«Палка, палка, огуречик»

Антверпен был сказочным городком. Я полюбил его больше, чем Нью-Йорк, и уж тем более больше, чем Вегас. Маленький портовый город с тихими улочками, приветливыми местными жителями и травкой на каждом углу. Бельгия никогда не была мне особенно интересна, но Борис... Борис — всегда. Без него я бы не полюбил Антверпен, без него я бы не полюбил жизнь. Почти год, проведённый в странствиях и общении с надменными клиентами, и вот я здесь. Здесь — мой второй дом. Я безумно люблю тихую мастерскую Хоби, старое дерево и коллекционные фигурки на каждом углу, но здесь — моё сердце. Квартира Бориса не была вычурной и грандиозной, но сразу мне приглянулась: диванчик напротив телевизора, простенькая кухня, окна в пол — почти как дом отца в Вегасе. И старенький Чиппендейл в углу, видимо, напоминание обо мне. Стоит он баснословно, но нуждается в реставрации (на кой чёрт Борис вообще его купил? Разве картины недостаточно, чтобы напоминать обо мне?). Я остановился у него на пару недель, чтобы отдохнуть от почти года непрерывной суеты. Мы сидим на диванчике, Борис затягивает жгут чуть выше локтя и бормочет что-то про то, что у него нет никакой зависимости. Я лишь отмахиваюсь и закатываю глаза. Героин я больше не употребляю. Хочется кошмарно, но я держусь. Медленно потягиваю водку из горла (у Бориса, оказывается, нет стаканов) и вдыхаю едкий дым от косяка. Трава здесь и правда хорошая. Больше никаких пивных бутылок на полу — мы с ним уже не дети и давно не пьём пиво. Только водка и виски. По телевизору без звука идёт неизвестный мне фильм, из окна светит уставшее солнце, путаясь в кудрях Бориса. В нём мало осталось от того тощего безумного мальчишки, пожалуй, только зависимости, мурчащий акцент и капелька распиздяйства. Мне не терпится узнать о нём больше — о том, как он провёл эти десять лет без меня, где был и чем занимался. Мне нравится его слушать и нравится наблюдать за его выражением лица, когда он рассказывает мне очередную шутку или копается в кармане в поисках зажигалки, чтобы потом скрутить косяк и закурить. Мне хочется расспросить его обо всём (как он получил прозвище Боря Ганджубас? У него было много прозвищ, но это, на мой взгляд, самое странное). Я ощущаю его слова на языке вместе с водкой, в тайне задерживаясь на его твердой русской «р». От его рассказов расслабляет гораздо быстрее, чем от алкоголя. Я и не заметил, как мы проболтали с ним до самой ночи. Я допил несчастную бутылку в одиночку, а Борис (под кайфом он невероятно смешной) рассказывал мне о своей жизни. Я то и дело смотрел ему в глаза, и его суженные зрачки сияли ярче звёзд. И вот мы спим в одной кровати. Я хотел остаться на ночь там же, на диване, перед телевизором, но Борис сказал мне только: — Ne goni, Поттер, — и подтолкнул в комнату. В детстве мы привыкли ночевать вместе, но сейчас всё кажется другим, спустя столько лет. Я лежу у него на груди, он рассказывает мне что-то про Антверпен — какие-то местные сплетни, где лучше покупать свежую рыбу, как он выбирал здесь квартиру, и ещё что-то про Витю-Вишню. Разговоры с ним утягивают меня в какой-то иной, невероятный мир, где всё хорошо. Где я никогда не терял маму и не пытался покончить с собой, где мне никогда не изменяли, и я не терял друзей. Я слушаю его сердцебиение. Тук-тук. Так тихо и размеренно. Мой личный метроном. С его помощью я настраиваю ритм собственной жизни, и наконец-то он начинает звучать правильно. Наконец-то делает меня счастливым. Борис в своей майке-алкоголичке. Порой мне кажется, что в нём от русского остался только акцент и эта майка. Он сам мне говорил, что довольно редко бывает в России, но, видимо, русский дух из человека не выдворить. Я разглядываю его руки. Он подкачался. Ему идёт. Следы от инъекций в сгибе локтя, и те выглядят привлекательно. Из-под лямки майки выглядывает очертание его татуировки, и я ловлю себя на мысли, что никогда раньше не видел их. Только эту звезду Давида, набитую им по глупости (даже она мне нравится). Он всё ещё что-то бормочет, и я перебиваю: — Борис, покажи татуировки. Он лишь издаёт небольшой смешок и снимает майку. Ни слова против. Я и не знал, что у него так много татуировок — на груди, на животе, на рёбрах, на спине. Они не блещут символизмом, но мне нравится их разглядывать. Я провожу пальцами по его рёбрам. Бутоны и шипастые стебли. — Не больно? Я слышал, на рёбрах больнее всего. — Поттер, — он улыбается, — для нас с тобой уже ничего не может быть больно. Да и эту я бил под кайфом. Так себе вышло, скажи? Я потом протрезвел и охуел, что вообще мог выбрать такой эскиз. Это прям в его стиле. Я разглядываю дальше и вижу у него на боку маленькую собачку и двух человечков. Они не вписываются в общую картину, но почему-то приглянулись мне больше всего. — А это что? Тоже под кайфом? — Нет. Эту я единственную на трезвую набил. Это Попчик. И мы, ну схематично. Palka, palka, ogyrechik. Видишь, я чуть повыше. Почему-то эти слова невероятно греют мне сердце. Борис рассказал мне о каждом из рисунков на теле, об их идее, смысле и истории (почти все набиты по глупости или на спор), но мне тяжело было вникнуть в его слова, я пристально следил за его взглядом и ловил движения рук. Какие же у него изящные пальцы, не смотря на все грязные дела, которые они успели провернуть. Вот бы они- Я снова ложусь на него и вожу кончиками пальцев по темным контурам на теле. Я никогда не думал, что мне могут нравится татуировки, но Бориса они только украшают. Такое нельзя испортить, только возвести в ранг искусства. Он гладит меня по голове. Когда-то такое уже было. Мы оба лежали в полубреду, я — у него на груди, его рука — у меня на затылке. Тогда у него ещё не было ни татуировок, ни мышц. Столько всего поменялось с того времени, но вот мы снова тут. И я впервые за много лет чувствую, что я дома. В детстве не было так комфортно, как сейчас. — Мне так хорошо с тобой, — говорю я совершенно искренне. На опьянение такое не спишешь. Да и мне уже не пятнадцать, чтобы меня уносило от водки и косяка. Он лишь нежно улыбается (я не вижу этого, но знаю) и целует меня в макушку. — Мне тоже, Поттер. Борис вдруг касается моего подбородка, легонько приподнимая, и смотрит мне в глаза. Его ладони — на моих щеках. Я ощущаю всю их тяжесть и вместе с тем нежность. Он целует меня, также как тогда, перед мои отъездом: быстро и отчаянно. Отстраняется, не убирая ладоней с лица. Смотрит на меня выжидающе, а я лишь улыбаюсь и тянусь к нему. Его губы на моих. Он уже не такой отчаянный, но всё такой же осторожный. Я путаюсь пальцами в его блестящих локонах, прижимаясь всё ближе. Спускаюсь ниже и целую в шею, в грудь. Провожу губами по контурам его татуировок, по рёбрам и животу, и слышу его тяжёлое дыхание. Вдруг Борис тянет меня в сторону и оказывается сверху. Ложится на меня, утыкаясь носом мне в плечо. — Я так скучал, Тео, — не Поттер. — Не было ни дня, когда я не думал о тебе. — Знаю, Борис. Я тоже скучал. У меня на языке крутятся те слова, которые я так и не сказал ему перед отъездом из Вегаса. Я люблю тебя. Ещё слишком рано, но я обязательно ему скажу. Заснули мы, как в детстве, в обнимку, но теперь не было ни кошмаров, ни тайн. Всё так же, как тогда, только я не собираюсь никуда уезжать. А даже если уеду, Борис последует за мной.