Чума во время пира

Когда я представлял своё идеальное первое свидание, я как-то не думал, что оно будет проходить под аккомпанемент зомби, бьющихся о металлическую дверь заблокированного входа в библиотеку. Но, знаете, есть и плюсы — по крайней мере, нам не придётся переживать из-за официантов и завышенных цен в ресторане. А ещё этот неловкий спор глазами: кто будет платить. Женя подволакивает раненую ногу. Черный рипстоп хлюпает сочащейся кровью. Я раз двести предлагал его понести, но этот горделивый дурак скорее помрёт в подворотне, чем дастся на руки. Поэтому просто придерживаю его за талию, молясь доковылять до следующего зала прежде, чем зомби пробьют предыдущую дверь. — Ну, если мы так и умрем, — пыхтит Женя, морщась, когда рука задевает бедро. На ладони тут же остаётся красный отпечаток, — я засчитаю тебе это как лучшее свидание в моей жизни. — Так это все же свидание? — я ухмыляюсь. Какой-то очень настойчивый зомбарь одним движением отодвигает шкаф на пару сантиметров. Женя обеспокоенно оглядывается через плечо. — Давай потом номенклатуру обсудим. Я согласно киваю. Действительно сейчас дела поважнее есть.

***

Спустя три года после того, как половина мира растеряла мозги, а вторая превратилась в горячих фанатов «Ходячих мертвецов», благодаря создателей за подсказки, я пришел к решению, что все же больше рад тому, как все сложилось. Ипотеку выплачивать не надо, вставать в семь, чтобы к девяти переться в бассейн на индивидуальное занятие с разбалованным сопляком, закупать в магазине еды на неделю, выбирая между двумя кетчупами, отлеплять от себя голосящих бомжей, выслушивать от начальника, что ты хреновый тренер и кто тебе вообще к воде пустил. В конце концов, мы могли умереть от ядерного подосиновика или солнце могло неожиданно взорваться. Насколько неожиданно оно вообще может взорваться. Нет, во время зомби апокалипсиса все просто: выживают сильнейшие и насмотренейшие. Во время первых новостей о ковиде все говорили, что я параноик, раз закупаюсь всем на годы вперёд, и теперь, ха, кто из нас параноик?! Встряхиваю головой. Внутренние монологи никогда ни к чему хорошему и психически здоровому не приводили. Нужно завязывать. Инвентаризация продуктов показывает отвратительные результаты: еды мне хватит, дай бог, ещё на пару дней. С последней вылазки я еле унес ноги, чуть сам не умер, пока Огоньку противовирусное доставал. Этот придурок даже не поблагодарил, только фыркнул, что он чуть от температуры не откинулся. Рация на столе громко трещит. Вспомнишь говно, а вот и оно. — Криз, — рация почти подпрыгивает от его недовольного тона. — Я нашел место, которое может быть полезно. Прием. Со вздохом отвечаю: — Ты про продовольствие? Прием. — Да, я встретил девчонку, она говорит, что недалеко от тебя оставила квартиру, на которой пряталась все это время, и все там побросала. Прием. Я морщусь. — Ты уверен, что ей можно доверять? Зачем она обустроенную квартиру бросила? Прием. — Да… — Огонек шуршит, как будто ищет что-то, — говорит, что с ней подруга связалась, которую она мертвой считала. Она на старый завод попала, место безопасное, но ее окружили. Вот эта девчонка и бросилась спасать. Прием. Я вздыхаю, подавляя улыбку. Всё-таки осталась в этом мире дружба и любовь. — Окей, понял. Я схожу на разведку? Прием. — Да, дом прямо напротив тебя через улицу, третий подъезд справа, пятый этаж. Конец связи. И отключился. Придурок. Я закрываю глаза и в красках представляю, как ломаю ему нос. Нет, лучше не надо: тогда он гундеть ещё сильнее будет. Приходится послушаться психологов из интернета (царствие небесное) и считать про себя до пяти. Кое-как успокаиваюсь. Ладно, забили-забыли. Господи, уж лучше в семь утра на работу вставать, чем собираться в новую вылазку. Однажды меня на одной из таких убьют и, видит бог, я буду рад стать зомби, потому что выбираться каждые несколько месяцев добывать себе пропитание — хуже, чем шататься по улицам с хрипами. На следующее утро я просыпаюсь с тяжестью в груди. Тело заранее знает, что его снова потащат через развалины, узкие лестничные пролеты и, возможно, прямо в зубы к дохлякам. Натягиваю куртку, проверяю нож на ремне, пистолет на бедре, который носится исключительно на крайний случай, и закидываю в рюкзак пару гранолок. Жрать перед вылазкой — плохая идея, если не хочешь на бегу выплюнуть завтрак на свои же ботинки. Я даже не смотрю в окно — знаю, что там. Пустые улицы, небо, затянутое серым, и мир, который не собирается становиться лучше. Апрель не радовал серединой весны. Если мне не холодно, значит, и зомби тоже. Эти черти активизируются весной и осенью, потому что летом слишком активно разлагаются, а зимой попросту замерзают. Ну, те, кто был на улице. Рация молчит. Огонёк, как всегда, не удосужился пожелать мне удачи. А я, как всегда, делаю вид, что мне плевать. Я забираюсь на крышу через люк, благо на последнем этаже живу, и осматриваюсь. Дом, который мне нужен, напротив. Дистанция небольшая, но достаточно неприятная: между нами узкий проулок, а нужное здание на этаж ниже моего. Значит, придётся прыгать. Обратно кину верёвку, вскарабкаюсь, хорошо хоть за три года наловчился. Подхожу к краю крыши, пару секунд оцениваю расстояние. Прыгну — точно долечу, но вот насколько мягким будет приземление? Ладно, бывало и хуже. Отталкиваюсь, воздух на мгновение становится вязким, а потом ноги врезаются в гравий крыши. Я перекатываюсь вперёд, смягчая удар, и замираю. Тишина. Не привлёк внимания — уже победа. Поднимаюсь, вытираю ладони о штаны и направляюсь к выходу на чердак. Внутри пахнет старой пылью, краской и чем-то неприятным, тухлым. Я осторожно спускаюсь по лестнице, шагая через мусор и избегая подозрительных пятен на бетоне. Пятый этаж. Квартира должна быть где-то здесь. Я проверяю двери, одну за другой. Некоторые открыты, другие заколочены. Нужная закрыта. Шатаюсь под ней, как бесхозная собака. А вот соседняя квартира нараспашку. Ладно, придется по балконам лезть, как в старой итальянской комедии. Пробираюсь в открытую квартиру. Здесь давно никого нет: запах сырости, слой пыли на полу, мебель, покрытая простынями, как будто владельцы уехали в отпуск и забыли вернуться. Шарюсь по ящикам в кухне и в хозяйской спальне — ничего, как будто все собака вылизала. Видимо, когда припасы кончились, они решили просто поменять место жительства. Зря, проще оставаться в своей крепости. В домах, где остались подъездные двери, было либо очень безопасно, либо очень не: дом превращался в герметично закупоренную банку. А уж кто там будет, здоровые или заражённые, определял случай. Прохожу к балкону. Стекло выбито, осколки осыпались на пол. Хорошо, меньше шума. Высовываюсь. Балкон соседней квартиры в полуметре, не застеклённый, но как там открыть пока не знаю. Перелезть — плёвое дело, но с моим везением, конечно, именно сегодня кто-то решит уронить меня вниз. Опираюсь на поручень, перебрасываю ногу. Металл холодный, слегка скользкий. Замерев на мгновение, перемещаю вес тела вперёд и мягко приземляюсь на другой стороне. Тишина. Отлично. Дальше — хуже. Стою перед закрытой балконной дверью, как дурак, и пытаюсь придумать, как ее открыть. В квартире никого, договариваться не с кем. Девчонка явно не промах, раз три года в одиночку продержалась, а потом ещё и за подругой пошла. Достаю нож и аккуратно провожу лезвием по щели между дверью и стеной. Главное наткнуться на зубчики, которые приводят её в разное положение. С силой давлю на нож — только бы не сломать — и дверь щелкает, падая на меня. Я рефлекторно пригибаюсь, но она всего лишь открылась на проветривание. Выдыхаю. Следующая щеколда внутри, несложно. Секунда — и дверь поддаётся. В квартире запах пыли и чего-то затхлого. Пахнет жильём, но не так давно брошенным. Осматриваю комнату. Бардак не от паники, а от жизни: на столе пустая кружка, в углу валяется кофта, на кухне сушилка с посудой. Будто хозяин и не выходил. Но меня интересует другое. Продукты. Подхожу к кухонным шкафчикам, начинаю проверять. Консервы, крупы, какие-то банки без этикеток. О, да. Сегодняшний день уже не такой бесполезный. Почти улыбаюсь, но тут же замираю. В соседней комнате какой-то звук. Не ветер. Замерев, прислушиваюсь. Рука сама перехватывает нож поудобнее. Я пришёл на разведку за едой, а не за проблемами, но, похоже, проблемы нашли меня первыми. Осторожно выглядываю в коридор. Если это зомби, то нужно двигаться медленно, чтобы он не услышал. За три года эти живчики подгнили, утратили всякое чувство самосохранения и стали бешеными, но тупыми берсерками. Мрачно ухмыляюсь, вспоминая, как в первые месяцы было тяжело отличить зараженных от живых, и только когда начало гнить лицо стало полегче стрелять. Чем ближе к выходу из квартиры подхожу, тем отчётливее слышна речь. Это определенно не зомби, различимы слова, но нож из рук не выпускаю. В такие времена здоровые могут быть похуже заражённых. Это что, стихи? Явно различаю есенинский запашок, кажется, «Черный человек». Как мне он в школе надоел. Да, какой-то псих, поселившийся в квартире девчонки, сидит в спальне и шепотом читает стихи. Подумать только. Голос замолкает. Я прилипаю к стене у дверного проема. Мне виден только кусочек обоев и прикроватная тумбочка. Тянусь к пистолету. Сейчас нужно сделать рывок, направить его на этого поэта и… поговорить, наверное. Возьму на понт. Ладно, по ходу дела разберусь. Но прежде, чем я успеваю сделать движение, из дверного проема скользит тень и у моего горла оказывается нож. Всё это происходит так быстро, что я даже не успеваю вдохнуть. Пока я следил за поэтом, поэт следил за мной. Тень передо мной обретает очертания: этот поэт оказывается ростом примерно с меня, может чуть выше, темноволосый, с худым, но жилистым телом, и такой бледный, что смерть обзавидуется и пойдет купаться в свинцовой пудре. Глаза настороженные, движения чёткие. Он держит нож с той лёгкостью, которая выдаёт привычку к оружию. Или за эти три года было много свободного времени. — Эй-эй, я свой, — медленно поднимаю руки, но не слишком высоко, чтобы не выглядеть полным идиотом. Поэт чуть щурится, не двигаясь. — «Свой» понятие размытое, — говорит он тихо. — То, что вы не заражены, не делает вас «своим». Почему вы влезли в мою квартиру без предупреждения? — Как я должен был понять, что это ваша квартира? — Я осторожно, без резких движений, наклоняю голову к балкону. — И вообще, вы сами свою безопасность на балконную дверь оставили. Он коротко усмехается, но не убирает нож. — Ну уж извините, думал, шестого этажа должно быть достаточно, чтобы никто не добрался, — в голосе насмешка, но напряжение не исчезает. — И до вас всё так и было. Я моргаю. — Шестого?.. — Холодок пробегает по спине. — А мне на пятый нужно было… — К Томе? — Мужчина поднимает бровь, потом качает головой. — Бесполезно. Я щурюсь, чувствуя, как в животе зарождается раздражение. — Вы что, забрали её еду?! — Молодой человек, — отвечает он спокойно, даже слишком спокойно. — Вы собирались сделать то же самое. Меня передёргивает. Ну спасибо, будто я от этого чувствую себя лучше. — Мы с вами одного возраста, — огрызаюсь я, если честно, не найдя до чего докопаться. — Почему «молодой человек»?! Вам нравится унижать своего собеседника? Вас мама в детстве не долюбила? Всё, что я слышу в ответ — короткая пауза. Потом он спокойно говорит: — Я сирота. Я сжимаю зубы. Это какой-то ебаный сюр, честное слово. Как я умудрился в это попасть? — Извините, — бурчу. Он пожимает плечами. Мы молчим несколько секунд. — Этот разговор явно свернул куда-то не туда, — добавляю я, чувствуя, что нож у горла ослабляет давление. Поэт наконец отступает, но не убирает нож далеко. Я делаю осторожный шаг назад, глубоко вздыхая. — Ладно, давайте что-ли нормально познакомимся, — я неловко прячу взгляд, когда он скользит по мне своими радиоактивно-зелеными глазами. — Я не очень уважаю культуру имён в данных обстоятельствах, — холодным тоном произносит он. Пожимаю плечами. Мне не привыкать. Он еще, наверняка, и гаптофоб галимый. — Понимаю, — я пытаюсь располагающе улыбнуться. — Меня зовут Кризалис, можно Криз. Он довольно кивает, будто я словился с правилами его сложной настолки с первого раза, что иным не удавалось. — Поэт. Руку пожимать не буду, извините. О, как я попал. — Понимаю, — глупо повторяю снова. Мы стоим друг напротив друга, всё ещё настороженные, но уже без откровенной враждебности. — Ну, Криз, — говорит он, скрестив руки. — Вы ведь знали, что Тома ушла? Я выдыхаю. — Конечно знал. Поэт вскидывает брови, явно заинтригованный. — Это я забрал её еду. — Быстро вы, однако, — раздражённо отвечаю я. Ну вот. Получается, зря выходил. — Смысла оставлять их гнить в пустой квартире не было. Она была моей соседкой, мы обменивались припасами. Я имею на них полное право. Поэт изучает меня долгим, цепким взглядом, будто проверяя, вписывается ли это в мою систему ценностей. — Хладнокровно, — заключаю я. — Рационально, — поправляет он. — И вы, напомню, за тем же самым пришли. Мы стоим в коридоре, воздух здесь холодный, цепляющийся за плечи, и я не могу отделаться от ощущения, что в этом месте скрыто нечто большее, чем просто пустые стены и мертвые взгляды. Поэт смотрит на меня. Пару секунд мы просто молчим, каждый в своих мыслях. Потом он качает головой, словно приняв какое-то решение. — Раз уж вы ввалились в мою квартиру, — его голос звучит ровно, без лишних эмоций, но я чувствую, что за его словами скрывается что-то важное, — могу я попросить вас о помощи? Я с интересом щурюсь. Нет, это какой-то бред, который снится Огоньку с ОРВИ и температурой сорок. — Какие у вас отношения с книгами? — его вопрос меня немного сбивает с толку. — С книгами? — повторяю я, не сразу понимая, куда он клонит. Поэт не отвечает, просто продолжает раглядывать меня, проверяя мою реакцию. Он делает шаг в комнату. Я неловко следую за ним. В спальне задернуты тяжёлые блек-аут шторы. Они стягивают к себе все внимание, как черные дыры. Мягко горит светильник на тумбочке. Стен не видно. А все, что не шторы — книжные шкафы. — Я… очень ценю их. Но в этих условиях, как понимаете, новое ничего почитать не возьмёшь, — произносит он с сожалением, когда я становлюсь возле него, во все глаза пялясь на эту коллекцию. — Все, что здесь есть, уже прочитано. Мне нужные новые. Я не могу не заметить, как в его словах скользит что-то другое, что-то, как куница, ложится ему на плечи и царапает сердце, как будто на самом деле он хочет вернуться к чему-то, что было для него важным. И вот это желание чего-то большего, чем просто выживание, наполняет комнату тихим шелестом книжных страниц, в котором он, и я за компанию, растворяется с нескрываемой тоской и удовольствием. — Я вам книги найду, — отвечаю, — но что вы мне за это дадите? Он хмыкает, но я замечаю в его взгляде лёгкое напряжение, как будто он не привык к таким прямым вопросам, как будто никто до этого не общался с ним без словесных выебов, хитрости и трёхслойных манипуляций. — Я не могу предложить вам ничего, что могло бы быть ценным в этом мире, — отвечает Поэт с какой-то тяжёлой усталостью. — Но если вы хотите, можете считать это долгом. Если что-то потребуется, я буду обязан. Я слегка улыбаюсь. Он на самом деле пытается быть лучше, чем диктует ему ситуация. Я бы на его месте застрелил бы себя, как только увидел в своей квартире. — Ладно, — соглашаюсь, пожимая плечами. — Принесу вам книги. Он царапает мне на бумажке список нужных. Какая-то ботанская муть, но я не спорю. Узнаю только пару фамилий авторов, и то, только потому, что встречался какое-то время с особо болтливым литературоведом. — Ладно, — повторяю я, пробежав по списку книг. — Тогда я рискую жизнью, тащу вам восемь книг, отбиваясь от зомби и других смертельных опасностей, а за это вы… мне должник. Поэт морщится. — В ваших устах это звучит пренебрежительно, — с подозрением тянет он. Я хмыкаю. — Не-е-е-ет, что вы. Поэт поднимает бровь. — Что ж в таком случае договорились, — фыркает он. Я вздыхаю. — Договорились. Может, с этим Поэтом не все так плохо, и он не просто каменная леди ледяная маска? Может он хороший человек, где-то в глубине души. Ну и ладно, симпатичный.

***

Да бля, пошел этот Поэт нахуй. Когда я влетаю плечом в окно первого этажа, прижимая порезанное запястье к груди, а ногой чисто рефлекторно снося лицо какому-то больно резвому зомбарю лицо, я думаю о том, что не настолько он симпатичный, чтобы я вот этим он занимался. Остальная охапка зомби, тянущихся ко мне, как фанатки к любимому реперу, лезть за мной то ли ссут, то ли колени сгнили: я лениво бросаю в них кирпичами от треснувшей стены. Двум попадаю прямо в голову, они лопаются с влажным звуком, а с остальными приходится пободаться. На шестой этаж я поднимаюсь, сжимая зубы так, что они, кажется, хрустят и рассыпаются в прах. Тяжёлые книги в рюкзаке больно бьют по спине, когда я злобно продавливаю кроссовками ступеньки. Стучу три раза, потом два. Поэт открывает тут же. Я ему сейчас морду набью, честное слово. — Принесли? Кидаю книги прямо ему в руки. Он расплывается в мягкой, едва заметной улыбке. Она касается его губ, как акварельная кисточка, совсем невесомо. Радиоактивные зелёные глаза радостно тлеют в полутьме. Костяшки пальцев, которые только что стягивало напряжение, остывают. Я растерянно хлопаю глазами. Ещё никогда я не видел, чтобы кто-то так быстро и незаметно менялся. Как будто стянули паутину со старой картины. — Спасибо, — тихо говорит он, не отрывая взгляд от книг. Ладно. Ладно, Поэт, в этом раунде твоя морда выиграла у твоей наглости. Я выдыхаю. — Есть за что, — всё-таки в моем голосе прорывается раздражение. Он едва находит силы, чтобы оторваться от разглядывания книг. — Вы в порядке? — он настороженно оглядывает меня, как будто в глазах у него установлен рентген. С его цветом глаз это было бы не удивительно. Отмахиваюсь здоровой рукой, но Поэт и это замечает: кладет книги на столик для ключей и тащит меня внутрь, прикрывая дверь. Осторожно тянет меня за больную руку, осматривая предплечье, по которому тянется след засохшей крови. — Нож? — коротко спрашивает он. — Арматура, — так же коротко отвечаю я. Поэт кивает и ведет меня в ванну. Там окна нет и поэтому темно, как в космической жопе, но Поэт все равно уверенно извлекает из глубин шкафчика какие-то флаконы и ватные диски. Потом, так же молча, тянет на кухню. Я хмыкаю. Света там стало значительно меньше: холодильник теперь подпирает балконную дверь. Он стирает кровь влажным ватным диском и только хмурится, когда замечает, как бордовые корочки царапают кожу. Пальцы его движутся размеренно и четко, будто он в свободное время развлекается медбратсвом в центре для выживших. Поэт, умеет держать нож, не боится крови. Какая тринадцатилетняя фанатка «Сверхъестественного» тебя выдумала, дорогой? — Чувствуете себя нормально? — его голос, почти не слышный, хватает меня за ноги и бросает в реальность, отрывая от мыслей, в которые я кутаюсь, как в твидовый плед. Я смотрю на него и киваю, не пытаясь замаскировать своё усталое лицо. Да, в целом, вряд ли сейчас хоть кто-то действительно в порядке. Поэт берёт следующую баночку и ещё раз протирает рану. Не больно, но я чувствую, как антисептик — а пахнет как он, — стягивает кожу, как будто и правда хочет вытянуть остатки всего, что осталось от этого мира. Я смущенно рассматриваю сосредоточенное посеревшее лицо Поэта и мне становится неловко от его внимания. Я чувствую его пальцы, тёплые, уверенные, на своём запястье, и как будто я снова становлюсь частью этого мира, как будто пару минут назад я почти растворился в пыльном диком воздухе, который уже три года не вдыхает человек. Поэт всё ещё молчит, но в его глазах появляется какая-то непонятная, скрытая тень. Усталость? Жалость? Или всё же что-то большее? Я не знаю, и, честно говоря, не хочу знать. Напоследок он скупо присыпает рану порошковым антибиотиком, и туго перетягивает запястье бинтом. — Теперь вы в порядке, — тихо говорит он. Я киваю, но в груди у меня трещит пустота. То ли это его молчание, то ли его внимание. Я не знаю, но что-то в этой ситуации сильно пугает меня. И одновременно — успокаивает. Как мышь, завороженная змеиными глазами, полностью осознающая свою участь, но все равно выползающая на солнце. Поэт встает, и я замечаю, что он немного расслабляется, отходя от меня, словно сбрасывает с рук отвращение. Хотя в его движениях нет того напряжения, которое было раньше. Всё ещё настороженность, но в этом есть что-то более личное. Во время чумы намного острее чувствуется необходимость в живом человеке. — Спасибо, — произношу я, не смотря в его глаза. — Вы не должны меня благодарить. Технически, это я виноват, — отвечает он тихо. Он достает из шкафчика несколько пачек «ролтона» и кладет их передо мной на стол. Я наблюдаю за ним. В этих моментах, когда всё вроде бы кончено, когда мир вокруг рушится, люди начинают становиться более открытыми, в том смысле, что им нечего больше скрывать от других. Они не прячут боль, не пытаются казаться сильными, когда внутри всё рушится, потому что это бесполезно, потому что это переживают все на свете, и любой, кому ты расскажешь об этом — поймет тебя в той или иной степени. Его молчание, его молчание обо всём, заставляет меня чувствовать себя так, будто я тоже должен молчать. Он не стал человечным, наоборот, кажется, забился в дальний угол своей клетки ещё сильнее. И мне, почему-то, хочется не закрыться точно так же, а попытаться выковырять его, как жемчужину из зубов ракушки. — Возмещаю ущерб, — говорит он. То ли сам себя успокаивает, то ли понимает, что жизнь не бывает справедливой. Я беру пачки, и, наверное, на секунду на моём лице отражается благодарность, но я не говорю ни слова. Осторожно укладываю в похудевший без книг рюкзак. — Спасибо, — ещё раз благодарю я. Поэт передёргивает плечами. — Итак. Что вы хотите взамен? — деловым тоном начинает он. Выглядит, почему-то, как один из тех, кого отправляли на съедение минотавру. Жертвующий собой для общего блага. — Будь мы в нормальных обстоятельствах, — я хмыкаю от злой иронии, — я бы потребовал вас на кофе. — В смысле «на кофе»? — удивлённо переспрашивает Поэт. — Ну, я не в смысле, что… — я запинаюсь о собственный язык. Все время забываю, что мы в России. Даже постапокалиптической, даже разрушенной, даже мертвой, но все равно в России. — Не в смысле «свидание» вы не подумайте. Улыбка на губах Поэта лишь на секунду становится хитрой, а потом снова вежливой. — Не подумаю, — он пожимает плечами. Я вздыхаю, закрывая глаза. Как тяжело, оказывается, общаться с людьми.

***

Всего в Питере осталось около пятидесяти выживших: смертность в первые недели была зашкаливающий, выжили только задроты по жанру «апокалипсис» и интроверты. Мы по рации общались со всеми общинами в разных районах города. Пару недель назад большинство из них ушло в сторону Москвы, как только стало тепло настолько, чтобы не замёрзнуть насмерть ночью, но не настолько, чтобы зомби сильно ожили. Все понимали, что до лета с тем количеством доступных припасов, что у нас есть, мы не доживём, а из новых вылазок редко когда возвращались с менее чем двумя трупами. Чем больше людей, тем больше еды, так что общины — палка о двух концах. Я вот предпочитал в дуэте или, когда Огонек заболел (было ощущение, что просто за мой счёт решил пожить), в одиночку. В итоге нас осталось десять. Тринадцать, как оказалось. Поэт, Тома и ее мертвая подружка. Ну как мертвая: через пару дней Тома вышла на связь, что все хорошо, она придумала, как достать ее с завода, и теперь они спрячутся где-нибудь, чтобы дождаться лета и уйти. Огонек уже неделю валяется с осложнениями, жалуясь, что, видимо, мы объебались и надо было пить антибиотики. Я теперь в аптеку и к Поэту хожу, как на прогулку с собакой. Если бы у меня была собака. Поэт меня кормит своими припасами, которые неизвестно откуда у него появляются (на все расспросы он загадочно отвечает «нужно иметь связи» или «общайся с людьми») и все ещё требует от меня точной технической задачи по выполнению долга, а то я его весь съем. Я смущённо отвожу глаза каждый раз: после той нелепой фразы про свидание, я только отшучиваюсь, зарывая себя все глубже, и стараюсь лишний раз рот не открывать. Но Поэт почему-то вынуждает. Разговаривает меня. Пытается вывести на смолток. Я чем угодно готов поклясться, что ещё три года назад он открестился бы от меня, как от чумы, а сейчас почему-то даже проявляет инициативу. Иногда я допоздна сижу у него на кухне, а он читает мне стихи. Обычно в свободные дни, когда не был занят вылазками, помощью остальным выжившим и укреплением дома, я пересматривал старые фильмы или перечитывал такие же старые книги. Сейчас хоть какое-то разнообразие. — Итак, — вздыхает Поэт, закрывая пухлый, но маленький, размером с ладонь, сборник стихов, — традиционный вопрос нашего вечера: что я тебе должен? Я театрально прикладываю палец к губам. — Хм, дай-ка подумать… — закусываю нижнюю губу. — Что насчёт… свидания? — Ты знаешь, Криз, я уже чисто из желания посмотреть, сколько ты так можешь, продолжу отказывать, — мотает головой Поэт, пряча улыбку. На город радиоактивной пылью оседает ночь. Мы сидим при свечи — они у нас отлетают как обоймы, даже несмотря на все предпринятые Поэтом противомеры. В прошлую вылазку я бегал исключительно за воском. Сентябрьские ночи студят кости. Я грею пальцы у огонька, а Поэт кутается в отсыревшее одеяло. — Ладно, — он вздыхает. — Ты в сторону библиотеки не собираешься? — Мистер, у вас никакущая кредитная история, а вы умоляете дать вам ипотеку, — я поднимаю брови и фыркаю. Поэт, прости Господи, кокетливо закатывает глаза. — Не упоминай ипотеку всуе. Киваю. — Аминь, — но не крещусь. То ли из-за религиозных побуждений, то ли просто забыл как. Сам не знаю. — Ладно, а если серьезно, я правда не знаю, как забрать твой долг. Отдашь натурой что ли. Поэт как-то странно на меня смотрит. Кажется, я опять хуйню сказал. Ну ладно, Поэту не привыкать. — Ну, можем вместе сходить на следующую вылазку, — пожимает плечами Поэт. Я нехорошо улыбаюсь. — Это свидание? Поэт отводит глаза. — Нет, это совместная вылазка, — он прячет улыбку. Я обиженно цокаю. Как тяжело с гетеросексуальными мужиками. — Ладно, тогда сгоняем вместе в библиотеку. Это, конечно же, не свидание.

***

Итак, топ три неожиданных открытия этого дня: 1) Поэта зовут Женя. И ему очень подходит. 2) Женя мастерски управляется с ножом 3) Кусок металла следовало убрать ещё в прошлый раз. Женя налетел на него ногой, когда мы убегали от толпы зомбарей, набившихся за время моего отсутствия в фойе, как кильки в банку. Поначалу мы осторожно обошли их вдоль стенки, благо что глаза у них сгнивали первыми и ориентировались они только на слух. Легче легкого, казалось бы. Обойти стойку администрации, подняться на второй этаж, выходящий протяжной антресолью, кинуть к выходу пару бутылок, которые они заранее подобрали, и вытянуть их всех на улицу, как в «Last of us». А хрен там. Я внизу остался, у двери, Женя наверх пошел. Он по команде кинул, но прямо на порог попал. Я уже подумал, все, пиздец, приплыли. Стянул с рюкзака вторую — последнюю — бутылку и как швырну ее на улицу, а с моей точки это заколебешься как неудобно было. Она разбилась о лестницу. Эти на меня во все свои сгнившие глаза смотрят, улыбаются черными зубами, воняют, как скотины — уф! — жесть да и только. Я думаю, что ж вы, бляди, на улицу-то не идете. А они то ли просекли, что мы их в ловушку заманить пытались, то ли движение мое заметили (я же прямо из их толпы кидал), в общем, ломанулись за мной. Я взлетел по лестнице, в глазах темно, в ушах гудит, Женя мне что-то орет. На каком-то из пролетов подхватил меня под руки и как потащил. Я даже не ожидал, что в этом утонченном питерском интеллектуале столько сил наскребется. В третьем читальном зале всегда безопасно, там двери тяжеленные, и я точно закрыл их в прошлый раз, ну мы туда и ломанулись. Женя ещё на ходу умудрялся ворчать, что первые три я за каким-то хером закрыть забыл, а я не нашелся, что ответить. Мы закрылись во втором зале, свалили полупустой шкаф. Продержится не долго, но нам долго и не надо: обратно же как-то нужно возвращаться. Во втором зале половина потолка обрушилась внутрь, и дневной свет лился сквозь прореху, отбрасывая искорёженные тени на сломанные ряды столов. Под ногами скрипели осколки стекла, перемешанные с мокрой бумагой: некогда аккуратные стопки книг теперь лежали расползшимися, как вымокшие цветы из гербария, утратившие свою былую строгость. Воздух густел от запаха сырости, старых чернил и едва уловимой горечи. А на границе света и тьмы стояли стеллажи — суровые, упрямо держащие свой последний рубеж, даже когда над их головами зияла пустота. Не мой фаворит, но здесь я порой любил просиживать штаны, даже несмотря на царившую влажность. Но сейчас шанса не представлялось: зомби ломанулись в двери и мы метнулись к следующему залу, хватая друг друга за локти, чтобы не потеряться. И тут Женя вскрикнул. Клянусь, я думал, умру от инфаркта там же на месте. Достаточно глупая смерть в зомби апокалипсисе. Я разворачиваюсь к нему, а голове у меня пусто-пусто, и темно, как в глубине старой могилы зимой. А этот придурок, стоит, матерится, зажимая кровоточащее бедро. Лист железа с подсохшей кровью ещё раз покрылся пленкой красного мерзкого цвета. Впервые слышал, как он матерится. Крайне элегантное зрелище. Ну я его схватил, потащил к двери, а этот с предсмертной интонацией такой: — Вот так и умру, не узнав твоего имени. — Ты же против культуры имён? — хмыкаю. — Я Володя. — Женя, — он пожимает мне руку, оставляя кровавый след на ладони. — Ты исключение из правил. Мне так приятно стало почему-то. Ну это понятно почему: все любят себя особенными чувствовать. Но мне почему-то по-другому приятно стало. Что я для него исключение. Ну вот мы и сидим в третьем читальном. Сидим привалившись к стеллажу с книгами, и пытаемся отвести дыхание. В груди колет, как будто лёгкие лопнули, как шарик, и теперь сдуваются с мерзким свистом каждый раз, когда пытаешься вдохнуть. Читальный зал библиотеки встретил нас тишиной, такой плотной и осязаемой, что она, казалось, заполняла собой всё пространство, вытеснив воздух. В тяжёлом полумраке комната размывается до границ призраков: ряды столов, покрытых слоем пыли, выстраиваются в строгом порядке, словно забытые письменные караулы. На них по-прежнему лежат книги — раскрытые, с заложенными страницами, с брошенными на полпути пометками на полях. Огромные витражные окна под потолком целы, но совсем выцвели, покрылись грязью и разводами, сквозь них едва пробивается свет. Где-то в дальнем углу виднеется след копоти — похоже, кто-то пытался жечь бумагу в попытке согреться. Воздух застоявшийся, пахнет плесенью и чем-то кислым, еле уловимым, может, пылью, может, временем. В этом зале не было следов борьбы, крови или разрушений — только медленно угасающие остатки прошлого, оставленные наедине с забвением. Я вздыхаю, прикрывая глаза. В этом месте всегда кажется, что всё хорошо. Что просто наступила ночь, а завтра с утра библиотека снова откроется и в читальные залы ринутся задроты и скучающие туристы. Из мыслей меня вытаскивает тихий мат сбоку. Женя деловито стягивает брюки (я смущённо отвожу глаза). Щедро льет питьевую воду на ногу, осторожно оттирая кожу. В целом, у него там ничего критического: рана не смертельно глубокая, но очень длинная, крови не так много, как при разрыве артерии. — Нужно зашивать, — констатирует он и лезет в аптечку. Достает обычную леску и швейные иголки. Меня бросает в дрожь. — Поможешь? У меня руки трясутся. У меня тоже, но отказать я ему не могу. Я в ужасе смотрю на тонкую стальную иглу, зажатую в пальцах Жени. Леска уже нарезана, скручена в небольшое колечко. На вид — обычная рыболовная нить, плотная, прозрачная, почти невидимая в свете слабой лампы. — Ты уверен? — Я сглатываю, оглядывая его затравленный, но решительный взгляд. Женя коротко кивает. — Да. Иначе разойдётся. — Он делает паузу, оценивая выражение моего лица. — Если хочешь, могу сам… — Нет, — быстро перебиваю я. — Я сделаю. Я понятия не имею, откуда во мне эта уверенность. Внутри всё сжимается от ужаса. Я видел, как люди умирали, видел, как их рвали на части заражённые, да чего греха таить и сам стрелял в настоящих живых человеков из плоти и крови, но никогда ещё самолично не вонзал иглу в живое мясо. Это другое. Намного хуже. Женя устраивается на полу, вытягивая раненую ногу так, чтобы мне было удобнее работать. Я снова сглатываю, вытираю ладони о джинсы. Его бледные ноги покрывает сетка хаотичных шрамов, некоторое уже лупоглазят широкими рубцами, а некоторые совсем свежие, если я приложу пальцы к красным полосам и точкам, то почувствую, как в них пульсирует кровь. Наследие нашего образа жизни. Леска уже вдета — она кажется почти невидимой, скользкой и холодной. Это странное ощущение: будто держишь не инструмент, а что-то живое, но не настоящее. Как древняя подводная рыба, соизволившая даться тебе в руки на пару секунд, а через мгновение она уже исчезнет в темноте глубины. — Ты точно уверен? — переспрашиваю я, хотя понимаю, что отказаться уже не смогу. Женя выдыхает через нос, чуть склонив голову набок, как будто устал объяснять очевидное. — Уверен. И чем быстрее ты начнёшь, тем быстрее мы с этим закончим. Голос его ровный, но я замечаю, как он сжимает край своей куртки, словно боится, что его вырвет из реальности одной вспышкой боли. Я в последний раз вытираю потные ладони о джинсы. — Ладно, — хрипло говорю я, устраиваясь поудобнее. — Ладно. Я глубоко вдыхаю. — Ты готов? — Нет. Я поднимаю на него взгляд. Он не улыбается, но во всём его лице — напряжённая, колючая ирония. Я коротко хмыкаю. — Ну, значит, тем более надо начинать. Я дотрагиваюсь до его кожи. Она горячая, слишком горячая. Либо от волнения, либо уже начинается воспаление. Осторожно прикасаюсь к его бедру, стараясь не смотреть в глубь раны, но всё равно вижу: края кожи разошлись, обнажая красную плоть, тонкие нити мышц. Вокруг всё уже подсохло, но если заденешь — кровь проступает заново. Женя молчит, но я слышу, как дрожит его дыхание — он старается держать себя в руках. Я втыкаю иглу. Женя резко втягивает воздух, но больше ничего не говорит. Я быстро протягиваю леску, рука подрагивает. Игла выходит с другой стороны, кожа слегка натягивается, но пока не соединяется. Она проходит сквозь кожу, раздвигает её, чуть тянет. Меня от этого вот-вот вывернет. Я хмурюсь, но продолжаю. Второй прокол — игла входит легче, но я чувствую, как дергается нога Жени. Я двигаюсь дальше, пронизывая кожу. Это противоестественно. Я не врач, не хирург — я просто дурачок, который слишком часто влипает в неприятности. Женя всё ещё держится, хотя я замечаю, как тяжелеет его дыхание, как быстро поднимается и опускается грудь. Его лицо бледнеет, губы сжаты в тонкую линию. — Всё нормально? — спрашиваю, не поднимая глаз. Он тяжело вздыхает с длинной паузой. — Продолжай. Я снова протягиваю леску. Нить соединяет два края, но пока ещё недостаточно. Я осторожно тяну, скрипит кожа. — Поговори со мной, — внезапно выдыхает он сквозь стиснутые зубы. Я поднимаю на него взгляд. — Что? — Говори. О чём угодно. Отвлеки меня. Я поспешно перебираю в голове темы, но от ужаса все мысли спутались. Говорить о зомби — глупо. О еде — жестоко. О прошлом — слишком опасно. О чем, как не о политике, религии и деньгах, тогда? — Эм… помнишь, ты говорил, что не уважаешь культуру имён? Женя слабо ухмыляется, но даже в этом выражении лица читается боль. — Ну. — Почему? Я аккуратно затягиваю очередной стежок, вытягиваю леску. Осталось ещё немного. — Потому что имена теперь ничего не значат. Ты можешь носить любое, но это не изменит сути. — Его голос звучит приглушённо, словно он говорит сквозь плотную вату. — Когда-то я был Женей. Теперь — Поэт. Это просто слово. — Но ведь ты выбрал его сам? Женя щурится. — Да. — Значит, оно что-то значит. Он не отвечает. Женя молчит, пока я аккуратно затягиваю леску, соединяя кожу. Вижу, как он хмурится, как сжимается челюсть, но терпит. — Ты писал стихи? — спрашиваю, стараясь отвлечь его. Он коротко кивает, глядя куда-то вглубь комнаты. — Иногда. — О чём? Женя на секунду прикрывает глаза. Устало, раздражённо. — О всяком. О городе. О людях. О том, что мне казалось важным. Я хмыкаю. — А теперь тебе кажется важным что-то другое? Он усмехается, но без особой радости. — Теперь мне кажется важным дожить до следующего утра. Я понимающе киваю, продевая иглу в кожу. — Поэтому ты и не хочешь, чтобы тебя называли по имени? Женя щурится, словно я задал странный вопрос. — Имена — это слишком личное. Личное здесь быстро становится слабостью. — Думаешь, имя — это слабость? Он морщится, но отвечает не сразу. — Имя — это история, а историю могут использовать против тебя. Я улыбаюсь уголком губ. Ну и бред. Хотя мне ли лицемерно рассуждать об этом? — Звучит так, будто ты не хочешь, чтобы тебя кто-то знал по-настоящему. Женя усмехается, но не отрицает. — А ты, значит, хочешь? Я замолкаю. Руки продолжают работать — один стежок, второй, третий. Я никогда не считал своё имя чем-то особенным. Кризалис — это просто звучное слово, которое я придумал себе сам, потому что настоящее имя казалось мне слишком обычным. То, что зарождалась как шутка об ОМОНе и позывных, внезапно стало моей реальностью. — Не знаю, — честно признаюсь. — Но если уж мы рискуем жизнью ради друг друга, было бы неплохо хотя бы называться кем-то, а не чем-то. Женя закатывает глаза. Никогда ведь не покажет, что мои слова задели его, но я его за это время успел выучить. Тихонько улыбаюсь. Я делаю последний стежок и аккуратно завязываю узел. Леска натягивается, соединяя края раны. Всё. Закончили. Женя выдыхает и откидывается назад, прикрывая глаза. Лоб покрыт испариной, дыхание неровное. Но он жив, что с моим уровнем удачи нельзя не считать победой. Я потираю затёкшие пальцы, с тоской смотрю на его ногу. — Ладно, — говорю я, откидываясь спиной на стеллаж. Книги больно врезаются в лопатки. — Теперь ты мне официально должен. Ещё раз. Женя открывает глаза, чуть хмурится. — Что ты имеешь в виду? Я усмехаюсь, хотя внутри всё ещё дрожу. — Времена тяжёлые, медицина у нас дорогая нынче. Теперь ты обязан выполнить одно моё желание. Женя закатывает глаза. — Опять твои сделки? — Ага. Он криво улыбается. — Ну и что ты хочешь? Я молча смотрю на него. Честно говоря, до этого момента я не думал, что потребую взамен. С едой и припасами сейчас более-менее всё в порядке. Но есть кое-что другое… — Ты должен мне второе свидание. Женя моргает. Потом снова. — Что? Я ухмыляюсь. — Ты меня слышал. Он смотрит на меня так, словно я только что предложил ему станцевать голым на центральной площади разрушенного города, взяв в качестве партнёра по танцам самого разложившегося зомби. — Ты в своём уме? — Абсолютно. — Зачем мне это? Я пожимаю плечами. — Не знаю. Может, тебе пора вспомнить, что ты ещё человек? Женя хмурится. — Ты что, пытаешься меня уломать «правилом трёх свиданий»? Меня так в открытую ещё никогда не кадрили. Я пожимаю плечами, широко улыбаясь. — Все бывает в первый раз. Женя устало прикрывает глаза и мотает головой. — Ты феерический… — Он со вздохом прерывает себя. — Дурачок. — Знаю. Но ты мне должен. Он тихо выдыхает. — Ладно. Я поднимаю брови. — Так просто? — Если это избавит меня от твоего нытья — почему нет? Я смеюсь. — Ну, всё. Теперь я буду следить, чтобы ты не соскочил. Женя устало прикрывает глаза. — Господи, во что я вляпался… Я улыбаюсь и хлопаю его по плечу. — В жизнь, мой хороший. В жизнь