Час тигра

Небо над головой Джисона горело багрянцем. Еще не просохшая под солнечными лучами трава остро хлестала Хана по обнаженным лодыжкам, и чем выше он поднимался в гору, тем меньше попадало света на деревья и сильнее пахло влажной землей. Тонкая ткань штанов, потяжелевшая от росы, липла на кожу, вызывая противный холодок. Дни становились короче, а ночи длиннее, и, несмотря на то, что до наступления серьезных заморозков еще оставалось немного времени, природа дышала ожиданием скорой зимы. Тепло осеннего солнца было обманчиво. С конца августа косяки мигрирующих птиц потянулись на юг, а крестьяне, закончив заготовку сена для скота, занялись сбором ягод и трав. Горестные крики длиннохвостых уток разрезали воздух – кряквы покидали родные края до ранней весны, оставляя за спиной излюбленные заводи. Солнце слабело все больше – с каждым днем его лучи теряли тепло, превращаясь в бледное подобие-близнеца Луны. В кронах деревьев понемногу начал селиться первый иней – пока еще слишком слабый, чтобы представлять серьезную опасность для поздних овощных культур, но неумолимо напоминающий о скорых холодах. Лето ушло, минуло безвозвратно. На деревню надвигалась временная пора увядания. Раньше Джисон любил осень. Хан появился на свет в середине сентября, и покуда его мать не свела в могилу затяжная простуда, он оставался для нее «листопадничком» – последним теплым лучиком солнца, посетившим род, переживший потерю нескольких детей. Трагедия развела семью в стороны: отец взял в жены молоденькую вдовушку из соседней деревни, оставив дом пожилым родителям и единственному на тот момент сыну, а сам переехал за холм, тем самым отгородившись от прошлого, частью которой был и Джисон. Новая жена начала исправно рожать отцу Хана детей, одного за другим, и за пять лет супружества обеспечила мужчину тремя мальчиками и двумя девочками. Теперь главе семейства не нужно было беспокоиться о больной жене и слабом здоровьем ребенке – его дети внешне смахивали на весенние желуди, все как на подбор зеленые и крепкие. Джисон же оставался отдаленным напоминанием о, казалось бы, счастливом, но скоротечном браке. От матери он унаследовал огромные глаза и прозрачную улыбку, но этим, кажется, лишь усугубил холодность родителя. Хан долго не понимал, почему отец совсем не навещает его, старшего сына, но однажды услышал от перебравшего рисовой водки деда то, что заставило его практически возненавидеть себя. - Он думает, что на тебе силы Миен закончились, – пробормотал старик. – Что ты вытянул из нее всю силу… Забрал себе… чтобы выжить самому… Бабка вынудила пьяного деда замолчать, отхлестав мокрой тряпкой по лицу, но не смогла заставить внука забыть о жестоких словах старика. - Он мог просто не спать с Миен! Но это же было выше его сил – не лезть к ней под юбку! – прошипела женщина. – Как будто никто в округе не знал, что он уже давно захаживал к той сучке, на которой теперь женат, – старуха сплюнула на пол. – А ты не смей думать о себе и матери ничего дурного! Она любила тебя и хотела. Ты понял меня? Джисон кивал как болванчик, растягивая губы в глупой улыбке. - Да-да… – мальчик улыбался, но внутри умирал от боли: выходит, он и правда плохой. Он виноват. Он свел в могилу собственную мать, и заслуженно остался один – без любви, без радости и сочувствия. Как и должно было быть. На долгие годы снежный покров стал для Хана милее золотого ковра, усеянного алыми кляксами ягод рябины. Невольно он отгородился от ровесников, напрашивающихся в приятели, и их сестер, беспрестанно строящих глазки расцветающему мальчишке. Друзьями Джисона стали лесные птицы и беспородная сука Ая, живущая в сарае, исправно приносящая щенков два раза в год. Когда Аи не стало, Джисон взял на себя обязанность вырастить и пристроить по домам ее последний помет. Слабые легкие не позволяли Хану в полной мере работать в поле, наравне с другими сельскими жителями, но уже к десяти годам у мальчика открылся редкий талант резьбы по дереву, быстро обнаруженный местным мелким чиновником. Однажды он дал Джисону заказ: - На днях к нам в деревню прибудет новый глава с семьей, – для разговора янбан позвал Хана в одну из садовых беседок, в которых часто устраивались гостевые чаепития. Молчаливая служанка встретила Джисона у ворот и провела к беседке, где его уже ожидал чиновник. – По слухам, его жена происходит из аристократов королевства Силла, – на маленьком столике, расположившемся в беседке, красовались парочка расписных пиал, пузатый чайник с напитком и вазочка, доверху наполненная засахаренными корнем лотоса – любимым десертом Джисона. По этому шикарному жесту заказчика можно было легко предположить, что тот не просто не примет отказ, а хочет получить от Хана нечто особенное, значительно отличающее от привычного добротного результата. – Угощайся! – янбан подвинул вазочку с десертом поближе к Джисону. Служанка разлила ароматный напиток по чашкам, после чего исчезла, дабы не мешать разговору хозяина и мастера. – Трудно сказать, правда это или выдумки, но о чем я достоверно знаю, – чиновник заговорщицки понизил голос, – так это о ее огромной любви к изящным вещичкам. Ты понимаешь, о чем я говорю? – спросил янбан. – Посуда, художественные холсты, статуэтки… Джисон кивнул головой. В последнее время он только и делал, что со всем соглашался. Хана это устраивало: таким образом, он легко избегал лишних расспросов по любому поводу, зато создавал удобную для себя репутацию человека-тени и узнавал много полезной информации, которую люди толком не удосуживались скрывать. Некоторыми новостями он делился с бабушкой, а какие-то из них хранил в тайне от всех. Так, на всякий случай. Янбан сокрушенно вздохнул: - Дурачок, что ли?.. Хан продолжил улыбаться, после чего чиновник махнул рукой. - Неважно, – сказал он. – В общем, я хорошо заплачу тебе, – янбан не врал. Он всегда щедро платил Джисону за работу и нередко подкидывал тому новых клиентов из друзей, желающих приобрести деревянную посуду, украшенную витиеватой лентой тонкой резьбы, сотворенной руками деревенского мастера-самоучки. Хан удовольствовался тихой славой, отказываясь переехать в город и оставить дом и бабушку, доживающую последние дни в сытости и тепле. Старушка частенько ворчала на него, но за ее бранью скрывалось беспокойство о внуке, отгородившегося от людей. - Как ты будешь жить без меня? – говорила она. – Сколько мне еще землю топтать? Год? Два? А ты останешься один. Да, с голоду, может, и не умрешь – талант тебя прокормит, – старуха украдкой вытерла ладонью повлажневшие веки, – но если вдруг заболеешь… кто даст тебе риса? Кто о тебе позаботится? Твоя собака? Заказчики? Соседи? Кто? Твоему проклятущему папаше нужны лишь деньги, что б его нелегкая забрала… – женщина заключила руки Хана в ладони. – До того дня, как я помру, надо успеть тебя женить, Джисони! И даже не смей возражать мне! Только тогда я смогу спокойно покинуть тебя. И не днем раньше! Понял? Если только невеста переступит порог этого дома! – старушка выпустила ладони Хана из пальцев для того, чтоб ласково потрепать его за пухлую щеку. – Ты должен быть счастлив, мой мальчик, – сказала пожилая женщина внуку. Но он был. Просто она не заметила этого – любовь, расцветшую в сердце внука алой камелией. Просьба янбана привела Хана на лесную опушку в поисках цветка, который должен был стать центральным образом в комплекте чайной посуды – чем-то легким, изящным, но «обстоятельным», подходящим под вкусы жены новой главы деревни, подчеркивающей связь с древней аристократией. Ни одну из прошлых наработок Хан не посчитал подходящей для нового материала, и проведя несколько дней в мастерской за мучительным ничегонеделанием, отправился исследовать местность. Природа не раз дарила ему вдохновение, подбрасывая идеи для новых работ; то это была Ая, символ материнства и беззаветной любви, нашедшая отражение в рисунке, нацарапанном на стенке супницы, то изображение сосновой ветви, пущенное по краю курительной трубки для старшего сына городского чиновника, то букет колокольчиков, расцветших на крышке пудреницы, преподнесенной в подарок одной из богатых невест. В правилах Джисона была как можно лучше изучить ситуацию и вкусы будущего клиента – по разговорам, слухам или в личной беседе. Но в случае с женой губернатора ни о каких приватных встречах и речи быть не могло, так что Хану пришлось опираться на интуицию и крохи информации, данной заказчиком-янбаном. И тогда Джисон отправился на прогулку. Его путь пролегал через поле, усеянное пучками туго связанных снопов травы, меж которых паслись сонные буренки, после чего юный мастер двинулся к реке, чьи берега покрывали мелкие гладкие камни – но и там Хан не нашел волны вдохновенья. Не получил желаемого ответа Джисон и на улицах родной деревеньки. И лишь с детства знакомая роща, шумящая кронами сосен, растущих вперемешку с кленами и березами, откликнулась на просьбу юного мастера. Лес дал в разы больше, на что мог рассчитывать Хан – он подарил ему встречу, изменившую дыхание жизнь и взгляд, обретший яркость красок и чувства. Цветочный рисунок, рожденный лезвием острого ножа, приобрел живые черты, начав источать сладкий, нежный аромат. Роса ярко засверкала на лепестках белых роз, а крохотные бутоны лесных колокольчиков научились издавать тонкий мелодичный звон. Все это сотворила любовь. Все это сделал Ли Минхо – по иронии судьбы, единственный сын нового губернатора и его супруги. Ли прибыл в усадьбу раньше родителей на пару недель. По официальной версии, Минхо, которому вполне закономерно сулили карьеру чиновника, приехал вместе с основным составом слуг для того, чтобы подготовить дом для вселения. Но слухи, быстро расползшиеся по деревне, гласили совсем о другом: в разговорах звучало имя известной столичной красавицы, не желающей слышать отказ, и своим ранним отъездом Минхо дал понять тщетность попыток заключить брачный договор между их семьями. Брак не интересовал Ли. Ему нравились одиночные прогулки на лошади, летнее полнолуние, запах цветущей форзиции и каштановый вкус суксильгва. А еще нравился Хан. Даже больше, чем нравился. Он обожал его. Сладость любимых десертов меркла по сравнению со вкусом губ Джисона. Ни один жеребец, носящий Минхо под седлом, никогда не проявлял столь восхитительную смесь покорности и дерзости, как та, что исходила от Хана. Ни один из цветков ярко-желтой форзиции не источал настолько дурманящего аромата, как кожа любовника. Минхо встретил Джисона, держа тяжелую гроздь омии в руках. Его пухлые губы были испачкан красным соком, а глаза блестели так ярко, будто Ли уже успел изрядно хлебнуть ягодной настойки и запьянел. - Что это такое? – спросил Минхо, отправляя в рот горсть алых ягод. - Ты всегда ешь незнакомые вещи, прежде чем узнать – ядовитые они или нет? – выдохнул ошарашенной Джисон. Он настолько растерялся, столкнувшись с чужаком, вломившимся на его территорию, что не сразу сообразил разглядеть наряд юноши. Волосы Минхо были высоко подобраны в узел, а походный кафтан, покрытый тонким слоем дорожной пыли, был выполнен из дорогой ткани. Сапоги, пошитые из телячьей кожи, плотно обтягивали икры молодого человека. Меча при нем не было, что сильно удивило Джисона – значит чужак не принадлежал к воинскому сословию и попросту игнорировал опасность бродить по незнакомому лесу. «Сумасшедший. Красивый, но сумасшедший…» - Думаю, они съедобные, – улыбнулся Ли. - С чего ты взял? – Хан нахмурился. Незнакомые люди никогда не внушали ему доверия, а уж богачи и подавно. Все, чего ему хотелось сделать при таких встречах – сбежать. Но этот странный юноша не предпринимал никаких попыток обидеть Джисона ни словом, ни поступком, а просто продолжал вертеть ветвь омии в руках, и постепенно Хан позволил себе немного ослабить бдительность. – Это может быть опасно, – Джисон сделал шаг вперед. - Они слишком красивые для того, чтобы быть ядовитыми, – пожал плечами Минхо. Он протянул гроздь ягод омии Хану, словно предлагал заключить мир с помощью символической лавровой ветви, и этот жест рассеял остатки хрупкой подозрительности в сердце Джисона. – Такая красота и вкус не способны убить меня, – сказал Ли. - Что за чушь? – не сдержавшись, фыркнул Джисон. – Ты правда так считаешь? - Да, – кивнул Минхо. - Почему это? - Опыт подсказывает, – дерзость собеседника ошеломила и раззадорила Ли. Никто и никогда еще не разговаривал с ним подобным образом, плюя на статус и обстоятельства встречи – искренне и откровенно. Минхо был восхищен: перед ним не смущались и не заискивали, кажется, впервые за всю его жизнь. - Опыт бывает ошибочным, – пробурчал Хан. Они с незнакомцем находились друг от друга на столь близком расстоянии, что Джисону удалось разглядеть крохотную родинку на левом крыле носа молодого янбана. Эта маленькая деталь внешности, чаще всего рассматриваемая людьми высшего сословия, как досадный недостаток, не только не портила красоту юноши, напротив – делала его лица еще более прекрасным и совершенным. – Вдруг ты ошибаешься, – внезапно Хану стало неловко за свой внешний вид: юноша был одет опрятно и чисто, но при взгляде на мастера ни у кого не оставалось сомнения в его скромном происхождении. Бедняк. Ремесленник. Деревенщина. Почему он раньше об этом не подумал? Откуда взялась его дерзость? - Только не в этом случае, – снова улыбнулся Минхо. Джисон удивленно вскинул взгляд на собеседника. Где-то за пределами мира слуги звали молодого господина, не решаясь пойти вглубь чащи, но ветер, гуляющий в кронах деревьев, полностью заглушал их голоса, отгораживая беседу двух юношей от постороннего вмешательства. – Ты… – Ли вопросительно наклонил голову набок. – Отведаешь со мной этих вкусных ягод, лесной незнакомец? Щеки Джисона вспыхнули ярче рассветного солнца, но вместе вдохновением, подаренным встречей с Минхо, он нашел и то, чего долгое время не знал – плотское наслаждение, сорванный криками голос и измученное ночными ласками тело. Алый сок ягод омии густо перемешался со слюной и кровью, выступившей на исцарапанной ногтями спине. Крохотная хижина, некогда принадлежавшая семье лесника, а ныне заброшенная, стала для любовников местом встречи и ласк. Тусклый огонь восковой свечи каждый вечер служил для них маяком. Ночь стала сладким пьянящим разум напитком, а день – томительным ожиданием; под жаркие брачные песни цикад любовники засыпали и видели сладкие сны друг о друге. Дом губернатора заполнили удивительной красоты вещи, сделанные руками юного деревенского мастера, среди которых главным предметом зависти соседей-мелких чиновником стала огромная ваза, вдохновленная на создание встречей в лесу. На гладкой, отполированной до блеска поверхности сосуда четко виднелась картина: Унгне – легендарная женщина-медведица, обнимающая маленького медвежонка, отдыхающего под тенью березы. Лаконичный, но многозначительный рисунок, таящий для выполнившего его мастера глубокий личный символизм. Гости дома подолгу застывали перед вазой, проникаясь величественной простотой сосуда, не замечая, как по щекам ползут слезы; и в то время как госпожа Ли гордилась сравнением с великой Матерью-Прародительницей, в сердце ее сына горел огонь совсем иной природы. Минхо видел руку мастера в малейшем штрихе, оставленном на стенке вазона – в тонком изгибе березовой ветви и даже в невидимом глазу дыхании спящего зверя. В те дни, когда Ли не мог вырваться из покоев и сбежать в лесную обитель, он ходил по дому из угла в угол, касаясь кончиками пальцев резных стенок посуды, будто вместо деревянной чаши трогал теплую кожу любовника. И думал о нем, и скучал – пока, наконец, не получал вожделенной ласки. Минхо нежился в объятьях Джисона до первых лучей солнца: оставив поцелуй на щеке тайного возлюбленного, он покидал лесной домик и растворялся в утренней росе и тумане. Хан просыпался в остывшей постели, с трудом различая зыбкие границы фантазии и реальности, и лишь алые отметины, разбросанные по всему телу, как знак принадлежности, говорили о том, что прошлая ночь ему не приснилась. А вечером все повторялось. День за днем. Неделя за неделей. Сладкий круг неги и самообмана. Пылающая животной страстью ночь сменялась дождливым осенним утром и возвращением в мастерскую, на пороге которой Джисона встречала бабуля. Не вдаваясь в расспросы, женщина усаживала внука за стол и кормила ранним обедом – рассыпчатым рисом, залитым наваристым куриным бульоном, настоянным на целебных кореньях, – и ее молчание было красноречивее всяких слов. - Ты влюбился, мой мальчик… – однажды сказала старушка, окидывая внука задумчивым взглядом. - Почему ты… – Хан поспешно запахнул ворот рубахи потуже, пряча ключицы, которые любовник пометил сеткой засосов.  - Это не вопрос, – старушка вздохнула. – Какой же ты трудный выбрал путь, Джисони, – женщина поцокала языком так выразительно, что на минуту Хан испугался услышать имя любовника из уст бабушки. Могла ли она знать? Слышала что-то или случайно увидела, несмотря на то, что они с Минхо всегда старались соблюдать осторожность? Но бабушка промолчала. И Джисон тоже. Хан полюбил осень, накануне своего восемнадцатого дня рождения, но меньше через год ему снова пришлось разлюбить ее – известие о предстоящей свадьбе Минхо прогремело над его головой проливными дождями. Любовь приобрела горький вкус. Летние ночи стали подобием вьюги. Бабушка целыми днями сочувственно утирала слезы Джисона дрожащей рукой – ей не нужно было ни о чем спрашивать или упрекать внука. Она просто гладила его плечи и шептала: - У тебя всегда будет твой талант. Всегда. Его у тебя никто не отнимет. Но если время покинуть дом существует, то это оно… Минхо клялся Джисону в любви, и тот верил ему. Ведь так оно и было. Но Ли никогда не обещал принадлежать Хану, и в этой части их связи он тоже не обманул. Джисону не в чем было упрекнуть Минхо. Разве что в том, что их осень была слишком короткой, а его гордость чрезмерной для того, чтобы комфортно пребывать в роли любовника Ли всю оставшуюся жизнь. Именно Ли научил Хана слушать свои желания и ценить талант, и при всей эгоистичности чувств Минхо уважал Джисона. Там, где Ли сдерживали правила, Хан был свободен. Свежее дыхание осени научило его принимать собственные решения: уйти или остаться. Тайное свидание в лесной хижине должно было стать последним, прежде чем Джисон решил покинуть деревню, шагнув в неизвестность, наполненную личными достижениями и неудачами. Все, как у всех. Все, как всегда. Может, однажды они снова встретятся с Ли – случайно или намеренно, в чаще леса или в роскошной гостиной чиновничьего дома, трудно сказать. Его последний подарок, сделанный Ханом на свадьбу губернаторского сына, удивит янбанов своей простотой, но только Минхо откроется символизм скромного растительного узора, обвивающего ножку деревянной чаши – тяжелые гроздья кустарника, густо украшенные зрелыми плодами. Пять вкусов, сосредоточенных в одной ягоде: соленый, сладкий, кислый, острый и горький, словно олицетворение различных сторон любви. Помни. Не забывай. Будь счастлив. Но помни… Алый сок ягод омии, нанесенный Джисоном на щеки, на манер украшений невесты, высохнет, а раны затянутся. Или нет. Но солнце, встающее над деревней, останется прежним – теплым, ласкающим кожу и волосы. Роса будет сладкой, как в юности, а лес полон ягод и трав. Настой плодов омии не потеряет вкус, а небо над остатками дряхлой лесной хижины вспыхнет багрянцем. И голос, тот самый голос, позабыть который так и не удалось за всю свою жизнь, робко спросит: - Джисони? Это ты?..