У ветра в руках примула

От скорости перехватывает дыхание, и сердце восторженно колотится в груди, разгоняя по телу пульсирующий жар. Воды Чёрного озера мерцают почти прозрачным золотом от только недавно поднявшегося над линией горизонта солнца. Брызги летят во все стороны, сверкая в лучах пыльцой фей — вспыхивают крошечными золотыми всполохами и мгновенно исчезают, что не поймать. Мантия хлопает за спиной, шелестит, то взмывая, то резко опадая в рваном ритме, словно живое знамя, подчинённое капризам ветра. Порывы воздуха бьют в грудь, давят, стараясь остановить, но пальцы только сильнее сжимают древко метлы, приказывая лететь ещё быстрее. Холод тонкими, цепкими пальцами касается оголённой шеи, скользит по рукам ледяными касаниями, застревает в широких рукавах. Ещё не прогнанная солнцем утренняя морозная свежесть покусывает щёки, окрашивая их румянцем. От бьющего в лицо ветра слезятся глаза — росинки солёных слёз срываются с ресниц и, уносимые потоком воздуха, застревают в спутанных прядях волос. В Хогвартс весна всегда приходит с опозданием. Даже в середине мая её дыхание всё ещё сырое, покрытое лёгкой дымкой тумана, который по утрам стелется над только пробившейся из-под почвы зелени. — Так и будешь плестись со скоростью тролля? — насмешливо бросает Фэн Синь совсем близко: между их мётлами всего пара метров. Му Цин даже может рассмотреть выгравированную на древке золотую надпись — «Нимбус-1000». Он закатывает глаза. Уголки губ, покрасневших от кусающего нежную кожу ветра и адреналина в крови, трогает улыбка — вызов, азарт, пробуждённое упрямство. — Беру с тебя пример. Он подаётся вперёд, и «Чистомёт-5» откликается, прибавляя скорость. Конечно, ему не догнать «Нимбус-1000»: слишком велика разница между этими двумя моделями. Новый «Нимбус» наделал много шума в мире квиддича и мгновенно стал фаворитом среди профессиональных игроков. На поле во время матчей разница не так заметна: Му Цин удачно компенсирует её мастерством и манёвренностью. Однако в гонке, где решает только скорость, ему не выиграть. Фэн Синь это знает. И никогда не скажет вслух, что подстраивается под выкладывающийся на максимум «Чистомёт». Даже если Му Цин и сам всё прекрасно понимает. Метлы летят низко, рассекая влажный воздух раннего утра и оставляя позади дрожащие полосы — озеро ненадолго запоминает их полёт, прежде чем поверхность разгладится вновь. Щели между камнями в стенах замка влажно мерцают от осевшей в них росы, а высокие шпили на башнях отливают бледным золотом — ещё совсем неуверенные лучи рассветного солнца касаются их мягкими, размытыми бликами. Тёмные окна ещё хранят ночную тишину. Утро только начинает заглядывать в наполненные тихим сопением учеников комнаты факультетских гостиных. В застывший Большой зал, где длинные столы пока ещё пусты, а свечи лениво подрагивают под заколдованным потолком. Рассвет осторожно пробирается в одинокие коридоры, в учебные классы без привычных вспышек заклинаний и выкрикнутых вразнобой магических формул. Совсем скоро Хогвартс оживёт. Тишина вздрогнет от первых шагов — сначала неуверенных, сонных, с ленивым шорохом мантии по каменному полу, затем всё более быстрых, сопровождающихся бурчанием разбуженных портретов. На пока пустых лестницах вскоре начнётся ежедневный ритуал: кто-то, не рассчитав время, понесётся вниз, перескакивая сразу через две ступеньки, кто-то, напротив, попытается подняться наверх и застанет лестницу в тот момент, когда та решит сменить направление. В коридорах зазвучат негромкие, ещё немного сонные голоса с обсуждением домашних заданий. Кто-то будет бормотать на ходу, зубря текст к первому уроку, а кто-то — негромко переговариваться, смеяться в рукав мантии, обмениваться утренними новостями, пока не наткнётся на полтергейста Пивза, подготовившего очередную неприятную шутку. Большой зал полностью зальётся светом, и в окна залетят совы с письмами из дома и новыми выпусками «Ежедневного пророка», зашуршат страницы газет над полными еды тарелками и наполненными ароматными напитками кубками. А пока Хогвартс дремлет, укутанный в зарождающееся утреннее тепло, впитывая солнечные лучи, окончательно прогнавшие темноту предрассветных сумерек. У подножия замка, за оранжереями, зелень лужаек отдаёт сизоватым отливом, деревья у кромки Запретного леса лениво шевелят листвой в лёгком утреннем ветерке. Берег уже совсем близко. Вот-вот их небольшая гонка подойдёт к концу. Фэн Синь ступает на влажную от росы траву первым. Му Цин спрыгивает с метлы немногим позже, приземляясь легко, но с едва заметной досадой в прищуре глаз. Несколько мгновений они просто стоят, переводя дыхание. В груди ещё гудит адреналин, в ушах шумит ветер, застрявший в складках мантии и прутьях метлы, а в ногах — лёгкая дрожь после такого приятного ощущения скорости. Привычного, но каждый раз волнующего будто в первый раз. — Я выиграл, — победно улыбается Фэн Синь, цепляясь взглядом за сбившийся вбок галстук цветов Слизерина: изумрудно-зелёного и серебряного. — Мне полагается награда, разве не так? — Разве с такой метлой ты мог проиграть? Фэн Синь ухмыляется, явно довольный собой, и чуть склоняет голову, наблюдая, как Му Цин без особого энтузиазма вытирает широкими рукавами мантии прозрачные капли воды с лакированного древка метлы. — Ну, всё ведь зависит от того, насколько хорошо летаешь. «Ты капитан команды Гриффиндора, — напоминает Му Цин взглядом. — Ты хорошо летаешь». Фэн Синь делает вид, что не замечает. — С плохими навыками даже самая лучшая метла не поможет выиграть. «Ты издеваешься?» — читается ясно. В ответ гриффиндорец лишь беспечно пожимает плечами и склоняется вперёд. Пальцы находят слизеринский галстук, мнут влажную ткань с ленивой, почти игривой уверенностью. — Значит, ты признаёшь, что я победил заслуженно? Му Цин медлит с ответом. Он глубоко втягивает в лёгкие прохладный воздух, дабы успокоить беспокойное сердце, шумно отзывающееся под рёбрами. Затем неторопливо отворачивается к замку, неопределённо дёрнув плечами. — Я признаю, что ты слишком громкий для такого раннего часа. — И всё же… что насчёт награды? Слизеринец скептически оглядывает его, чуть сощурив глаза, словно размышляя, стоит ли вообще продолжать этот разговор. — Ты собираешься надоедать этим весь день? — Возможно, — невозмутимо отвечает Фэн Синь, поигрывая кончиками пальцев с краем галстука, прежде чем бережно вернуть его на место, прямо в центр груди. — В конце концов, будет нечестно просто взять и забыть нашу гонку. Вздохнув, словно набираясь терпения, Му Цин мажет взглядом по ставшему родным почти за шесть долгих лет замку, где солнечные лучи ласкают тёплые каменные стены, подсвечивая их приглушённым янтарём. — Твоя награда, — произносит он с видом просветлённого мудреца, — моё драгоценное время. Которое, между прочим, я мог бы провести в тёплой, уютной постели. Он, наконец, поворачивается к Фэн Синю, встречая его взгляд — яркий и чистый, как солнце в зените безоблачного дня, словно жидкое золото «Феликс Фелицис». Му Цин фыркает с затаившейся в уголках губ лёгкой улыбкой — едва заметный смешок, предательски выдающий его с потрохами. — Считаешь, что твоё общество настолько ценно? — Сам решай, — бросает он небрежно и уже разворачивается, собираясь уйти, но не успевает сделать и шага, как Фэн Синь вновь сжимает его галстук. Тот самый, что так неохотно мгновением ранее выпустил из пальцев. Одно движение — и Му Цин снова оказывается рядом. Ближе, чем прежде. — Ты совершенно невозможный, — выдыхает Фэн Синь, только сильнее сминая ткань. Теперь заломы на ней в силах привести в порядок только одно из списка бытовых заклинаний. — Так и дал бы уйти, — спокойно отвечает Му Цин, даже не думая отстраниться. — Чего себя мучить? — Может, мне нравится? — Тебе точно нравится усложнять себе жизнь, — тихо произносит слизеринец, склонив голову чуть набок. Голос звучит лениво, но глаза выдают: он следит за каждым движением Фэн Синя, как ловец — за снитчем, способным коротко блеснуть золотом в небе и исчезнуть в один миг. — А тебе — разыгрывать равнодушие, — парирует Фэн Синь, и уголки его губ приподнимаются в улыбке, за которой прячется что-то между привычкой и удовольствием. В этом споре давно нет злости — только отголоски той искры, что однажды грозила спалить их дотла. Прошли времена, когда они ранили друг друга не только сорвавшимися с криком заклинаниями, но и неосторожными, жестокими, порой совершенно беспощадными, словами, оставляющими след болезненнее, глубже, чем заклинание хлыста. Потребовалось множество часов отработок с уборкой учебных классов, оттиранием плесени со стен подвалов, сортировкой ингредиентов и отмыванием котлов в кабинетах зельеварения. Несчётное количество нравоучительных разговоров с Се Лянем — гриффиндорским охотником, а ещё их свидетелем, посредником и судьёй — после каждой из многих перебранок, которые он заставал. На поле для квиддича, в Большом зале во время обеда, посреди коридоров и даже во время уроков. И ещё понадобилось слишком много тонущих в мягкости подушки всхлипов и проглоченных извинений, даже когда в радужке напротив разливалась боль. Каждая спрятанная в груди обида — яркий рубец, затягивающийся мучительно медленно. И всё же они научились замолкать, когда требуется, неловко извиняться за причинённую боль и оставаться рядом, несмотря ни на что. Му Цин опускает взгляд на смятый галстук — тот самый, что он всегда держит в идеальном порядке, с правильной симметрией узла и строго выверенной длиной, что постоянно становится жертвой вандализма, стоит Фэн Синю оказаться поблизости. Он хмыкает, сдерживая норовящую затронуть губы улыбку, и легко постукивает пальцем по тыльной стороне ладони гриффиндорца. — Отпусти, — просит негромко. Фэн Синь хмурится. Его взгляд цепляется за лицо Му Цина — внимательный, почти настороженный, выискивающий подвох. Но находит только спокойствие — чуть усталое, насмешливое и до обидного честное. Медленно, с тем самым театральным, вымученным терпением, за которым скрывается знакомое тепло, Му Цин закатывает глаза. — Не бойся, — бросает он чуть мягче. — Не сбегу. Гриффиндорец нехотя разжимает пальцы. Галстук медленно возвращается на своё место — помятый, перекошенный, но, наконец, свободный. Фэн Синь машинально тянется пригладить его. Водит подушечками пальцев по измятой ткани, надеясь вернуть ей прежний вид. Бесполезно, конечно. Получается только хуже. С тихим, сдержанным изумлением, с коим наблюдают за щенком, что усердно разгребает землю, искренне полагая, будто помогает при закапывании ямы, Му Цин следит за каждым движением. Он тянется вперёд и без лишних слов берёт Фэн Синя за руку, переплетая их пальцы — не ради показной нежности, а с той самой невозмутимой уверенностью, с которой он завязывает галстук каждое утро. И от этого у Фэн Синя перехватывает дыхание. Тепло, разлившееся по телу от простого прикосновения, оказывается куда жарче, чем то, что дарит толстое пуховое одеяло в гриффиндорской спальне с грелкой, заботливо засунутой под него домовиком. — Присядем? — предлагает, как будто невзначай, и делает шаг в сторону небольшого, покрытого влажной от утренней росы травой холмика неподалёку. Му Цин приподнимает бровь — красноречиво. Даже не надо слов, чтобы понять, что он думает об этой идее. Вскинув свободную руку, Фэн Синь цокает языком. — Да ладно тебе. Наши мантии и так уже мокрые, хуже не будет. — Мы всё ещё можем заболеть, — сухо замечает Му Цин. — Мадам Помфри, может, и поворчит на нас, — пожимает плечами Фэн Синь, — но точно не оставит в таком положении. Ты у неё, между прочим, почти в любимчиках. — Когда бы успел в любимчики набиться? За предыдущие пять курсов мы оба успели ей изрядно надоесть. — Но как бы она нас ни отчитывала, ты ни разу и слова поперёк не сказал. Думаю, как раз поэтому ты ей и нравишься. Вздох, в котором больше покорности, нежели недовольства, срывается с губ и растворяется в свежем утреннем воздухе. Му Цин качает головой с уступкой. Он опускается на влажную от росы траву рядом с Фэн Синем. Мантия цепляется за капли росы, моментально намокая, и слизеринец морщится, чувствуя, как сырость холодными пятнами пробирается сквозь ткань. — Ну вот, — довольно тянет Фэн Синь, устраиваясь рядом поудобнее. — Гляди, не умер. Они откладывают мётлы по бокам, и трава тихо шуршит под гладкими древками. Земля под ними прохладная, но не промозглая, дарящая ощущение живой, податливой опоры. Воздух густо пропитан свежестью и тонкими терпкими нотками полыни. Где-то на опушке Запретного леса, в лабиринтах живых изгородей из терна и зарослях дикой малины, несмело перекликаются ранние птицы — их звонкие голоса прокатываются над холмами, растворяясь в серебристой дымке утра. Ни один из них не спешит размыкать пальцы — это тёплое, живое касание неуловимо лёгкое. От корней старых буков к ним от леса тянется ковёр синих диких колокольчиков, чьи крошечные головки покачиваются в такт слабеющим порывам ветра вместе с пурпурными чашечками рододендронов. Почти полностью рассеявшийся туман лениво цепляется за кромки мантии, окутывает лодыжки прохладными, невесомыми лентами. Он ложится тонкой вуалью на молодую траву, на торчащие из-под земли корни деревьев, гладит края мётел, пользуясь милостью утра, что медлит отпустить ночь и раскрыться в полную силу. Придвинувшись ближе, Фэн Синь наклоняется и укладывает голову Му Цину на плечо. Его лоб касается горячей от недавнего полёта шеи — лёгкое прикосновение, каких у них было не одно, но каждое одинаково ценно, отзываясь трепетом внутри. Му Цин замирает, но не отстраняется. Чуть крепче сжимает в ладони его руку и скользит взглядом вверх, туда, где над их головами в золоте первых солнечных лучей медленно пробуждается Хогвартс: высокие башни купаются в прозрачном, дрожащем свете, а тёплый оттенок ложится на каменные стены, обещая согреть тех, кто ещё лениво переворачивается в своих кроватях, не желая расставаться с дрёмой. — Вот бы так всегда, — лениво замечает Фэн Синь, прикрыв глаза, и его дыхание касается мантии Му Цина, скатывается по чернильной ткани к воротнику и срывается с его края, чтобы скользить по коже в лёгком, почти невесомом прикосновении. Протянув свободную руку в сторону, Му Цин срывает из соцветия один белый цветок — стебель легко ломается с мягким, почти неслышимым хрустом. Крутит цветок между пальцев, задевая снизу морщинистую поверхность лепестков. Фэн Синь отпускает руку Му Цина только для того, чтобы обнять его за талию, притянув ближе к себе, уткнуться лицом в шею, спрятавшись в его тени от уверенно крадущихся по холму солнечных лучей. Му Цин опускает взгляд на цветок. Он зажимает стебель между коленей и бережно отрывает от медовой серединки один крохотный лепесток за другим. Каждый — безмолвный вопрос: останутся ли они вместе надолго, насколько хрупким окажется то, что они выстроили между собой, способно ли выжить чувство, которое выросло на обугленных обломках боли и обид, или рассыплется так же легко, как эти лепестки в его пальцах? Фэн Синь трётся лбом о шею Му Цина, тёплым прикосновением пуская по коже приятную, волнующую дрожь. Он опускается ниже, утыкаясь носом в изящную линию ключицы, отчего каждое движение пушистых ресниц щекочет чувствительную кожу. — Что ты делаешь? — спрашивает Фэн Синь едва слышно. Пальцы слизенринца замирают над сердцевиной цветка, в которой всё ещё держатся три хрупких лепестка. Он открывает рот, чтобы сказать правду, но слова вязнут в горле. Разве он может признаться? Вместо этого Му Цин, почти шёпотом, отвечает: — Ничего. Гриффиндорец усмехается, и дыхание касается кожи: — За что ты так с бедной примулой? Му Цин игнорирует первую часть вопроса, проскальзывая мимо неё, и цепляется за то, что звучит безопасно: — Откуда знаешь, что это примула? Фэн Синь довольно мычит, крепче обнимая Му Цина за талию, и притягивает его ещё ближе: — Мама выращивает их в саду на заднем дворе. На какое-то мгновение замерев, Фэн Синь отстраняется и неохотно убирает руку с талии Му Цина. Перегнувшись через его колени, он срывает ещё один цветок примулы с того же соцветия — стебель мягко поддаётся, хрустнув едва слышно. Фэн Синь подносит его к лицу, вдыхает аромат: тонкий, сладковатый аромат с зелёно-медовыми нотами, от которых по коже пробегает тёплая дрожь воспоминаний из детства. Повернувшись обратно, он неспешно поднимает руку к лицу Му Цина, давая достаточно времени, чтобы отстраниться, — но тот не двигается. Фэн Синь осторожно заправляет выбившуюся тёмную прядь за ухо, а затем, задержавшись на полпути, вкалывает примулу в волосы чуть выше виска. — Так лучше, — шепчет Фэн Синь с замиранием сердца от восхищения красотой человека, которого прямо сейчас держит в своих руках. Слизеринец тихо фыркает, но остаётся неподвижен: прикосновение никуда не исчезает. Фэн Синь медленно скользит пальцами по краю уха, обводит его по завитку, задерживается внизу, легко щипает за мочку — не столько дразня, сколько проверяя, сколько ему позволено. Ведёт дальше по линии скулы, вдоль челюсти, до подбородка, где останавливается, позволяя большому пальцу подушечкой коснуться кожи под манящими губами. Му Цин не отводит взгляда, но в уголках глаз прячется растерянность от того, насколько естественно это прикосновение, насколько оно трепетно и бережно. — Я придумал, что хочу в качестве награды, — вдруг говорит Фэн Синь. Голос у него хрипловатый. Не отводя взгляда, Му Цин вопросительно поднимает бровь. — И что же? Фэн Синь не спешит с ответом. Специально делает паузу, чтобы взвесить слова. А потом наклоняет голову ближе к плечу Му Цина и выдыхает слова ему в подбородок: — Хочу поцеловать тебя. Можно? Му Цин моргает. В его глазах вспыхивает что-то тонкое, неуловимое: не то старая, притаившаяся дрожь недоверия, не то эхо боли, которую они оба давно несли в себе, каждый по-своему. Но голос его ровен, почти лениво насмешлив: — С каких пор ты просишь разрешения? Это звучит не как отказ. И не как согласие. Но в этих словах есть зазор, щель в проёме приоткрытой двери, которую можно толкнуть ладонью. Фэн Синь улыбается. Не дерзко, не вызывающе, а как улыбаются только тем, кого действительно любят. Он медленно наклоняется и целует Му Цина. Без спешки, мягко, будто вкладывая в этот поцелуй всё, что не успели сказать, — и всё, что когда-то боялись разрушить. Всё, что осталось между строк и взглядов. — Моя награда — это ты, — шепчет, когда они отстраняются, деля на двоих повисшее между губами горячее дыхание. Ладонь Фэн Синя ложится на затылок Му Цина, пальцы легко цепляются за нежные лепестки примулы, всё ещё торчащей в волосах. Цветок слегка сминается, но остаётся целым, продолжая наполнять воздух тонким ароматом сладости. Когда Фэн Синь отстраняется, они остаются близко — лоб ко лбу. Между ними тишина — густая, наполненная теплом разливающегося янтарного мёда. Они дышат в унисон, разделяя это крохотное, бесценное мгновение. Мгновение, в которое так хочется остаться.