Leave the demon to his demons

— Давай о-отведаем смерть… Снова… И снова… И снова…  Он уже давно потерял счет времени. Давно перестал считать дни, проведенные в этом кошмаре. Всё, что теперь имело значение, так это очередная смена, очередная дикая борьба за выживание, чтобы избежать сокрушительных челюстей и рвущих на части когтей чудовищ, жаждущих его крови. Но несмотря на все его старания он не мог их одолеть, а ночи… всегда заканчивались одинаково.  Боль была невыносимой. Намного хуже чем его смерть. Чернильно чёрные провода обвились вокруг Уильяма подобно змеям, прочно удерживая его пока он яростно корчился в агонии, пытался вырваться пока холодный металл медленно впивался в него, разрывал на части кусочек за кусочком. Он давно уже перестал кричать, давно потерял даже саму возможность делать это, а единственными звуками, что вырывались из него, было мерзкое бульканье и поверхностные вдохи в надежде ухватить хоть немного воздуха пока его рот наполнялся кровью, стекающей с его губ и смешивающейся с неконтролируемыми слезами от боли, унижения и отчаяния, медленно текущими по его впалым щекам блестящими ручейками.  Когда холодные когти обвились вокруг его бледной глотки, выдирая её настолько легко, будто она была сделана из бумаги, это стало для него едва ли не облегчением, пока темнота начала охватывать его во время убийства этим чудовищным аниматроником, исчезая в небытие. Но даже так он знал, что скоро вернется туда снова, в эту ужасающую пиццерию, и будет переживать очередную мучительную смерть.  Не то чтобы он этого не заслужил.  Надломанный всхлип сорвался с его губ против его воли и он сжался в комок в том месте, где он лежал, окруженный непроницаемой тьмой, спрятав голову за руками и плотно прижав колени к своей тяжело вздымающейся груди. Ему уже было безразлично, если кто-то увидит его в таком состоянии. Теперь уже всё равно. Теперь он был лишь жалкой оболочкой того, кем был раньше. Всё, что было ему так дорого, было успешно отнято у него за все эти дни (недели? месяцы? годы?), проведенные им в заточении среди этого непрекращающегося кошмара, а его гордость и самомнение стали первыми чертами, которых он лишился.  Не существовало никакой возможности найти компромисс с духом, что держал его в заложниках. Он выучил это очень болезненным уроком. Кэссиди не собиралась отпускать его. Никогда. Без разницы, насколько мастерски он владел убеждением, без разницы какими извинениями и лживыми обещаниями одаривал её, но на самом деле не было ничего, что он бы мог ей предложить ради помилования. Никакие слова утешения или сожаления не утолят её злость, а, наоборот, только усугубят её. Это уже не первый раз, когда он встретил кого-то, кем он не мог манипулировать (Генри и Майкл сразу же пришли ему на ум), однако это был первый раз, когда у него не было никакого преимущества, никакого спасения.  Его добротно загнали в угол. Поймали, не дав ни единого выхода.  — Поднимайся. — прорычал такой знакомый голос, и он сжался ещё плотнее, инстинктивно защищая свои самые уязвимые места в выученной реакции, когда тяжелые металлические шаги эхом раздались в пустом пространстве вокруг, сообщая о медленном приближении его мучителя. — Твоя новая смена скоро начнется.  Страх, липкий и неприятный, прошелся сквозь него на этих словах, и его глаза сами собой плотно закрылись, а дрожь пробила тело, когда совсем крошечный испуганный звук прорвался из глубин его горла несмотря на все его попытки подавить его. Грубая рука жестко сжалась на его плече с чудовищной силой, вырвав из него задушенный крик, сопровождающий хруст костей, разрезавший собой черноту пустоты вокруг, когда его резко заставили подняться на ноги, и Кэссиди было совершенно плевать, насколько много боли она причиняла этим своему убийце.  — Вставай. — прорычал её механический, монструозный голос, и его глаза раскрылись, встречаясь с белыми точками посреди черноты взгляда своего мучителя. — Твоё наказание только начинается.  — Генри, — выдавил он из себя, уставившись на этот золотую монструозную морду аниматроника перед собой, невероятно слабым и дрожащим голосом, больше не сочащимся уверенностью или высокомерием. — Майк… Новый всхлип вырвался у него из груди.  — Помогите… 

***

Когда он впервые обнаружил себя в этом тесном офисе пиццерии он был очень озадачен. Последнее, что Уильям помнил перед тем как очнуться здесь был треск огня и палящий жар языков пламени, что обжигали его открытый эндоскелет и кости, пока голос Генри шипел через громкоговорители, говоря им всем, что это конец их пути.  Как будто бедный запутавшийся мужчина в самом деле верил, что Афтон когда-либо сдастся настолько просто.  Он позволил себе насладиться моментом и посмеяться над наивностью своего бывшего партнера, после чего обернулся чтобы изучить своё новое окружение с неприкрытым интересом, сканируя своими серыми, лишенными всяких человеческих эмоций, холодными и бездушными глазами тесное пространство офиса, что напоминало собой множество похожих из его собственной серии пиццерий, переполненное коробками всякого мусора и старым вентилятором, взгроможденным на хлипкий стол, что издавал мерный шум во время создания приятного ветерка в и без того затхлой атмосфере.   Значит… Это должен был быть его персональный ад, не так ли? Генри упоминал что-то об этом в своём прощальном монологе, хотя не то чтобы Уильям особо слушал, что там этот старый дурак хотел ему сказать. В конце концов, он был слишком занят попытками найти выход из ловушки, в которую он сам же осознанно и зашел, перед тем как оказаться сожженным во второй раз в его жизни. В любом случае, какая скукотень. Представляя ад он ожидал встретить что-то более… захватывающее чем это.  — Всегда в поисках охоты, не так ли? — прошептал голос где-то из окружающей его темноты, и Афтон развернулся в своём кресле, сканируя взглядом тени, которые внезапно начали угрожающе сгущаться вокруг него, теперь начав казаться более зловещими.  — Кто здесь? — спросил он и сам же скривился от своего клишированного вопроса, но он был слишком на взводе чтобы не спросить, схватившись руками о деревянные края офисного стола с всё возрастающей злостью. — Покажись!  Голос рассмеялся, таким холодным и неприятным эхом, пославшим невольные мурашки вдоль его позвоночника. Уильям сжал зубы от раздражения.  — Ты меня не узнаёшь? А стоило бы. В конце концов, ты был тем, кто убил меня.  Уголки губ Афтона дёрнулись вверх в ироничной забаве.  — Боюсь, тебе прийдется быть поконкретнее. Я убил многих. И не побеспокоился тем, чтобы выучить все их имена.  Золотая рука вырвалась из окружающих теней до того как он успел увернуться от неё, обхватывая его горло с нечеловеческой скоростью и свирепостью, и Уильям подавился на полуслове, когда его внезапно вздернули в воздух, а кресло под ним упало на пыльный пол имитации пиццерии с оглушительным лязгом.  — Ты запомнишь меня. — прошипел голос, зловеще сверкая белыми глазами в удушающей темноте, пока мужчина пытался вдохнуть, отчаянно цепляясь за ледяные пальцы, что теперь безжалостно сдавливали его трахею. — Ты узнаешь моё имя!  Громкий хруст отразился эхом в маленькой комнатушке, и теперь уже безжизненное тело бывшего серийного убийцы рухнуло на плитку на полу, с неестественно вывернутой головой и застывшим выражением лица, в котором читалось едва заметное удивление.  Глаза золотого Фредди блеснули красным.  — Ты пожалеешь о том, что перешел мне дорогу… Я обещаю тебе. 

***

Элизабет всегда нравились куклы.  Уильям помнил, как приносил ей новенькую с работы раз в какое-то время, не зависимо от того был ли вообще для этого повод, а просто чтобы увидеть как улыбка расплывается у неё на лице, почувствовать как её тонкие руки обвиваются вокруг его талии в объятиях и услышать как она скажет «Я люблю тебя, папа!» своим по-детски милым и звонким голосом.  Сейчас же, уставившись на экран и пытаясь собрать достаточно фаз-жетонов чтобы купить игрушку и тем самым отвадить кошмарную версию собственной дочери, сознание Афтона волей неволей возвращало его в те дни несмотря на все его попытки засунуть горькие воспоминания куда подальше. Он не хотел помнить. Не хотел переживать снова то, как его драгоценная и любимая дочь снова и снова умирала, как эти образы стояли перед его измученным и раздробленным сознанием на бесконечном повторе.  Это всё твоя вина, что она умерла, ты же знаешь это…  Заткнись!  Сжав зубы в глухом рычании, Уильям засунул непрошенные воспоминания обратно в глубины своей памяти, где им и было место, вместо этого сосредотачиваясь на мигающем экране перед ним, всеми силами стараясь обратить всё своё внимание на выживание во время этой треклятой смены. Но зудящие воспоминания всё-таки остались.  Я думаю, ты забыл обо мне… Я думаю, ты забыл обо мне…  Нет, это не правда. Он никогда не забывал её. Как он вообще мог забыть её? Когда это была его вина, что она вообще умерла, его халатность, его высокомерная уверенность, что она никогда не пошла бы наперекор его приказам…! Нет, я сказал ей держаться подальше! Я не убивал её! Это не моя вина!  Но это не так…  Он был настолько поглощен своими бушующими мыслями, что совершенно забыл о всех тех аниматрониках, за которыми по идее должен был следить, и не успел заметить неуклюже громыхающую фигуру, медленно подкрадывающуюся к его двери.  — Черт…!  — Думаю, что-то плохое случилось.  Она стояла перед ним. Его дочь. Та, которую он так трагично потерял столько лет назад.  У него даже не хватило времени чтобы удивиться, как острые когти впились в его плечо в злобной жестокости, вырывая огромный кусок плоти, мышц и сухожилий прямо с костей, а с его губ сорвался задушенный крик, когда его с силой швырнули на пол, достаточно сильно чтобы выбить весь воздух из его груди, и его руки в отчаянии вцепились в рваную рану, безуспешно пытаясь остановить серьезное кровотечение. Металлическое чудовище, возвышавшееся над ним, издало ужасающий визг, и Афтон обнаружил как безнадежно ползет от неё в сторону, как чистейший страх переполняет его, вероятно, впервые в его жизни, и как его движения становятся не скоординированными и неряшливыми, как пальцы поскальзываются на всё возрастающем количестве крови на холодном полу.  Элизабет, настоящая Элизабет, тоже часто кричала. Вопреки распространенному мнению из всех его детей она наверное была самой шумной. На самом деле даже больше чем её младший брат, когда ей этого правда хотелось. Это было довольно раздражающим, особенно после долгого рабочего дня, но он никогда не мог заставить себя накричать на неё, сказать ей чтобы она заткнулась. Вместо этого именно Майкл всегда был тем, кто расплачивался за непослушание его брата и сестры. В конце концов он был старшим, это была его обязанность следить за ними, удостовериваться, что они не будут мешать их уставшему родителю. Особенно когда этот родитель пытался справляться со столькими делами одновременно, поддерживая на плаву свой бизнес и в то же время стараясь не забывать позаботиться о детях.  Возможно, не стоило так сильно удивляться, когда Майкл в конце концов начал обижаться на них…  Пронзительный, нечеловеческий крик агонии зазвенел в забитой до отвала, клаустрофобно тесной комнате, а кровь ещё сильнее потекла по полу, когда его нога хрустнула под ступнёй аниматроника настолько же легко, словно она была тоненькой веточкой, и белоснежные кости тускло заблестели в едва освещенной копии офиса сквозь дыры в его теперь уже порванных темных джинсах. Его руки отчаянно и хаотично забились о гладкие металлические пластины руки этой машины, когда Бэйби подняла его в воздух за ворот рубашки, блестя своими зелеными глазами, переполненными ненавистью и злобой.  Его Лиззи никогда не смотрела на него вот так.  — Э-Элизабет. — выдавил он из себя, пытаясь хотя бы на секунду засунуть куда подальше агонизирующую боль по всему телу, пока его зрение уже начало расплываться и затуманиваться от слёз боли. — Лиззи, это я. Это твой папа.  Но она не узнала его. Конечно не узнала. На самом деле, казалось, будто она даже не услышала его, её голова наклонилась к плечу с жутким механическим скрежетом заржавевших деталей, что были вынуждены гнуться в том направлении, на которое не были рассчитаны, впиваясь в него своими глазами. В них не было даже тени осознанности, никакого блеска узнавания или даже человечности. Только холодная безжалостность и чудовищное злорадство господствовали в них, вместе с пылающей жаждой его крови.  Это не глаза Лиззи. Больше нет. Той маленькой девочки, которую он знал и любил, больше не было. Он убил её.  Уильям не сумел остановить вопль, который вырвался из его глотки, когда свободная рука Бэйби глубоко зарылась в его рваную рану, украшающую его плечо, выдирая его руку целиком одним слитным движением. Только для того чтобы проделать то же самое с оставшимися конечностями, ломая кости и раздирая плоть, не смотря на то как много раз он умолял её остановиться. Не смотря на то как много раз он кричал её настоящее имя, пытался напомнить ей кем она была. Нащупать те крохи, что ещё остались от её человечности. Вернуть ту маленькую девочку, которую он когда-то знал.  Холодный смех эхом прошелся по окружающим их одиноким коридорам. 

***

Совещание было в самом разгаре, когда это произошло. Конечно, они оба заранее знали, что это может случиться. Он смог присутствовать во время рождения Майкла и Лиззи, но было очень маловероятно, что он точно так же сумеет прийти к Эвану. Их с Генри бизнес процветал и теперь у них было значительно больше ответственности, когда Фазбер Энтертеймент наконец начал расширяться.  Ему стоило знать, что что-то пойдет не так. Стоило ожидать, что тот самый единственный раз, когда он не сможет прийти, превратится в трагедию. И он будет винить себя за то, что не предусмотрел этого, ещё многие годы.  Уильям всё ещё помнил как получил тот ужасный звонок. Помнил как добежал до своей машины, отвлеченно говоря Майклу проследить за своей сестрой и поехал в городскую больницу, с дрожащими на грубой поверхности руля руками. Помнил как выбрался из неё, едва не споткнувшись добрался до стеклянной входной двери, как весь его мир превратился в мешанину цветов и фигур и нескончаемого шума вокруг. А затем… внезапно… он оказался на месте. Стоял в холодной медицинской комнате, смотря на тело, полное жизни ещё каких-то пару часов назад.  Она прожила как раз достаточно, чтобы назвать ему имя малыша. Доктор сказал, что они ничего не смогли сделать чтобы спасти её. Что такое случается. Что такое было неизбежным. Он не верил им. Они должны были где-то облажаться. Он знал, что они просто прикрывали свои задницы.  Должны были…  Он сидел с ней вот так до того момента пока её время не подошло к концу, сжимая её руку как будто это не позволило бы ей оставить его, оставить их всех. Он сидел с ней вот как пока её не объявили мертвой и не накрыли простыней, закрывая от него. Он сидел с ней вот так пока не были подписаны все бумаги и его не попросили уходить, пока доктора давали ему последние инструкции, к которым он едва прислушивался, а его сознание было удивительно пустым. Всё после этого было сплошным белым шумом. Когда он наконец пришел в себя спустя несколько часов, он стоял посреди пустой спальни, смотря на кровать, которая, как он только что осознал, теперь навсегда пустой без неё. Только тогда Уильям полноценно осознал, насколько мало времени они на самом деле провели вместе и он не сумел оставить то, как давно забытые, но глубоко ценимые им воспоминания пролетели перед его глазами, напоминая ему о том, что он только что потерял: как они впервые встретились, их первый танец, их свадьба, во время которой Генри так напился, что его пришлось отвозить домой, рождение Майкла и Лиззи…  Ему стоило проводить с ней больше времени. Не стоило отрезать её из своей жизни, когда работала начала слишком давить на него. Должен был довериться ей точно так же как она всегда доверялась ему. Но он не хотел отягощать её… Она всегда была такой счастливой, такой жизнерадостной, всегда напевала какие-то мелодии себе под нос пока танцевала по дому, и легкость в её поступи никогда не пропадала, не важно какие проблемы происходили в их семье. И Уильям просто не хотел рушить это, не хотел переносить на неё какую-либо печаль. Особенно когда он знал, что сможет и сам прекрасно справиться со всем этим.  Я хочу только весь день петь Танцевать, кружить, улететь Но теперь… Её больше не было. И у него больше никогда не будет шанса с ней поговорить.  Признай это: ты хотел меня впустить…  — Отец?  Уильям развернулся.  Майкл стоял в затемненном дверном проеме спальни его родителей, устало потирая свои глаза, выглядя сонным и растрепанным, и, казалось, что он всё ещё не отключился только благодаря чуду.  — Отец, он опять плачет.  Тяжело вздохнув, он заставил себя сдвинуться с того места, где он словно врос ногами в пол, ступая в темный коридор и закрывая за собой дверь с мягким щелчком.  — Идти спать, Майки. — нежно предложил он, пройдясь рукой сквозь непослушные волосы сына, такие похожие на его собственные, в подбадривающей манере. — Я сам с этим разберусь.  Глубоко зевая Майкл послушался и вернулся в постель, пока Уильям прошел к соседней комнате, а его шаги эхом отражались от пустого коридора. Даже снаружи он уже мог слышать слабые, шумные звуки ревущего младенца. Тяжело вздохнув, он открыл деревянную дверь и приблизился к колыбельке, которую Клара выбрала во время одного из её шоппингов, бережно беря ребенка на руки, издавая при этом мягкие умиротворяющие звуки.  Маленький Эван не прекращал плакать с того самого момента как его отец забрал его из больницы. Как будто даже сам ребёнок ощущал его потерю… и теперь скорбел об этом.  Гостиная внизу была в кромешной тьме, когда он спустился в неё по деревянной лестнице, и знакомое окружение начало казаться странно холодным и неприветливым, когда раньше приносило только ощущение тепла, комфорта и радости. Множество фотографий украшали стены и камин, и он подхватил одну из них по пути к большому дивану, тяжело садясь в него, стараясь не трясти при этом своего новорожденного сына слишком сильно. К счастью Эван уже уснул у него на руках, успокоенный присутствием своего родителя и его сердцебиением. Уильям предположил, что он должен быть благодарен за это. Последнее, что ему сейчас было нужно, так это чтобы кто-нибудь, даже если младенец, увидел как он плачет.  Ему прийдется рассказать утром о том, что случилось, Майклу и Элизабет. Он даже не имел ни малейшего представления о том, как вообще рассказать им, что их мать больше никогда не вернется. После этого ему прийдется сделать несколько звонков, сообщить Генри о смерти Клары и попросить о небольшом отдыхе, совсем немного, просто чтобы устроить подобающие похороны. Он отчаянно надеялся, что он сумеет держать себя в руках на протяжении всего этого. Теперь он это всё, что осталось у Майкла, Элизабет и Эвана. Единственный человек, на которого они могут положиться. И Уильяму прийдется быть сильным. Ради них.  Но сейчас, в этой темной, пустой гостиной он мог позволить себе не сдерживаться. Совсем немного. Выплеснуть всё наружу, чтобы утром у него уже не осталось никаких слёз, чтобы он мог сосредоточиться.  Фотография, которую он держал, мягко выпала из его хватки, приземлившись на покрытый ковром пол, и яркий луч лунного света на считанные секунды осветил изображение красивой, улыбающейся женщины, изображенной на ней.  В итоге он уснул прямо там, на диване в гостиной, с Эваном, уютно прижатым к его груди, потому что в таком скорбном состоянии он был не в состоянии подняться по лестнице обратно туда, где находилась спальня, которую он прежде делил со своей погибшей женой. На самом деле пройдет очень много времени прежде чем он сможет убедить себя вернуться туда.  Всё, что я вижу, это пустая комната Никакой больше радости, пустая могила

***

Он не уверен, когда он перестал смеяться. Не мог точно сказать, когда перестал насмехаться над тем адом, что Кэссиди создала для него. Не мог сказать, когда улыбка наконец полностью сошла с его лица, а отчаяние полностью завладело его душой.  Из этого кошмара не было спасения. Никакого шанса прожить даже одну единственную ночь. Не важно сколько энергии он сберегал, не важно насколько пристально следил за тенями вокруг, не важно насколько усиленно прислушивался к отдаленным звукам тяжелых шагов — кто-нибудь из них всегда умудрялся пробраться в маленький офис чтобы пытать его. Все эти крохи ресурсов в его распоряжении только давали ему мимолетное чувство надежды, молчаливая насмешка с целью медленно свести его с ума. Всё это было только для того чтобы поиздеваться над ним, чтобы Кэссиди садистки дергала на ниточке перед ним его шанс спокойно пережить эту ночь, только для того чтобы посмеяться над ним каждый раз, когда он упускал его.  Однажды он попытался отказаться играть в её игры и в результате это превратилось в шесть часов чистейшей, бесконечной агонии, когда все пятьдесят его мучителей набрасывались на него одновременно, каждый смакуя своё время с ним, до тех пор пока его крики не превратились в скулящие хрипы и бульканье и его кровь не забрызгала собой все стены несмывающимся алым цветом. Кэссиди так и не убрала эти разводы по сей день, даже после того как он переродился несколько раз с той ночи, и было вполне очевидно, почему. Они были напоминанием не шутить с ней, продолжать играть в ту игру, что она для него придумала, а если он откажется, то всё легко может стать для него значительно, значительно хуже.  Всё всегда могло стать для него значительно хуже.  Э-Это кошма-мар, от которого ты не проснешься.  Найтмеррина правда не лгала.  Уильям смертельно устал. Находился на границе возможного для обычного человека. Сон был непозволительной роскошью для него здесь, не было никакого отдыха даже в те несколько минут в пустоте перед тем как его снова силой возвращали в этот треклятый офис, с новыми аниматрониками, отправленными по его душу. Вполне ожидаемо, что постоянная настороженность и чистейшая паранойя начали всё сильнее пускать свои корни в нём, несмотря на его усилия контролировать всё, и его сознание рано или поздно начало платить за это свою цену.  Сначала это были просто тени на стенах, тихий шепот в темноте. Уильяму было легко игнорировать всё это, пока он направлял всю свою оставшуюся энергию на более срочные угрозы, и всё его внимание было сфокусировано на камерах или дверях с вентиляциями в его офисе. Но потом… всё стало значительно хуже.  Когда он впервые увидел Генри, то забыл накрутить музыкальную шкатулку.  Когда Чарли, теперь уже в виде Марионетки, прижала его к стене комнаты, своей трёхпалой рукой обвившись вокруг его горла и душа его точно так же как он когда-то душил её сам, столько лет назад, Уильям подумал, что увидел движение чего-то на периферии зрения, что-то призрачное, полупрозрачное, следящее за ним из теней, просто пялясь на него в тишине пока он умирал.  Видеть тебя бессильным словно музыка для моих ушей…  Кто бы мог подумать, что такая добросердечная дочь Генри вообще способна стать настолько садистской, чтобы наслаждаться болью своего дяди? Даже если он, честно признавшись, в самом деле предал её любовь и доверие к нему, убив её? Разве это не было заложено в её природе защищать остальных, что было противоположностью причинению вреда? Была ли это вообще настоящая Чарли или только её тень, копия, сфабрикованная безгранично жестоким воображением Кэссиди? Уильям не знал ответа на эти вопросы и на самом деле ему было слишком плевать чтобы их узнавать.  Во второй раз он увидел Генри как раз когда закончил проверять Фокси и захлопнул дверь перед Фредди, стараясь изо всех сил игнорировать пробирающий до мурашек, устрашающий смех, когда металлический медведь медленно поплелся восвояси в темноту ненастоящей пиццерии. Как будто даже сам аниматроника знал, что у него нет шансов на выигрыш, знал, что он снова умрет несмотря на все его старания, и активно насмехался над самими его жалкими потугами прожить всего лишь на пару минут дольше.  Конечно, он был удивлен, когда он внезапно обернулся и увидел как Генри стоит там, в углу этого треклятого офиса, что создала для него Кэссиди, просто пялясь на него из-за своих толстых оправ очков, которые Уильям так сильно презирал, не говоря ничего пока его бывший друг и бизнес партнер страдал. Однако, внезапно он обнаружил, что слишком устал чтобы сопротивляться, искать какое-то оружие, что-либо, что он мог бы использовать для защиты, уже приняв свою судьбу. Если Генри в самом деле пришел чтобы тоже его убить, или же если он был очередным проявлением жестокости Кэссиди, тогда не было смысла сопротивляться. Он не будет бороться против него. Больше нет.  — Что ж, привет, старый друг. — сказал он вместо этого сухим и уставшим хрипом вместо голоса, встречаясь лицом к лицу со своим бизнес партнером прошлого, захлопывая свои серые глаза в тихом смирении. — Мне стоило догадаться, что ты тоже приедешь меня мучить. — горькая улыбка коротко промелькнула в уголках его губ. — В конце концов, из всех собравшихся здесь ты, наверное, больше всех заслуживаешь свою месть.  Он ожидал ответа, готовился к удару, который, как он знал, точно настигнет его, что его начнут бить кулаками в чистейшем желании разорвать его на части — но вокруг продолжила царить только тишина, а когда он собрал достаточно сил чтобы снова посмотреть, то Генри уже и след простыл, а тот темный угол офиса теперь лишился всяких следов его присутствия.  Он появлялся снова и снова несколько раз во время смен Уильяма, всегда стоя в тенях, всегда наблюдая, но никогда не отвечая на его всё более отчаянные и жалкие попытки завязать разговор, а подстрекательства, которые обычно на нём работали, теперь совершенно не имели никакого эффекта на его стоическом выражении лица.  Каким-то образом именно это молчаливое осуждение стало значительно хуже, чем оказаться неоднократно разорванным на части озлобленными аниматрониками.  Не прошло так много времени прежде чем он начал видеть и других людей.  Майкл впервые появился перед ним как раз после того как Найтмер покинул его офис, оставляя Уильяма медленно истекать кровью на холодном и непрощающем кафельном полу от глубоких ран. Какая-то его часть всегда ожидала появления Генри чтобы осуждать его, чтобы его жена пришла и обвинила его в разрушении их семьи, да даже чтобы те пятеро детей, которых он жестоко убил, пришли поглазеть на него в его тюрьме и поиздеваться над ним, но не Майкла. Каким-то образом никогда именно Майкла.  И тем не менее… Вот и он. Стоял в углу офиса, просто пялясь на него, ничего не говоря. Очень похоже на самого Генри. Только теперь это каким-то образом было ещё хуже. Намного, намного хуже.  Его грудь охватила боль, когда Уильям протянул к своему старшему сыну дрожащую, пропитанную кровью руку, а из его горла вырвался хриплый всхлип, пока серые глаза расширились в скорби и отчаянии.  — Майк… — захрипел он, и медленные, неконтролируемые слезы потекли по его щекам, затуманивая его и без того ускользающее зрение. — Майки…  Но Майкл так и не ответил на его слабые позывы, а когда он снова поднял взгляд, то тот уже исчез, как будто его там и вовсе никогда не было.  — О, ты в самом деле подумал, что он с тобой заговорит?  Задала вопрос Кэссиди откуда-то позади него, а её обычный беззаботный голос оказался наполнен насмешливым смехом, и Уильям содрогнулся в том месте, где он лежал в луже собственной крови, инстинктивно дергаясь в сторону от присутствия своего мучителя.  — Ты правда подумал, что он когда-либо простит тебя достаточно, чтобы сделать это? После всего, что ты с ним сделал?  — Нет. — ответил Уильям спустя время, тихим, дрожащим и едва слышным голосом, а его глаза медленно начали закрываться сами собой и его рука упала обратно на окровавленный пол кошмарного офиса, пока усталость присаживалась в каждую клеточку его сломанного тела. — Нет… Я не думал.  Кэссиди оставалась с ним до тех пор пока он наконец не умер. 

***

Он не заметил как собака перебежала перед ним дорогу. Не обратил на это достаточно внимания, всё ещё слишком поглощенным собственной потерей чтобы полноценно сконцентрироваться на мире вокруг. У него просто не было достаточно времени сманеврировать вокруг неё, и сильный стук, а после пронзительный визг агонии существа эхом прошелся по пустой городской улице, когда его машина наехала на желтого щенка, беззаботно бегающего по ней, неприятно завижжав шинами по асфальту, когда он резко затормозил.  Уильям не знал, почему он вообще прихватил это глупое существо вместе с собой. Возможно, было умнее просто оставить его лежать там и тут же улепетывать оттуда со всех ног, отмыть кровь с машины с моющим средством и отрицать то, что он когда-либо вообще видел эту собаку в своей жизни. Он он явно не думал трезво, у него вообще не было на это никакой возможности за этот год. С того момента как… С того момента как его жена умерла. И поэтому, с обильно истекающим кровью существом, корчащимся в предсмертной агонии в его кузове, он доехал до дома, в отчаянном желании добраться до своих детей как можно скорее полсе долгого рабочего дня.  Он не знал, что сподвигло его засунуть несчастное животное в один из его незаконченных проектов как только он добрался до дома. Не был уверен, какое дикое состояние аффекта заставило его сделать это. Возможно, это просто была счастливая случайность. В то время он не совсем контролировал собственные действия, когда необъяснимый страх заполонил всё его естество и подпитывал его движения в его отчаянных попытках оттереть кровь и шерсть от бампера его машины, молчаливо задаваясь вопросом как он избавится от вмятин, чтобы этого не заметили соседи, любящие совать нос не в своё дело. Он никого не убивал прежде. Даже животное. Никогда никому не причинял вреда. Он не хотел убивать это глупое существо, это был несчастный случай!.. Но видимо смерть теперь следовала за ним по пятам.  В конце концов он сдался, бросив пропитавшуюся кровью тряпку, которую он использовал в попытках оттереть свою машину, обратно в ведро из которого он её изначально и вытащил, и выходя из небольшого гаража, что он превратил в свою персональную мастерскую, решив, что оставит эту проблему до следующего раза. Когда он сможет наконец собраться с мыслями.  Тело собаки можно будет вытащить и незаметно похоронить где-то и во время ночи. Когда её хозяева перестанут искать её по всем соседям. 

***

Кэссиди начала становиться всё более разговорчивой по мере того как время агонизирующе медленно текло вперед. Сначала это был просто смех, что злобно слышался среди кромешной темноты коридоров каждый раз когда он умирал, а Уильям был не в состоянии не слушать этот ужасающий звук как бы сильно ни старался. Но потом это превратилось в едкие замечания, физическое появление в офисе, когда девочка сидела на шатком столе и внимательно наблюдала как он медленно истекал кровью с садистским ликованием, болтая ногами туда-сюда с тревожащим ребяческим энтузиазмом. Как будто наблюдение за тем как её убийца давится собственной кровью и внутренностными было для неё наилучшим развлечением в мире.  Но потом всё стало намного хуже.  Уильям мог перетерпеть слушать оскорбления в свой адрес. Ты не смог бы стать успешным бизнесменом, если у тебя не было достаточно толстой кожи и не менее острого языка в противовес остальным. Но пререкания и сопротивление против своего похитителя только приносили ему ещё больше боли, больше унижений. В этом месте у него не было никакой власти, никакого преимущества. Он не мог защищаться. Потому что делая это он только обеспечивал себе ещё более жестокое и извращенное наказание.  И не потребовалось так уж много времени, чтобы слова Кэссиди безвозвратно впечатались в его разваливающееся на части сознание.  — Знаешь, а ты как игрушка. — её голос послышался где-то сверху, когда он лежал на кафельном полу поддельной пиццерии, а кровь пульсировала сквозь его пальцы, пока он судорожно пытался зажать и остановить ими серьезное кровотечение от дыры, вырванной в его боку крюком Фокси, а его грудь тяжело вздымалась от резких, рваных вдохов. — Я могу делать с тобой что захочу, а ты никогда не сможешь сопротивляться или отбиваться в ответ.  Обманчиво мягкие пальцы забрались в его спутанные волосы, небрежно играясь с ними, и он дернулся прочь от непрошенного прикосновения в отвращении и испуге, а с его губ против его воли сорвался низкий, наполненный ужасом всхлип.  Кэссиди улыбнулась.  — Но не потому что ты не можешь отбиваться, хоть ты и можешь думать, что это не так. — сказала она почти нараспев пока она дефилировала вокруг перевернутого стола, подняв среди разбросанных на окровавленном полу бумаг фигурку Бонни, начав задумчиво крутить её меж пальцев. — Несмотря на твои убеждения я никак тебя не ограничиваю. Просто ты слишком слабый чтобы сопротивляться против меня. Слишком жалкий. Слишком трус. Ты бессилен против меня, это правда, но не по тем причинам, о которых ты думаешь. Правда в том, что ты слюнтяй. Полнейшая тряпка. Но ты и так знаешь это, не так ли? Без твоего миленького костюмчика и твоего маленького ножика и твоих секретных комнат ты ничто. — небольшое хихиканье сорвалось с её губ. — Ты беспомощен!  Кэссиди снова направилась прямо на него, и костюм золотого Фредди, в котором она была заточена так долго, послушно поплелся за ней, пока Уильям наскрёб последние остатки своих сил чтобы отползти от неё, но очень скоро его спина ударилась в стену позади него, когда его похитительница успешно загнала своего убийцу в угол. Ему не нужно было уметь читать мысли чтобы понять, что она очень наслаждалась открывшимся перед ней жалким видом, как ей доставляло садистское удовольствие наблюдать как он дергался в сторону от её прикосновений в ожидании боли, но он уже давно переступил черту, когда ему было не всё равно на это, а его серые глаза были доверху заполнены не пролитыми слезами, которые он сдерживал исключительно остатками своей силы воли.  — П-Пожалуйста… Пожалуйста, не надо…  Девочка притворилась, будто не услышала его.  — Ты больше не человек, Афтон. — сказала она, встав перед его распластавшимся телом на колени, пока её черные глаза непрестанно смотрели на его искаженные ужасом и кровавыми разводами черты лица. — На самом деле, ты никогда и не был человеком. Так что ты не заслуживаешь, чтобы к тебе относились как к таковому, не так ли? Наоборот, ты теперь больше как… игрушка, что скажешь? Кукла, с которой я могу играться. Хотя… нет. Может и это сравнение тоже не совсем подходящее. — Кэссиди поднесла палец к губам в задумчивом выражении, как будто совершенно не замечая как лужа крови между ними только увеличивалась, а Уильям содрогнулся, когда наконец ощутил как его жизнь начала утекать сквозь его пальцы в очередной раз. — Ты больше как… Питомец. Точно, именно так! Как собака, что выполняет мою волю. Разве не забавно? Я помню как ты убил собаку Сюзи, столько лет назад. Именно так ты и заманил её в задние комнаты, не так ли? Но теперь ты сам как псина. Только ты моя псина…  Он не совсем расслышал, что она сказала после этого, да и по правде ему было слишком плевать, потому что облегчение прошлось по его телу, когда милосердная темнота наконец вновь забрала его, и его муки исчезли, заменяясь на приятное оцепенение. Сейчас это было единственной настоящей передышкой для него и он высоко ценил её, каждый раз надеясь, что она продлится чуть подольше.  Но когда он неизбежно очнулся в очередной раз, то что-то оказалось нацеплено ему на шею, что-то настолько мерзкое и унизительное, что он не мог поверить в то, что это правда на него надето, несколько мучительно долгих минут. В самом деле был не в состоянии осознать, что кто-либо, даже Кэссиди, вообще способен насильно надеть что-то настолько низменное и грязное на другого человека.  Собачий ошейник.  Без разницы с какими усилиями он за него дергал, но содрать его с себя не получалось. Его дрожащие пальцы бесполезно скреблись по защелке, но металл так и оставался холодным и непреклонным под его прикосновениями. Стиснув зубы, Уильям боролся против оскорбительной вещи, и ярость пылала в его груди, но всё было насмарку. Как будто кто-то приклеил эту треклятую вещь к его шее и грубый материал было невозможно отсоединить от его кожи.  Знакомый смешок раздался где-то позади него и он развернулся, его губы исказились в бешеном рычании, а серые глаза опасно блестели в приглушенном свету фальшивого офиса, суженые до щёлок.  Кэссиди усмехнулась.  — Нравится твоё новое украшение?  — Ах ты мерзкая маленькая…! — прорычал Уильям, мгновенно забыв обо всём своём страхе, и он устрашающе зашагал вперед с подрагивающими от нетерпения пальцами, желающими обвиться вокруг этой тонкой шеи — только для того, чтобы так и не получить на это шанса. Ошейник сработал задолго до того как он успел добраться до неё, и с его губ сорвался задушенный вскрик, когда внезапно электричество ударило сквозь всё его тело, а бывший убийца дернулся в сторону от своей жертвы и рухнул на колени, а жгучая боль заполонила собой весь его мир.  Сквозь настойчивый звон в ушах он едва сумел расслышать смех Кэссиди.  — Как невежливо с твоей стороны. — цокнула она языком, но голос её был легким, беспечным и разговорным, как будто не она только что отправила Уильяма валяться на полу в конвульсиях от агонии у её ног. — А я то уже подумала, что наконец начала ломать тебя. Похоже, что тебе предстоит еще много дрессировки, питомец. Будь умничкой и начни вести себя как послушный маленький щеночек, которым ты и являешься. В противном случае, что ж… — задушенный крик сорвался с губ Уильяма, когда ошейник активировался во второй раз за ночь с новой силой, а его тело неконтролируемо забилось на грязном кафельном полу фальшивой пиццерии.  Темные глаза Кэссиди злорадно заблестели в скудном освещении офиса.  — Картина тебе должна быть ясна. Теперь, тебя еще ждет смена. До встречи.  И с последним смешком она исчезла, оставляя Уильяма в одиночестве в тюрьме, которую он создал для себя своими же руками, пока он в очередной раз с трудом пытался собраться с силами, рвано вдыхая воздух, который, как он точно знал, ему так и не удастся толком вдохнуть, а его мышцы горели от шоковой терапии, которой он оказался подвержен так внезапно.  Он приложил все силы чтобы проигнорировать медленные слёзы бессильной злости, боли, унижения и всё возрастающего отчаяния, которые покатились по его щекам. 

***

— Уильям? Ты уверен насчет этого? Если тебе нужно еще немного времени… — Всё в порядке, Генри. — прервал он до того как его друг успел бы закончить, и с усилием натянул улыбку на лицо, пока он осторожно надевал на себя золотой костюм, перепроверяя по несколько раз все пружинные механизмы, удостоверяясь, что они были хорошо настроены и выдержат на протяжении всей предстоящей вечеринки. — Я в порядке. Я готов вернуться к работе. И дети скучали по их любимому желтому кролику.  Несмотря на все его убеждения другой мужчина всё еще выглядел очень скептичным.  — Уилл. — медленно начал он, очевидно очень бережно подбирая слова, а нотки тревоги так и не покидали его ореховые глаза. — Я знаю, что… Слушай, это всё явно очень тяжело для тебя. Я понимаю это. Я знаю, что ты очень сильно любил Клару и её внезапная смерть…  — Генри…  — Нет, Уилл, просто, пожалуйста, выслушай меня! Я волнуюсь за тебя! С того момента как Клара умерла ты зарываешься в работу с головой при любой возможности. Ты не спишь, не отдыхаешь, ты не можешь расслабиться. Когда ты не работаешь ты пытаешься заботиться о троих детях, один из которых немногим старше младенца. Господи боже, Уилл, ты же не можешь так продолжать. Твое тело в какой-то момент просто не выдержит. Просто… Пожалуйста, позволь мне помочь тебе. Всего один раз. Я могу забрать детей на выходные, Чарли будет в восторге. Дай себе возможность немного поспать…  — Нет! — выкрикнул Уильям, и его серые глаза блеснули в сторону Генри в сдерживаемой злобе, даже когда его грудь тисками сдавило от невообразимого страха от одной только мысли, что его разделят с его детьми, единственными близкими для него людьми, оставшимися на этом свете. — Я ценю твоё предложение, Ген, правда, я ценю, но я не могу его принять. В любом случае спасибо.  Генри выглядел так словно хочет поспорить, уголки его губ опустились в неодобрении, но в итоге он решил передумать, только резко кивнул и отступил на шаг назад, поднимая голову Фредбера с пола пиццерии.  — Хорошо. Если таков твой выбор… Но если передумаешь, знай, что я всегда рядом чтобы помочь тебе. Если тебе… понадобится помощь.  Коротко кивнув своему другу в согласии, больше из желания заткнуть его, чем правда убежденный, что когда-либо вообще обратится к нему за помощью, Уильям осторожно надел маску Спринг Бонни на голову и зашагал к ярко освещенной сцене.  Даже если он в этом никогда не признается, но это всегда была его любимая часть работы, несмотря на то, что он постоянно жаловался на неё Генри. Любил как каждое лицо в комнате поворачивалось в его сторону, стоило только ему появиться из-за кулис, любил как в толпе мгновенно наступала тишина, как медленные улыбки медленно расползались на лицах детей и взрослых как только он начинал отыгрывать в шоу. Упивался чистейшей радостью, что он приносил этим семьям, чувством невероятной власти, что он имел над ними пока в одиночку прогонял прочь все их проблемы, все беды и невзгоды, без разницы насколько тяжкие, на протяжении тех нескольких часов пока клиенты оставались в стенах его забегаловки. Безудержный прилив сил, который ему приносило это чувство, был ни с чем не сравним, даже с успешными бизнес проектами и сделками с потенциальными инвесторами.  Здесь всё было под его полным контролем. Всемогущий. Тот, кто в итоге решал, испытает ли человек радость или печаль. Словно бог. Он бы солгал если бы сказал, что это не было хмельное чувство, вызывающее такую сильную зависимость, лучше любого алкоголя или наркотика. И он хотел этого. Жаждал этого больше, чем жаждал чего-либо еще в этом мире. Смаковал его всласть.  Особенно сейчас, когда всё остальное вырывалось у него из-под контроля.  Это произошло во время его запланированного общения с детьми, после того как основное шоу успешно завершилось. Дети не просто хотели увидеть Спринг Бонни — они хотели поговорить с ним, поболтать и поиграть с их любимым жёлтым кроликом, и Уильям был более чем счастлив угодить им, радуясь временной передышке от своих проблем. Он же так скоро снова вернется к ним. Почему бы не насладиться тем, что он совсем немного побудет кем-то другим? Кем-то, кто не потерял любовь всей своей жизни всего какой-то год назад. Кем-то, у кого не было троих детей, за которыми нужен был присмотр и забота, а также процветающий бизнес, который нужно было поддерживать. Кем-то, у кого не было еще миллиона других задач, постоянно давящих на него, угрожающих сломать его.  И это простое, невинное желание… очень скоро стало его погибелью.  Одно неосторожное движение, всего лишь одного слишком грубого стука пальцев любопытного ребенка по ноге костюма, стало достаточно чтобы запустить в действие ослабленные пружинные механизмы, которые как Уильям думал он накрутил достаточно хорошо — нанизывая его на себя внутри его собственной святыни.  Он едва ли осознавал, что произошло следом.  Весь его мир превратился в агонию. Кровь брызнула из костюма и он едва успел скинуть с себя голову аниматроника до того как алая жидкость успела бы задеть пружинные замки и там в том числе, успешно убивая его, раскрошив ему череп. Всё после этого превратилось в сплошную мешанину. Уильям только на краю сознания замечал как люди вокруг кричат в ужасе, как дети плачут и зовут своих родителей, но он не мог в самом деле сконцентрироваться на всём этом, давясь и рывками втягивая воздух, пока кровь заполняла его рот и легкие, медленно удушая его, а он только и мог, что беспомощно корчиться на холодном полу пиццерии. Где-то вдалеке, как ему показалось, он слышал крики Генри, как он говорил клиентам немедленно покинуть комнату и звонил в скорую, но он не мог разобрать точных слов, потому голос его друга доносился до него как будто сквозь густой слой ваты. Он попытался закричать ему, но в итоге ничего не получилось, ни звука не вырвалось с его губ несмотря на все его отчаянные попытки, пока его пальцы бесполезно скреблись о наполированный пол под ним.  А затем страх наконец ударил по нему.  Прежде Уильям боялся многих вещей в своей жизни, он и так знал это. Он боялся каждый раз, когда возвращался в родительский дом и знал, что будет наказан по той или иной причине. Он боялся впервые пригласить Клару на танец, а позже когда сделал ей предложение, ожидая отказа. Он боялся, когда узнал о её беременности и когда он держал Майкла на своих руках в первый раз, а младенец ненамеренно заставил его столкнуться лицом к лицу с его полной несостоятельностью и неготовностью к отцовству. До такой степени, что он даже попытался отрицать какое-либо кровное родство с мальчиком, едва не разрушив их брак в процессе, до тех пор пока он не мог больше отрицать, что мальчик правда его. И больше всего… он боялся, когда получил звонок из больницы о всё ухудшающемся состоянии его жены в больнице. Но не смотря на всё это, ничто не могло сравниться с тем чистейшим ужасом, который он сейчас ощущал, то кристально понятное осознание, что он умрет, что он умрет прямо здесь, на кафельном полу собственной пиццерии, что поглотило его целиком. Уже во второй раз за последние четырнадцать месяцев он смотрел в лицо смерти — и он моргнул первым.  С удивительной кристальной ясностью Уильям внезапно осознал как сильно он не хотел умирать. Не хотел оставлять этот мир, к которому он уже привязался за всю свою короткую жизнь, не хотел сталкиваться с чем-угодно, что ждало его на той стороне. Если там вообще что-то было. И важнее всего, он осознал как сильно не хотел оставлять свою семью. Его дети… Что будет с ними если его не станет? Они уже потеряли свою мать, очевидно же, что они не могли потерять еще и отца? Майкл еще не был готов, он слишком юный, слишком неопытный для такой ответственности на его плечах. Он просто не сумеет хорошо позаботиться о младшем брате и сестре, а одна только мысль о том, что его дети окажутся на попечении кого-то другого, даже если Генри, была просто невыносима. Уильям не мог оставить их. Он не хотел оставлять их. Он не оставит их. Не бросит их вот так.  Уж точно не как Клара бросила их.  — Уилл? — голос Генри, едва узнаваемый, дрожащий и высокий от переполняющего его ужаса, прозвучал в его ушах, и после этого его ресницы задрожали, пока Уильям с усилием старался удержать их открытыми во время того как внезапная усталость охватила его тело, а темнота начала перекрывать его помутневшее зрение. — Уилл, оставайся со мной. Скорая уже в пути, они будут тут скоро. Просто оставайся со мной.  Как будто оставаться в сознании как-то остановило бы его от умирания, остановило бы то как жизнь утекала сквозь его пальцы и угасала.  Но несмотря на то, что он знал, что ничего не может предпринять чтобы не истечь кровью, Уильям попытался сфокусироваться на умоляющем голосе, попытался оставаться в сознании, лихорадочно сопротивляясь против усталости, поглощающей каждую клеточку его тела, но в итоге это всё было напрасно. Он сражался в проигрышной битве, его собственное тело предавало его, отключаясь несмотря на его молчаливые, неистовые приказы бодрствовать как можно дольше, и не было ничего, что он мог бы тут поделать.  Последняя мысль, что промелькнула в его сознании, когда он наконец потерял сознание, было то, что он отчаянно не хотел умирать. 

***

Не существовало никакого различимого паттерна её движений. Никакой логической прогрессии, которую его сознание было способно уловить. Количество соперников, с которыми он сталкивался каждую ночь, было совершенно беспорядочным, и не важно как сильно он старался, но он не мог предугадать, когда защищаться, а когда он мог позволить себе отдохнуть. Конечно, он знал, что это специально. Кэссиди бесспорно делала это намерено, осознанно путая его и без того неуравновешенное сознание, используя его ум против него самого, когда он безуспешно пытался угадать количество аниматроников, что прийдет за ним в очередную ночь, что уж говорить о их личностях.  Не потребовалось так уж много времени, чтобы паранойя полноценно взыграла в нём, чтобы он был не в состоянии не вздрагивать от каждого звука, дергаться от каждой тени, чтобы его серые глаза безумно и отчаянно выискивали в темноте, давящей на него, знакомые силуэты бездушных машин, отправленных по его душу. Продолжающиеся галлюцинации людей, которых он когда-то подвёл, совершенно не помогали его стараниям. Это было тем, чем Кэссиди особенно наслаждалась.  Уильям однажды совершил ошибку и попался на её жестокую игру, когда он позволил себе быть обманутым фальшивым ощущением защищенности. Разрешил себе поверить, что он был в безопасности после семи последовательных ночей, во время которых едва ли появлялись какие-либо соперники, а предательские мысли о том, что Кэссиди наконец была удовлетворена своей местью, червячком сомнений заползли в его мозг. Он позволил себе использовать этот шанс наконец получить такой долгожданный отдых от этого ада, уснув на своём столе не смотря на практически постоянную бдительность.  Он оказался убит спустя даже меньше чем тридцать секунд его восьмой смены, жестоко разорван на части конечность за конечностью кошмарной версией Фредбера и его приспешников.  Давай же поглядим сколько раз тебя получится разорвать на части.  После этого он больше не мог позволить себе доверять легким ночам, больше не мог позволить себе даже несколько минут отдыха, а его потрепанные нервы, что уже и так были на пределе, грозились и вовсе полностью закончиться, пока Уильям одной ногой уже практически стоял на грани настоящей истерики.  Он не знал как долго ещё сможет выносить это.  Ты не умрешь… но будешь мечтать об этом.  Уильям посмеялся тогда над этими словами, когда впервые обнаружил себя в этом причудливом месте, что должно было быть его чистилищем. Сказал, что рано или поздно найдет отсюда выход. Он всегда возвращается, в конце концов, его изобретательность и находчивость ещё никогда его не подводили. Он освободится и продолжит свою серию убийств. Он закончит свои исследования, доведет до идеала работу с ремнантом, и вернет свою семью обратно. Элизабет, Эван, Майк и он — они будут жить вечно, как и было предначертано. Вместе. На веки вечные. Никто из них больше не будет вынужден покинуть остальных, как Клара. Смерть больше не отнимет у него ещё одного члена семьи. Только не снова. Он позаботится об этом.  Но теперь… ничто не звучало более заманчиво, чем наконец умереть.  Задушенный всхлип сорвался с его губ против его воли и он склонился над своим захламленным столом, зарываясь дрожащими руками в волосы, а его пальцы практически безжалостно впились в собственный череп. Ощущение неприятного, громоздкого ошейника, что Кэссиди насильно нацепила ему на шею, и который болезненно впивался в его кожу, только усугубляло его всё более стрессовое состояние, только делало ещё более сложными для него все попытки успокоиться.  Если это в самом деле была цена за бессмертие: быть проткнутым будто на шампурах внутри костюма, дважды сожженым, истязаемым физически и психологически на протяжении целой вечности без шанса на исправление — то тогда он больше не хотел этого. Пожалуйста, пусть всё это подойдет к концу. Пусть всё закончится…  Он не заметил как Лефти вошел в комнату. Не отреагировал на знакомый звук тяжелых, издающих глухие звуки шагов и скрипа механизмов, когда аниматроник тащил за собой свою левую ногу по полу и сильно хромал. Едва ли сопротивлялся, когда металлическая рука безжалостно обвилась вокруг его шеи, как раз немного ниже безвкусного шокера, что Кэссиди на него напялила, и рывком подняла в воздух, а последовавший за этим резкий удар в грудь выдавил из его глотки задушенный вдох, пока его рубашка медленно начала становиться багровой от пролитой крови.  Уильям не сопротивлялся, когда его прижали к холодному корпусу, когда этот чудовищный выродок, созданный Генри в качестве тюрьмы для души его дочери, притянул его поближе в насмешливой имитации умиротворяющий объятий, а металлическое напевание раздалось в его пустой груди, пока его жертва медленно умирала, пачкая кровью и слезами глянцевую краску, когда аниматроник практически буквально подставлял ему плечо, чтобы поплакать в свои последние мгновения.  Шшшшш… Всё скоро закончится…  И этой простой фразы, что должна была быть такой комфортной, такой успокаивающей, хватило, чтобы наконец сломать его.  Уткнувшись лицом в охватывающий его холодный металл, Уильям наконец позволил себе забыться, заплакать, разрыдаться так, что больше он не мог подавлять это чистой силой воли, и его рыдания разразились прямо из его тяжело вздымающийся, покрытой кровью груди, эхом отражаюсь в обманчиво темных коридорах, кишащих монстрами, поглощенными убийственными намерениями. Ему уже было всё равно если кто-то увидит его страдания, ему было всё равно на попытки отказать Кэссиди в удовольствии увидеть его полностью разбитым у её ног. Он уже давно проиграл эту войну между ними, практически в тот самый момент, как впервые обнаружил себя в этом проклятом месте, и просто обманывал себя, веря, что у него ещё был шанс победить. Что у него был шанс стать тем, кто смеется последним.  Слова Лефти были наглой ложью. Уильям знал это. Это никогда не закончится для него. Он никогда не будет снова свободен. Его в самом деле поймали, загнали в угол, из которого не было выхода. Его судьбой было умирать снова и снова всё более ужасными способами до тех пор пока он больше не был бы похож на самого себя, пока от него не осталось бы даже тени того, кем он был прежде. Пока его сознание не разрушится настолько, что его уже будет не починить, точно так же как его тело, превращая его в идеальную, сломанную маленькую игрушку для жестоких игр Кэссиди.  Без разницы как сильно он сейчас желает смерти, Уильям никогда по-настоящему не умрет в этом месте раз и навсегда. Он знал это. Боль никогда для него не закончится. Он никогда не перестанет существовать.  Он никогда не узнает покоя. 

***

Кэссиди опять что-то задумала.  Уильям не мог сказать, что ему было не всё равно на то, какая извращенная, садистская игра родилась в её голове в этот раз. Он и так уже заранее знал как она для него обернется, и больше не собирался сопротивляться против этого. Чем бы это ни было. Он уже давно выучил, что не было никакого смысла сопротивляться ей. И, возможно, если он был достаточно сговорчивым, то испытает значительно меньше боли, чем если бы он выбрал сопротивляться. Или во всяком случае он на это надеялся.  Он не возразил, когда к унизительному изделию у него на шее присоединили цепь, едва ли отреагировал на схожий на какофонию, неприятный грохот, когда ею пошевелили, вместо этого послушно поднялся на ноги и последовал за своим похитителем, пока та на пробу дёрнула за неё, ведя его за собой, что мало чем отличалось от того как собаку вели бы на поводке. Несмотря на его нежелание сопротивляться наказанию, что без сомнений ему перепадет, он всё ещё не сумел не поколебаться на мгновение, когда добрался до открытого дверного проёма, пока его серые глаза впивались в кромешную темноту коридора с опаской, тяжело сглатывая.  Уильям знал, что ждет его в этих нависнувших тенях, и Кэссиди знала тоже.  Грубый рывок цепи, прикованной к его шее, едва не заставил его опрокинуться, и он споткнулся, закашлявшись, потому что ошейник опасно сжался вокруг его горла из-за этого резкого движения, повреждая его кожу и коротко перекрыв ему воздух, служа безмолвным напоминанием для него соглашаться с своим мучителем, если он не хотел оказаться задушенным. Негласный посыл был ясен: он покинет офис так или иначе. И только от него одного зависело, оставит ли он при этом при себе хотя бы немного чувства собственного достоинства или нет.  Осторожно ступая из поддельного убежища, что ему предоставили, он медленно последовал за своей бывшей жертвой, ставшей теперь его мучителем, по извилистым коридорам кошмарной пиццерии, не в состоянии остановить себя от того чтобы не вздрагивать от каждого шороха, от каждого всполоха маниакальных глаз, пялящихся на него из окружающей темноты.  Где-то впереди него Кэссиди рассмеялась. Холодным, зловещим звуком, разнесшимся через леденящую пустоту, давящую на них, отражаясь в самом его естестве. И Уильям ненавидел этот смех, научился чувствовать жуткое отвращение к нему каждой клеточкой своего тела.  Он никогда больше не хотел его услышать вновь.  Металлические зубы насмешливо скрежетали на него из темноты пока они шли, а похожие на кинжалы когти и острые крюки проносились мимо почти игриво и едва царапали его кожу, а он прикладывал все усилия чтобы избежать хватающих его аниматроников, пытающихся затянуть его в тени вместе с ними, и неконтролируемые звуки ужаса и отвращения вырвались сами собой из его горла. Он всеми силами старался игнорировать разражающийся вокруг неприятный смех среди толпы собравшихся на его страх мерзостей, и даже его собственный, хриплый и металлический хохот присоединился к ним, заставляя унижение в его груди разрастись ещё сильнее пока он тяжело дышал от возрастающего страха и предчувствия того, что ещё ждет впереди.  Какая-то его часть уже догадалась, что Кэссиди на самом деле делала. Что эта обыденная прогулка через толпы монстров, запрограммированных его убить, в самом деле означала. Это была демонстрация силы. Вот так просто. Шоу доминирования, специально созданное чтобы унижать, его мучитель специально отчетливо показывал, кто тут в самом деле вершит судьбы и заставляет полагаться на её защиту. Заставляя его подчиняться её прихотям. Если он не хотел быть разорванным на кусочки. Снова.  Посыл был предельно понятен: Уильям больше не был богом, каким он себя воображал так долго. Больше не был тем, у кого находилась вся власть. Вместо этого теперь Кэссиди была на вершине, была той, у кого был контроль. Была той, кто держал в руках его жизнь и за кем в конечном итоге было решение, проживет ли он ещё немного или жестоко умрет. Он был только игрушкой для её развлечения теперь, марионеткой, куклой, питомцем. Он не был для неё человеком и являлся совершенно и безоговорочно беззащитным перед ней. И она хотела чтобы он это знал. Хотела напомнить ему о его новой роли. Хотела насладиться его ужасом и отчаянием, его совершенной невозможностью защитить себя, сбежать.  Его осознанием, что теперь он был ничем в сравнении с ней. Что, на самом деле, он ничем и не был изначально, кроме как жалким человеком, жаждущим власти и неустанно бегущим от смерти. Только теперь он отчаянно её желал.  После того, что, казалось, было целой вечностью, они наконец выбрались в главное помещение, огромная и отполированная главная сцена зловеще мерцала в полутьме его тюрьмы, и приостановилось, а чужая хватка на его цепи наконец немного расслабилась, когда они очевидно достигли пункта своего назначения. На периферии зрения Уильям мог заметить как кошмарные аниматроники проходят вслед за ними, сверкая зубами в молчаливой угрозе. Окружая их. Стоя у стен обширной комнаты с ним в самом её центре, готовые наброситься и разорвать его в клочья за секунду.  Дрожащие руки Уильяма сжались в кулаки.  — Ты можешь их не бояться. — внезапно заговорила Кэссиди спереди от него, и он неохотно оторвал взгляд от своих механических мучителей, поворачиваясь чтобы посмотреть на призрачную форму девочки, парящей перед ним.  Его бывшая жертва усмехнулась.  Это не была приятная улыбка. Далеко нет. Это было такое выражение, которое вообще никогда не ожидаешь увидеть на лице ребенка. Никакого тепла, никакой детской невинности. Никакой настоящей радости или веселья в этой улыбке, только злонамеренность, причем та самая, на редкость ужасающая злонамеренность, которая способна сотрясти даже самых смелых людей до самой глубины души.  — Если ты просто будешь делать как я скажу, то они не причинят тебе вреда.  Он и так знал, что доверять ей себе дороже.  Потребовалось несколько попыток чтобы заставить свой собственный голос слушаться, но когда ему наконец удалось, то его голосовые связки осипли и выдавали только тихие, сдавленные звуки, потому что Уильям был уже слишком измотан чтобы и дальше играть в её игры.  — Чего ты хочешь от меня? — выдавил он, тяжело сглатывая.  Она уже и так отняла у него всё, что только возможно, разве нет? Его уверенность в себе, его высокомерие, те крохи, что остались от его вменяемости. Она видела как он кричит в бессильной ярости и вопит от агонии. Она видела как он медленно ломается, поддаваясь страху и боли, зовя тех, кому он когда-то несправедливо навредил. Кэссиди видела это всё. Так что ещё она вообще могла от него хотеть?! Что ещё у него вообще можно было отнять?  Девочка отвернулась, её черные глаза начали задумчиво сканировать ветхое окружение, а золотой медведь, к которому она была прикована так долго, подошел к ней поближе, непрестанно смотря в его сторону. Он попытался не смотреть на его раскрытую пасть и зубы, пока его желудок едва не вывернуло от тошноты от одних только блеклых воспоминаний агонии и ужаса, что они ему напоминали.  — Помнишь это место, Афтон? — внезапно спросила Кэссиди и он вопреки своим желаниям бросил на неё озадаченный взгляд, тоже переведя взгляд на темную пиццерию вокруг.  Нет, он не мог сказать, что помнил. Тут не было ничего даже отдаленно знакомого. Копия пиццерии, в которой они стояли, никаким образом не являлась уникальной в сравнении с несколькими другими, что он построил за годы, в ней не было никаких определяющих черт, что выделили бы её среди остальных. Кэссиди очевидно пыталась воссоздать что-то конкретное, но он даже не мог начать угадывать, что именно. Это, или же она игралась с его сознанием.  Снова.  По-видимому, заметив его недоумение, девочка повернула голову и снова заговорила, но теперь в её голосе проявилась нотка гнева, а сломанный аниматроник за её спиной сымитировал её движение.   — Это то место, где ты убил меня.  А, ну конечно.  Уильям снова развернулся к ней лицом, но ничего не сказал.  Не было особого смысла пытаться извиниться перед ней за то, что он натворил столько десятилетий назад , он уже выучил этот урок довольно жестоким образом. Бессмысленные (и более того неискренние) извинения не были тем, что Кэссиди хотела услышать. Не было ничего, что он бы сказать или сделать, чтобы когда-либо заслужить её прощение, и он на самом деле не мог её за это винить. Беспощадное убийство в то время, когда ты только начал изучать жизнь, явно было не тем, что можно когда-либо простить. Даже если тебе подарили бессмертие в качестве компенсации.  — Знаешь, ты не слушал, когда я умоляла отпустить меня. — произнесла Кэссиди, и эхо её голоса оказалось странно легким и разговорным, когда до этого она была зла, но теперь её глаза пристально следили за ним, тщательно изучая каждое его движение позади этой медвежьей маски, которую она упрямо оставляла на своём лице. — Тебе от этого было забавно. Когда я слезно умоляла тебя сберечь мою жизнь, пока ты убивал остальных. Ты наслаждался этим.  И это было правдой. Уильям не собирался это отрицать. Даже до смерти Кэссиди была объектом многих местных слухов, потому что жители Харрикейна были очень обеспокоены грубостью и холодностью девочки и её полнейшим пренебрежением к состоянию всех окружающих, когда она очень часто подбивала соседских детей на опасные вещи ради её развлечения. Перевернуть все карты против неё и наблюдать как обычно такой гордый ребенок дрожит от ужаса и отчаяния было правда дико уморительно. Когда-то. Сейчас же он ощущал как ему становится тошно от одних только воспоминаний.  — Ты не отпустил меня тогда. Но я могу отпустить тебя сейчас.  Внимание Уильяма мгновенно оказалось приковано к ней.  Кэссиди снова улыбнулась, но что-то хищное просочилось в её ухмылку, помимо очевидной злобы. Что-то, что заставило волосы встать дыбом у него на шее, а его инстинкты закричали о том, что это была ловушка, что что-то тут было не чисто. И, зная Кэссиди, именно так, вероятно, и было.  — Видишь ли, я не такая как ты, Афтон. В отличие от тебя, я знаю значение милосердия. И я хочу отпустить тебя сейчас. Позволить твоей грязной душонке наконец упокоиться. И всё, что тебе нужно сделать, так это встать на колени и умолять меня об этом. Точно так же как я умоляла тебя когда-то.  Она хихикнула, и собравшиеся вокруг аниматроники вторили ей, их общий монструозный смех как будто заставил всё здание трястись до основания, а Уильям едва мог заставить себя не зашататься от шока, а желчь уже начала подниматься к его горлу от одной только мысли.  Теперь ему стало кристально четко понятно, чем всё это на самом деле было, что она хотела от него, и одна только эта мысль заставила его ощутить подступающую тошноту ещё сильнее, наравне с нарастающим чувством унижения.  Нет, он этого не сделает. Не будет подыгрывать этому… этому фарсу. Он может быть разбитым, но он ещё не до конца потерял всё своё чувство собственного достоинства или ум. Кэссиди никогда так легко его не отпустила бы. Она была хищником, причем безумно садистским. И Уильям прекрасно знал метод мышления таких хищников. В конце концов он сам был раньше одним из них. Давным-давно.  Кэссиди и не собиралась его отпускать. Это просто была очередная её игра. Только в этот раз она была настроена получить его унижение. Позволяя призрачному шансу на спасение болтаться прямо перед ним она надеялась унизить его и лишить тех остатков гордости и человечности, что в нём ещё теплились. Но он не собирался попадаться в эту ловушку. Не собирался давать ей такое наслаждение. Не собирался давать ей удовольствие увидеть как он наконец полностью обрушится к её ногам.  Его решимость на время вернулась к нему и он выпрямился в том месте, где стоял посреди темной пиццерии, его плечи распрямились и он решительно сжал челюсти, а выражение его лица потемнело.  — Нет.  Кэссиди невинно моргнула, а её улыбка стала более угловатой, её голова наклонилась под неестественным углом.  — Нет? Холодные серые глаза Уильяма сузились.  — Нет.  Кэссиди безразлично пожала плечами, хотя он успел краем глаза заметить, как её руки сжались в кулаки от злости.  — Что ж, отлично.  Она исчезла. Аниматроники, окружающие его, ринулись вперед как один и его крики в очередной раз заполонили темную пустоту его личного ада, жутким эхом звеня в пустых коридорах пиццерии.  Где-то вдалеке Кэссиди рассмеялась.