После занавеса

      Зал театра погрузился в торжественную тишину, нарушаемую лишь редкими перешёптываниями, осторожными вздохами и скрипом кресел, когда кто-то из зрителей незаметно пытался устроиться поудобнее. Воздух был густым, пропитанным смесью духов, пудры и лёгкого табачного дыма, тянущегося из курительной комнаты сквозь тонкие двери в дальнем конце фойе. Свет рампы выхватывал со сцены каждую деталь: отблеск пота на лбу актёра, нервный жест актрисы, мелкие складки на бархатном занавесе.       Советский Союз сидел, слегка развалившись в кресле, уперев локоть в подлокотник и небрежно сцепив пальцы. На его лице застыла лениво - удовлетворённая улыбка, а взгляд, хоть и прикованный к сцене, порой блуждал по залу. Ему было любопытно наблюдать за публикой: за тем, как кто-то затаил дыхание, как кто-то нервно сжал край подлокотника или прикрыл рот ладонью, не в силах сдержать эмоции. Третий Рейх держался с идеальной осанкой. Он почти не двигался, одной рукой опираясь о подлокотник, другой — небрежно сцепив пальцы на колене. Его взгляд активно цеплялся за детали: за неаккуратно загнутый угол декорации, за слишком вычурный жест актёра, за едва заметное замешательство в движениях одного из персонажей. Губы его время от времени сжимались в тонкую линию, а пальцы чуть вздрагивали, выдавая едва сдерживаемое раздражение. Но он молчал, по крайней мере, пока.       Постановка приближалась к кульминации. Голоса актёров звучали с надрывом, слова ударялись о стены зала и раскатывались эхом, проникая в самую глубину зрительских рядов. Там, чуть дальше по проходу, кто-то вздрогнул и тихо всхлипнул.       Он вернулся к спутнику и снова заметил, как пальцы немца на мгновение сжались в кулак.       Русский чуть подался вперёд, но вовсе не для того, чтобы лучше видеть сцену— ему хотелось краем глаза рассмотреть выражение лица Рейха. Немец не менял позы, но в уголках его рта мелькнуло еле заметное движение, почти усмешка. Едва ли в ней было одобрение.       СССР знал этот взгляд. Он уже предвкушал, что услышит, когда они выйдут из театра.

***

      Тёплый вечер, пропитанный ароматами нагретого асфальта и лёгкого табачного дыма из окон респектабельных ресторанов, обещал закончиться тихо и безмятежно. Советский Союз и Третий Рейх неспешно вышли из театра, и предчувствие его не подвело.       — Ну и драматизация… — протянул Третий, нахмурившись и скрестив руки на груди. Его взгляд был всё ещё сосредоточен, даже после занавеса он продолжал мысленно разбирать увиденное. — Определённо, великолепная постановка, но местами слишком… театрально. Перегибы, искусственная патетика. Историческая достоверность оставляет желать лучшего. – лепетал тот.       Советы только усмехнулся, затащив немца под руку.       — Ой, опять ты, — протянул он, довольно щурясь. — Ты что, вообще не способен просто смотреть спектакль, не превращая его в диссертацию? А как же наслаждение атмосферой и… не знаю, расслабление?       — Я анализирую, — с умным видом ответил Рейх, выпрямляясь. — Вот, например, сцена в третьем акте. Алексей… ох, уж этот Алексей, — он закатил глаза. — Его реакция на известие о расстреле выглядела совершенно неубедительно. В реальной жизни человек бы не стал так… надрывно заламывать руки. Это выглядело преувеличенно!       СССР фыркнул, сдерживая смех.       — А тебе-то откуда знать? Может, ты просто не настолько эмоциональный?       — Не в этом дело, — с лёгким раздражением отозвался Рейх, чуть замедлив шаг. — Просто есть естественные, искренние эмоции, а есть театральное переигрывание. Он должен был выглядеть сдержаннее, в шоке, но не… не в этом нелепом позёрстве!       Союз закатил глаза, но улыбка не сходила с его лица.       — В следующий раз тебя в консультанты позовём, чтоб вся правда жизни соблюдалась.       — Это было бы не лишним, — кивнул немец, совершенно серьёзно. — Ты обратил внимание на костюмы? Их крой… не соответствует эпохе. Я уже молчу о пуговицах — явно современные. Да и этот момент с письмом… — его голос наполнился явным возмущением, и русский понял, что разбудил целый ураган придирок. — В середине спектакля герою приносят письмо из тюрьмы, но бумага — слишком новая, белая, без пожелтевших краёв, без характерных следов времени! Никто не удосужился сделать её хоть немного аутентичной!       Советы только покачал головой, слушая это с едва скрытым удовольствием.       — Да-да, это просто непростительно, — лениво протянул он.       — Ты смеёшься, но такие вещи важны! — продолжил Рейх, даже не обратив внимания на его показательно ироничный тон. — Детали создают атмосферу. Если ты хочешь передать эпоху, то надо делать это тщательно! А не просто бросать реплики с пафосным выражением лица.       — Вот поэтому тебя на сцену и не возьмут, — заметил Союз.       — И слава богу, — фыркнул тот.       Честно говоря, он даже не удивлялся. Немец всегда был таким — въедливый, внимательный к мелочам, никогда не упускающий шанс указать на несовершенство. Ведь без его постоянного стремления к порядку, к деталям, к бесконечному анализу – без этого не было бы того Рейха, которого он знал.       И как бы Союз ни подшучивал, он не стал бы менять в нём ни одной черты.       Мужчина только покачал головой, сжав его плечо. Немец уже открыл рот, чтобы что-то язвительно ответить, но в этот момент первые капли дождя упали на горячие булыжники мостовой. Они замерли, взглянув друг на друга, затем вверх, серое небо заволокли густые облака, воздух наполнился запахом грозы.       — Ну вот, — пробормотал немец, приглаживая волосы и машинально поправляя фуражку. — Мы же только вышли.       — Бежим? — предложил Союз, приподняв бровь.       Третий собрался возразить, но не успел — его уже схватили за запястье и сорвали с места.       Они мчались по мокрым булыжникам, поскальзываясь, смеясь и не обращая внимания на то, как их одежда промокает насквозь. СССР тащил его за собой, уверенно прокладывая путь среди редких прохожих, спешивших укрыться под навесами. Капли сбегали по лицам, волосы немца прилипли ко лбу, а ушанка русского, отяжелевшая от воды, кренилась набок.       — Союз! — выдохнул Третий, тяжело дыша. — И зачем мы вообще побежали?!       — Как зачем? Чтобы быстрее добраться!       Рейх бросил на него убийственный взгляд.       — Быстрее добраться… и в итоге промокнуть до нитки?! Мы могли бы подождать, когда он закончится!       Красноармеец только рассмеялся, явно довольный собой.       — Зато весело.       — Союз… Ты как дитя малое! — взорвался Третий, всплеснув руками.       — Возмущайся дальше, мне это нравится, — хохотнул русский, оглядывая его, промокшего до костей.       Германский Рейх сжал зубы, понимая, что спорить бесполезно. Они уже свернули в знакомый переулок, и Советы резко развернулся, крепко хватая партнёра за плечи.       Немец тяжело дышал, его глаза сверкали, на щеках играл очаровательный румянец. СССР наклонился, чуть щекоча его колючим подбородком, и поцеловал. Сначала мягко, осторожно, а затем настойчивее, не сдерживая ни себя, ни его. Рейх тихо застонал и сжал пальцами мокрую ткань пальто.       — Verdammt, ты колешься... — пробормотал он, но не отстранился.       — Простите, ваше высочество, что приходится терпеть такие муки, — театрально выдал русский.       Дождь барабанил по крышам, лужи на мостовой дрожали под тяжёлыми каплями, вдалеке сверкнула молния. Но им было всё равно. В этом городе, в этот вечер существовали только они.       Коммунист думал о том, что хотел бы, чтобы такие моменты длились вечно. О том, что, возможно, пора сделать шаг вперёд — предложить немцу остаться рядом, уже навсегда. О том, как смешно и нелепо это выглядит: они, молодые и неопытные, стоят посреди московской улицы под дождём и целуются так, словно завтра не наступит.       — Пошли, — выдохнул Союз, разрывая поцелуй. — Ты промокнешь и простудишься.       Третий фыркает, но кивает. Цепляясь за протянутую руку, прижимается к всегда горячему телу, подрагивая от холода. Они не думают о будущем, не знают, что их ждёт. Они просто счастливы.