь временные маски. — Я, — медленно начал Ло, стараясь, чтобы голос не дрогнул под двойной нагрузкой, — исходил из предположения, что сегодняшняя программа будет… диверсифицирована. — Она и будет! — радостно парировал Нагумо, и его глаза вспыхнули азартом охотника, нашедшего наконец достойную дичь. — Тем же самым. Это, мой дорогой подаван в искусстве контролируемого падения, и есть настоящая диверсификация. Углубление. Погружение в суть. Мы копнём вглубь твоего милого, зажатого сознания, а не побежим по вершкам новых дурацких трюков. Он снял трубу с плеча, взвесил её в руке, будто проверяя баланс дубины, и легко, почти небрежно замахнулся. Ло почувствовал движение воздуха — холодную, разреженную полосу, — за долю секунды до того, как ржавый металл, свистя, рассек пространство на уровне его виска. Он не отпрыгнул. Он сдвинулся — минимально, всего на сантиметр, перенеся вес тела и, что куда важнее, перераспределив часть ментального усилия с трёх задних шин. Они дрогнули, словно натянутые струны, и одна из них, та, что была дальше всех, рванулась вниз на полметра, вырываясь из поля контроля с упрямством живого существа. Концентрация дрогнула. В висках резко застучало. — О-о-о-о, — протянул Нагумо с неподдельным, почти детским восхищением, — смотри-ка! Мозг ещё не полностью отключился! Он пытается работать в двух режимах! Это прекрасно! Обычно мои ученики после первого свистка воздуха забывают не только про шины, но и как их собственная нога называется! Прогресс налицо! Он не дал опомниться. Вторая атака пришла не «быстрее» — она пришла иначе. Под углом, который противоречил базовой физике разгона, из позиции, которая, казалось, не позволяла нанести удар. Ло уловил лишь смазанную тень движения и инстинктивно выставил телекинетический барьер — плотный, но грубый, как бетонная плита. Труба не ударила в него. Она скользнула по поверхности щита, с противным скрежетом, и тупым, сокрушительным концом впилась Ло в дельтовидную мышцу правого плеча. Боль была яркой, острой и унизительной. Он не закричал. Он издал короткий, сдавленный хрип и отступил на шаг. Шины вздрогнули хором, угрожающе закачавшись. — Не… отвлекай меня, — выдохнул он сквозь стиснутые зубы. В горле стоял вкус железа. — О, моё солнышко, моя искорка, — Нагумо приставил трубу к плечу, как ружьё, и наклонил голову. — Если бы моей целью было отвлечь тебя, ты бы уже вспоминал имя своей первой учительницы и размышлял о смысле бытия улитки. Нет. Сегодня у нас простая, элегантная задачка. Он ткнул пальцем в сторону пульсирующих чёрных кругов. — Держи это великолепие в воздухе. Всё. Каждую. На своих местах. Красиво. С достоинством. — …пока ты будешь пытаться превратить меня в фарш? — Ло закончил мысль, и в его голосе впервые зазвучало не раздражение, а что-то вроде уставшей иронии. — Ха-ха-ХА! — Нагумо рассмеялся так искренне и громко, что смех, отражённый стальными стенами, превратился в грохот мини-лавины. — Вот это был бы цирк! Зрелищно! Но нет. Сегодня ты просто учишься не рассыпаться. Физически и ментально. Это базовый навык. Как дышать. Только сложнее. И он сорвался. Не прыгнул, не побежал. Пространство между ними схлопнулось, и труба, вращаясь уже с пугающей, невидимой глазу скоростью, описала в воздухе не дугу, а нечто вроде восьмёрки, целясь одновременно в колено и бок. Ло отпрыгнул, но движение было вынужденным, неуклюжим — шины качнулись, как маятники, одна ударилась о другую, и по ряду прокатилась волна хаотичных колебаний. Контроль, жёсткий и линейный, дал трещину. Одна покрышка, та самая, непокорная, с глухим, влажным шлепком рухнула на бетон и покатилась в темноту. За ней, как поддакивая, упала вторая. Ло, скрипя зубами от усилия, рванул кинетическими щупальцами, пытаясь вернуть беглянок обратно — слишком резко, слишком грубо. Одна из шин, вместо того чтобы плавно подняться, взмыла вверх, как выпущенная из катапульты, и с громким, рвущим уши БА-БАХ! врезалась в металлическую балку под потолком. Резина лопнула, разлетевшись на куски, которые, крутясь, посыпались вниз дождём чёрных ошмётков и едкой пыли. — ДА! — крикнул Нагумо, и в его голосе был не упрёк, а ликующий, почти экстатический восторг. — ВОТ ОНО! Первый осознанный, спонтанный разрушительный акт за сегодня! Не авария! Не ошибка! Выбор! Ты не вернул её — ты её жертвовал! А теперь — его лицо внезапно стало серьёзным, — попробуй сделать это не как аварию. Попробуй сделать это как приём. И атака возобновилась. Теперь Нагумо не просто бил. Он играл. Труба вращалась, меняла траектории, била по полу рядом, поднимая тучи пыли, задевала краем груды хлама, заставляя его греметь. Он не целился в Ло напрямую. Он создавал поле помех. Хаос среды. И на фоне этого хаоса Ло должен был сохранять свой собственный, крошечный островок порядка — эти висящие шины. Он пытался. Держал. Уворачивался. Перестраивал барьеры. Дышал прерывисто, рвано. Пот заливал спину, рубашка прилипла к лопаткам. Он пытался казаться собранным, непоколебимым, героическим. И с каждым ударом, с каждым неверным шагом, с каждой потерянной на мгновение шиной до него доходила простая, обескураживающая истина. Он не мог всё и сразу. Не мог удерживать двенадцать точек с абсолютной точностью. Не мог двигаться с грацией, предсказывая непредсказуемое. Не мог дышать ровно, когда каждый вдох резало пылью и адреналином. И не должен был. Эта мысль, впервые возникшая не как пораженческая, а как освобождающая, ударила его с силой физического толчка. Он не должен быть идеальным. Он должен быть эффективным. А эффективность в этом безумии — это не контроль над всем. Это умение жертвовать одним, чтобы сохранить другое. Нагумо с размаху ударил трубой по огромной, ржавой бочке, стоявшей в углу. Звук был оглушительным, бочка откатилась, грохот эхом покатился под сводами. — Ты же уже понял, — сказал он, внезапно остановившись и опершись на трубу, как на трость. На его лице не было ни улыбки, ни насмешки. Только холодная, аналитическая ясность. — Никто не ждёт от тебя идеала. Ни твой скучный классный руководитель, ни эти восторженные щенки в твоём классе, ни даже я. Идеал — это мёртвая, неподвижная точка. Скучнейшая вещь на свете. Он сделал шаг вперёд, и его голос стал тише, почти заговорщицким, но от этого не менее острым. — Но я жду, что ты будешь интересным. Что ты будешь выбирать. Что в какой-то момент ты перестанешь удерживать эти чёртовы шины… и начнёшь кидать их в меня. Потому что иногда лучшая защита — это красивое, неожиданное, абсолютно идиотское нападение. Хаос — не враг порядка. Он его… краска. Инструмент. Покажи мне, что ты это понял. Ло замер. В глазах потемнело. Внутри что-то щёлкнуло — не сломалось, а переключилось. Тихий, ядовитый смешок Джона промелькнул где-то на задворках сознания и исчез, поглощённый новой, нарастающей волной. Он медленно выдохнул. И отпустил. Не все шины. Три. Те, что висели слева. Он не просто ослабил хватку. Он толкнул их. Не в Нагумо. Мимо него. В ту самую груду старых автомобильных дверей, на которую уже смотрел его наставник. Первая шина, вращаясь, врезалась в груду с оглушительным грохотом, сбив верхнюю дверь. Вторая ударила ниже, вызвав лавину металлического лома. Третья, отрикошетив, покатилась по полу прямо к ногам Нагумо. Всё это заняло менее двух секунд. И в эти две секунды Ло не просто стоял. Он перестроил оставшиеся девять шин. Не удержал в статике. Заставил их медленно, плавно вращаться вокруг себя, создавая подвижный, непредсказуемый защитный экран. На губах Нагумо медленно, как восход солнца, расплылась улыбка. Но на этот раз это была не ухмылка. Это было выражение глубочайшего, почти профессионального удовлетворения. — Вот, — тихо сказал он. — Вот это уже начало. Неуклюжее. Грубое. Но… начало. Он развернулся, бросил трубу на пол, где она с грохотом покатилась, и направился к центру ангара, к расчищенной площадке. — Ладно! — его голос снова зазвенел привычной, безумной энергией. — Разминка окончена. Раунд второй, Сора Юичи! На этот раз… забудь про шины. Забудь про увороты. Покажи мне, на что способна твоя сила, когда ей не мешают. Когда она не служит твоему контролю… а ты служишь ей. Ло вдохнул. Воздух больше не пах страхом. Он пах озоном, пылью и возможностью. Он разжал пальцы. Девять вращающихся шин замерли, а затем, одна за другой, мягко опустились на бетон, как приземляющиеся птицы. Он был пуст. И он был полон. Перед ним лежал не просто следующий урок. Перед ним лежала бездна. И впервые он смотрел в неё не со страхом, а с холодным, растущим любопытством. «Давай, — прошептал он сам себе. Или это прошептал кто-то другой внутри. — Покажи ему. Покажи всем. Кто ты, когда перестаёшь бояться себя». Нагумо стоял в центре, раскинув руки, как дирижёр перед немым оркестром из металла и теней. — Я жду, — сказал он. И в его глазах горел огонь творца, готового наблюдать, как горит его же собственное творение. — Сделай что-нибудь прекрасное. *** Солнце уже не просто клонилось к закату — оно тонуло в густой, фиолетовой дымке городского смога, окрашивая кирпичные стены переулка в цвета старого синяка. Холодок, пробиравший под тонкую ткань толстовки, был уже не просто прохладой — это было предчувствие ночи, глубокой и безразличной. Ло стоял, засунув руки поглубже в карманы, и смотрел, как к нему приближается фигура, знакомая до боли. Чёрное пальто с меховым воротником капюшона, скрывающего всю голову и лицо, и скрывало очертания тела, делая его похожим на ожившую тень. Лицо, как всегда, скрывала чёрная маска. — Ах, давненько мы не виделись, совсем про меня забыл, — голос Лавочника был низким, сиплым, будто пропущенным через старый фильтр. В нём не было обиды — лишь констатация факта, смешанная с лёгкой, вечной усталостью. Он остановился в метре от Ло, и его движения были экономичными, лишёнными суеты. Из кармана пальто появилась приплюснутая пачка дешёвых сигарет. — Уж прости, было не до тебя, — фыркнул Ло, снимая свои голубые очки. Он сложил их аккуратно и убрал в карман толстовки. Без них его лицо казалось голым, а тускло-синие глаза — ещё более бездонными и чужими, будто вымытыми холодной водой из глубин какого-то забытого колодца. — Небожители начали действовать. На меня недавно напал Ликраг. Он принял протянутую сигарету, её бумага была шершавой под пальцами. Лавочник щёлкнул зажигалкой — дешёвой, одноразовой, пламя жёлтое и неровное. Ло наклонился к огню, и в его глазах на миг отразилось это крошечное, дрожащее солнце. — Спасибо, — тихо сказал он, делая первую, глубокую затяжку. Дым, едкий и горький, заполнил лёгкие, и на секунду мир вокруг стал чуть менее острым. — Тебе невероятно повезло, что ты вообще сбежал, — хмыкнул Лавочник, уже снимая с лица маску. Его лицо было скрыто чёрными, плотными лентами, туго обмотанными вокруг шеи и подбородка. Он оттянул одну из них, открыв узкую полоску кожи и тонкие, бледные губы, чтобы закурить свою сигарету. — Ты же знаешь, на что он способен. Ло молча кивнул, делая ещё одну затяжку. Он знал. Ликраг был не просто одним из Небожителей. Он был хирургом тишины, мастером удушающих приёмов и давления, перед которым ломались даже самые стойкие. Убежать от него — уже подвиг. Убежать целым — чудо. Когда Ло поднёс свою сигарету к лицу, Лавочник наклонился. Не для того, чтобы зажечь свою от пламени зажигалки, а чтобы прикоснуться кончиком своей сигареты к тлеющему угольку Ло. Мгновение интимного, почти ритуального контакта в облаке дыма. Затем он отстранился, сделал первую, медленную затяжку, и дым вырвался из его рта. — Давно я не курил… — слабо усмехнулся Ло, повторяя его движения. Он не любил курить. Это была глупая, вонючая привычка, медленное самоубийство. Но иногда, после таких дней, недель, месяцев, когда реальность наваливалась тяжёлым, шершавым камнем на грудь, ему становилось это необходимо. Ритуал. Якорь. Простое, понятное действие в мире, где ничего простого уже не осталось. Лавочник посмеялся, слабо покачав головой, вдыхая дым. Его смех был беззвучным, лишь лёгкое движение плеч. Затем он полез в другой карман пальто и достал маленькую, чёрную флешку. Она была невзрачной, такой, какую теряют тысячами каждый день. — Здесь вся нужная тебе информация, — проговорил он отрывисто, протягивая устройство. Ло взял флешку. Пластик был холодным. Он сунул её в тот же карман, что и очки, не глядя. — Отлично. Он сделал ещё одну затяжку, пытаясь прогнать внезапную, ледяную тяжесть в желудке. Информация — это оружие. Но знание о том, что за тобой теперь ведёт охоту один из сильнейших хищников подполья, — это яд, который капает прямо в душу. Именно в этот миг его слух, отточенный годами жизни на лезвии ножа, уловил звук. Не громкий. Не угрожающий. Просто тихий стук. Точно такой же, какой Нагумо имитировал, подходя к ангару. Но здесь, в этом глухом переулке, заваленном разбитыми ящиками и старой рекламой, этот звук был чужим. Он прозвучал в самом конце переулка, у выхода на чуть более освещённую улицу. Оба замерли одновременно. Лавочник не двинулся, лишь его глаза за маской сузились до щелочек. Ло медленно повернул голову. Там, в рамке разбитого фонаря и вечерних теней, стояла девушка. Её костюм был кричаще-ярким пятном в серости кирпича: нелепое, короткое платьице оттенка фуксии и алого, с белым фартуком, украшенным какими-то дурацкими оборками. Ярко-розовые, почти неоновые волосы были собраны в два небрежных хвостика. Большие зелёные глаза, расширенные от шока, смотрели на них, перебегая с Ло на закутанную фигуру Лавочника. Радуга Мирл. Имя всплыло в памяти Ло, как масляное пятно на воде. Героиня, дебютировавшая год назад. Медийная, популярная у определённой аудитории. Её причуда… что-то с радугами. Создание твёрдого света? Иллюзии? Он не помнил и не старался запомнить. Она была частью того яркого, пластмассового мира геройства, который он всегда презирал. — С-сора Юичи..? — её голос дрогнул, прозвучав слишком громко в давящей тишине переулка. — Что ты делаешь рядом с этим… преступником…? Она произнесла последнее слово с такой смесью страха и наивной решимости, что у Ло из горла сам собой вырвался тяжёлый, усталый вздох. Он покачал головой, и в этом движении было больше сожаления, чем злости. Сожаления к ней. К её глупости. К её невезению. — Зря… — проговорил он достаточно громко, чтобы слово донеслось до неё, отчётливое и ледяное, как камень, упавший в лужу. Он бросил недокуренную сигарету под ноги и раздавил её своим кедом, не сводя с неё пустого взгляда. Затем сделал шаг вперёд. Не быстрый. Не угрожающий. Просто шаг. Как человек, идущий выполнять неприятную, но необходимую работу. — Не стоило тебе сюда приходить… Ещё один вздох. Ещё один шаг. Радуга Мирл замерла, её зелёные глаза забегали, ища выход, путь к отступлению. Она начала пятиться, её спина наткнулась на шершавую кирпичную стену. Она прижалась к ней, как мелкое животное, загнанное в угол. Страх на её лице сменился чистым, необработанным ужасом, когда она наконец увидела его глаза. Без очков. Без прикрас. Пустые, как поверхность мёртвого озера под зимним небом. Ло подошёл вплотную. Он был намного выше её, но в этот момент он казался гигантом, нависшей тенью. Он медленно поднял руку. Она дёрнулась, пытаясь отшатнуться, но стена была неумолима. Его ладонь, холодная, коснулась её щеки. Касание было… почти нежным. Успокаивающим. Парадоксальным. Девушка замерла. Её дыхание, ранее прерывистое, на миг остановилось. Неосознанно, движимая древним инстинктом жертвы перед хищником, она прижалась щекой к его ладони, ища в этом прикосновении хоть какую-то ясность, хоть намёк на человечность. Затем его ладонь переместилась выше. Пальцы скользнули по её виску, уткнулись в линию роста волос, и, наконец, легли на её лоб, закрывая один глаз полностью. Между его пальцами оставался лишь один её зелёный, расширенный от ужаса глаз, смотрящий прямо в его пустоту. — С-стоп… — прошептала она, и её голос сорвался в писк. Ло не ответил. Он лишь сосредоточился. В глубине его тускло-синих глазах, будто на дне тёмного океана, вспыхнула крошечная, холодные звёзды. Не свет — отсутствие света, обрамлённое сиянием. Геометрия боли. Физика распада. И достаточно быстро эти звезды всплыли на поверхность, засияв слишком ярко для тьмы его фигуры Девушка не закричала сразу. Сначала её тело просто дёрнулось, как от удара током. Её рот открылся в беззвучном вопле. А потом звук наконец вырвался наружу — пронзительный, раздирающий крик чистой, нефильтрованной агонии, который ударил в стены переулка и отскочил эхом. В тот же миг её тело, движимое слепым инстинктом выживания, вспыхнуло причудой. Из-за её спины вырвался взрывной, слепяще-яркий след, не радуга — псевдорадуга, волна искажённого, твёрдого света, которая отбросила её от стены с силой небольшого взрыва. Ло, всё ещё сосредоточенный на своём действии, был сбит с ног этой контратакующей волной. Он грузно шлёпнулся на асфальт, а Радуга Мирл, словно кукла, отлетела к самому выходу из переулка. Она приземлилась неудачно, с отвратительным, влажным хрустом подвернув ногу, и рухнула на землю. Но боль в ноге была ничто по сравнению с тем, что творилось с её лицом. Она ползла, отчаянно цепляясь одной рукой за асфальт, а другая, судорожно сжатая, прижималась к левой стороне лица. Из-под её пальцев, сквозь сжатый кулак, водопадом, густо и ярко, струилась кровь. Но это была не обычная кровь. Она светилась. Она была золотой. Жидкое, светящееся, невероятно дорогое на вид золото капало на серый асфальт, оставляя короткоживущие, мерцающие пятна. Побочный эффект её причуды — её жизненная сила, проявлявшаяся в таком абсурдном, театральном виде. Она остановилась, задыхаясь, держась за свой искалеченный костюм. Слёзы, настоящие, прозрачные, текли из её единственного открытого глаза. Дрожащей, окровавленной рукой она чуть-чуть, мучительно медленно, разжала пальцы, прикрывавшие левый глаз. Её глаз… не держался. Он вывалился из орбиты и теперь лежал, прилипнув к её ладони, удерживаемый лишь парой тонких, порвавшихся нервных окончаний и сгустками золотой крови. Он смотрел в никуда, стеклянный и мёртвый, отражая в своём зрачке тусклый свет уличного фонаря. С её горла сорвался ещё один крик. Но это был уже не крик боли. Это был звук окончательной, бесповоротной потери. Потери части себя. Потери мира, каким она его знала. Она безумно заморгала своим оставшимся глазом, и вокруг разрушенной орбиты, в воздухе, начали появляться глюки — маленькие, искрящиеся всполохи радужного света, беспорядочные и хаотичные, словно её причуда, обезумев от травмы, пыталась залатать дыру в реальности и лишь усугубляла кошмар. — Я верю в вероятное добро… Голос прозвучал тихо, но абсолютно чётко, перекрывая её хрипы. Это был голос Ло. Под мерный, неспешный стук его кед об асфальт, который эхом разносился в замолкшем от ужаса переулке. Он поднимался с земли, его движения были плавными, будто он не падал, а лишь присел отдохнуть. — …И верю в неизбежность зла. Он шёл к ней. Не спеша. Не угрожающе. Как преподаватель, подходящий к неудачливому ученику у доски. — «Друг друга отражают зеркала. Друг друга, и взаимно искажая отражение». — Его голос был монотонным, почти напевным. — А что, если не так? И правда в том, что зеркала не искажают ничего, а отражают искажение? Он остановился в паре шагов от неё. Она слегка повернула голову, и её единственный глаз упал на старое, треснувшее зеркало, прислонённое к стене в груде мусора. В нём отражалось её искажённое лицо, золотой поток из пустой глазницы, гримаса немого ужаса. — Что, если сам и есть я искажение… — продолжил Ло, и в его голосе впервые прозвучала какая-то, не то чтобы эмоция, а… задумчивость. — И был таким до зеркала давно. Это дивно или дурно? Лавочник, стоя в тени, докуривал свою сигарету. Сквозь маску была видна лишь легкая усмешка, растянувшая тонкие губы. Он наблюдал. С интересом ценителя.  — И есть вопрос, но могут знать ответ лишь тени: — Ло снова сделал шаг вперёд, теперь уже нависая над ней. — Я искажался постепенно или был таким с рождения? Он закончил свой странный, напевный монолог и опустился на корточки перед ней. Она не могла отползти. Она лишь смотрела в никуда своим единственным глазом, полным слёз, боли и непонимания. Он положил свою руку ей на голову, на ярко-розовые волосы. Она дёрнулась, как от удара током, но не могла вырваться. И тогда он заговорил снова, но уже не декламируя, а напевая что-то тихое, почти колыбельное, что-то, что давно вертелось в его голове, обрывки старых, забытых стихов, сплетённые с его собственными мыслями: — Ах, так много на кону, и я могу всё проиграть… но мне не ясно только — проиграть кому? В игре судьбы, игре ума, добра и зла, воображения… Я верю в неизбежность, но не верю в поражение… Он наклонился ближе, его губы почти касались её уха, а голос стал шёпотом, ледяным и нежным одновременно: — …И никак не сходится, ты как не подведи, но я клянусь то, что когда-нибудь свяжу всё воедино. И затяну небрежно два узла. Я верю не в его непобедимость… верю в неизбежность зла. Последнее слово повисло в воздухе. И в его глазах, снова зажглист те самые звёзды. Но на этот раз не такие. На этот раз они пожирали. Это была не вспышка. Это было схлопывание. Голова Радуги Мирл не взорвалась. Она начала… скручиваться. Медленно, с противным, хрустящим звуком, словно невидимые гигантские пальцы взяли её за череп и начали вращать в разные стороны, сжимая. Кости трещали, плоть сплющивалась. Золотая кровь брызнула фонтаном, но не разлетелась — её тут же начало затягивать внутрь этого формирующегося ужаса. Её тело, ещё секунду назад судорожно бьющееся в конвульсиях, начало неловко дёргаться и сплющиваться, притягиваясь к центру — к тому, что оставалось от её головы. Это был не взрыв, не разрыв. Это был процесс. Методичное, чудовищно точное сжатие всей её телесной массы в одну, плотную, сферу. Звуки были ужасны: хруст, хлюпанье, скрежет ломающихся костей, приглушённый её последним, захлебнувшимся бульканьем. Это заняло не больше десяти секунд. И затем всё стихло. На окровавленном асфальте не осталось ни тела, ни золотых луж. Лишь небольшой, идеально круглый шарик, размером с бильярдный шар. Он был странного, переливчатого цвета — местами розовый от её волос, местами алый и золотой от крови и причуды, с вкраплениями белого, похожего на кость. Он лежал на ладони Ло, который всё ещё сидел на корточках, тяжело и прерывисто дыша. Лавочник бросил окурок и засвистел. Длинный, почти восхищённый свист, нарушивший гробовую тишину. — Обожаю этот приём, — сказал он, уже надевая маску обратно. — Поэтично. Эффектно. И… без лишних следов. Настоящее искусство. Ло не ответил. Он смотрел на шарик в своей ладони. Он был тёплым. Почти живым. И невыносимо тяжёлым. «Мерзость какая», — прозвучал в его голове голос Джона, холодный, брезгливый, полный того самого презрения. Ло проигнорировал его. У него не было на это сил. Волна чудовищной, ментальной усталости накатила на него следом за физическим напряжением. Эта техника… она выжимала его досуха. Не только силу причуды, но и саму способность воображать. Каждый раз, когда он её использовал, он безмерно уставал. И тогда приступ настиг его. Это было не как в Юэй — не внезапное падение и боль. Это было медленное, ползучее удушье. Горло сжалось. В груди что-то заныло, потом рвануло острыми, холодными крючьями. Он наклонился вперед, и из его горла вырвался не кашель, а хриплый, влажный звук. На асфальт между его коленями упали первые капли крови. Темно-красной. Обычной. Его собственной. Он продолжал кашлять, выплёвывая сгустки, его тело тряслось в немой судороге. Мир поплыл перед глазами. В ушах зазвенело. Но даже через этот шум он услышал шаги Лавочника, приближающиеся к нему. Холодная, обтянутая тканью рука легла ему на плечо, сжимая его с силой, не допускающей возражений. — Вставай, — голос Лавочника был лишён теперь и намёка на насмешку. Он был жёстким, деловым. — Пора идти Ло, стиснув зубы, подавил следующий позыв и, опираясь на руку Лавочника, поднялся на ноги. Его ноги дрожали. В руке он всё ещё сжимал тёплый, липкий шарик — единственное доказательство того, что здесь что-то произошло. Он украдкой взглянул на треснутое зеркало. В нём отражался он сам — бледный, с кровавыми подтёками у рта, с пустыми глазами, держащий в руке маленький, разноцветный мир. Он разжал пальцы. Шарик упал на асфальт и покатился в сторону груды мусора, где и затерялся среди битого стекла и обрывков бумаги. «Прости…» — прошептал он про себя, вытирая рот рукавом. Лавочник уже тянул его за собой вглубь переулка, в другую сторону, подальше от света и любых возможных глаз.