Brooklyn Baby

      

Well, my boyfriend's in a band,      

He plays guitar while I sing Lou Reed.      

I've got feathers in my hair,      

I get down to beat poetry.      

                    Жемчуг пены. Вода тёплая. Но раскалённой из-за летней жары коже этого достаточно. Остывать постепенно. Долго до такой степени, чтобы потом уснуть с открытым настежь окном. Мгновенно.       Губ касается расслабленная улыбка. В дверном проёме мелькает фигура. Кейс с гитарой остаётся где-то там, в темной части дома. Хёнджин подцепляет пожелтевшую страницу сборника стихов прошлого века и тянет, делает вид, что всё ещё увлечён.

« Caught between the twisted stars

The plotted lines the faulty map

That brought Columbus to New York

Betwixt between the East and West

He calls on her wearing a leather vest… »

      Длится это недолго. Шею щекочут растрёпанные после концерта волосы. Ёнджун вернулся. От него пахнет пьяной духотой и вишнёвым чапманом. Хёнджин обдаёт терпкостью вина.       Пальцы слабеют. Книга с глухим стуком приземляется на кафель ванной. Ёнджун кожу шеи пальцами поглаживает, опять же, скорее щекочет. Мурашки расползаются удовольствием по телу, пока губы медленно исследуют чужие. Заново. Словно ни разу до этого не пробовали.              Вишня плавит алкоголь на языке.              Растворяет в себе тоску.              Хёнджин соскучился за эти пару дней.              Ёнджун остаётся сидеть на бортике. Помогает удобно улечься затылком на своём бедре. Сам прикуривает и гладит золотистые мокрые волосы. Он всё ещё пьян адреналином, всё ещё в его сердце бушуют изводящие ритмы. Но даже от такого он легко спасается в присутствии своей музы.              Облюбованное самим искусством лицо расслаблено. Ягодные губы двигаются. Хёнджин читает ему:       

« Oh, it's such a perfect day

I'm glad I spent it with you

Oh, such a perfect day

You just keep me hanging on. »

             Ёнджун вслушивается. Улыбается. Только Хёнджин мог влиять на него так. Только он мог позволить себе так легко пристыдить его за столь долгое отсутствие.              Ёнджуну не стыдно, ведь он хочет провести с этой нимфой не день, и не два.              Он хочет провести с ним жизнь. Хочет слушать его голос, как сейчас. Хочет извиняться касаниями-поцелуями-сексом за каждый концерт и каждую песню. А после — утром — смотреть записи на плазме в их спальне. Слушать, как Хёнджин сонно подпевает. Лениво нашёптывает, пока готовит.              Хёнджин знает каждую строчку песен Ёнджуна наизусть.              Он всего Ёнджуна знает наизусть. Это иногда пугает людей вокруг — друзей, родных, фанатов. Но у Ёнджуна с этого вдохновение и страсть. Каждую ноту, каждый вдох, каждое сочетание слов — всё для него, о нём и ему.              Сердце музыканта навеки отдано тому, кто научился любить на одном с ним языке.              Хёнджин тянет руку — просит сигарету взмахом пальцев. Причин для отказа нет.              Ночь всё ближе.              Холодный шёлк халата укрывает кожу недолго. Винного цвета пятна остаются на ключицах, шее, груди. В волосах запутываются длинные изящные пальцы.              Утром Ёнджун играет. Не показывает выступление — даёт личный концерт. Хёнджин улыбается счастливо и красотой голоса любуется. Не ощущает в какой момент и сам вливается, тянется, добавляет меланхолии.              Голос Хёнджина разбавляет. Ёнджун никому не позволит слышать его так же. Сам насытиться не сможет никогда.              — Теперь ты.              И с особой лаской пальцы извлекают первый аккорд любимой песни Хёнджина:              

Yeah, my boyfriend's really cool,      

But he's not as cool as me      

'Cause I'm a Brooklyn Baby,      

I'm a Brooklyn Baby.