Психическая культура

"Я болею"

Из раздевалки монотонным потоком растекались голоса одиннадцатиклассников. Звонок тошнотворной трелью прокряхтел из нависающих, кажется, над каждой дверью динамиков, тут порождая такие же повсеместные синхронные общественные придыхания. - Пойдём, - опираясь ладонями о коленки, кивнула в сторону двери Настя, перехватывая укоризненно адресованную ей вместо ответа физиономию, - Нет, он опять "нку" влепит, - она подошла к мутному от разводов зеркалу, лёгким движением собирая волосы в пучок, - Ты как хочешь, а я пойду, - в последний раз обернувшись в сторону скамейки, вздохнула Настя, перекатываясь с пяток на носки. - Ты себя закапываешь, - эхом донеслось из коридора. - Я болею.

"Врёшь"

В единственное на всё помещение окошко молоком лилась февральская слякоть. Вид на школьный тоску навевал убедительно: часть фасада учебного крыла плакала едва нанесённой по программе реновации краской, железные конструкции тренажёров у футбольного поля обрасли скользкой наледью, а от качелей и карусели неподалёку остались лишь тени. Людей на территории не наблюдалось - то ли не хотели впадать в отчаяние, то ли уже впали, сидя на уроках. Лина зевнула, мазнув взглядом по линеечке одноклассников. Отсюда голосов слышно не было. Будто немой фильм смотришь, - вернее, как это обычно бывает с немыми фильмами - заставляешь себя смотреть. На подоконнике вроде спокойно лежало «Искусство любить» Фромма. В действительности же, книга укоризненно пялилась прямо в бессовестное бессовестные глаза. Рука только потянулась к яркой обложке, искупая вину за отложенные "на потом" сорок страниц, как замерла вдруг, дёрнувшись от лязга закрываемой двери в спортзал. Значит, физрук всех отметил. Значит, следующие полчаса пройдут в тишине и настырных попытках-таки дочитать Фромма. Паранойя нуждалась в усмирении, а мозг - в подтверждении, и, повинуясь им, Лина уткнулась носом в стекло - проверить догадку. Там, ожидаемо для непараноидальной составляющей, продолжая тот же немой фильм, наматывали круги человечки в белых футболочках и чёрных штанишках – все, как на подбор. Параноидальная сторона утихомирилась окончательно - так на неё подействовал дресс-код, видимо.

Душа

С облегчением Лина подтянула на себя книгу, провезя её через подоконник за торчащую пёструю закладку, и забилась в тёмный и совсем не пригодный для чтения угол. Подложив под мёрзнувшую и не желающую встречаться с грязным полом задницу полупустой рюкзак, Лина натянула свитер до самых пальцев, пытаясь согреться. Вообще, раздевалка была обхаркана (Лина терпеть не могла это слово, но раздевалка была именно обхаркана) от пола до потолка, а на дешёвеньком и протёртом, местами до бетонного основания, линолеуме постоянно было разлито что-то тошнотворно-липкое - это к тому, что принести рюкзак в жертву было необходимо. Откуда-то постоянно выл сквозняк – это к тому, что руки мёрзли (и задница). В решётку радиатора напиханы были скомканные клетчатые листки, фантики от столовских батончиков и невесть откуда взявшиеся коробки из-под одноразок. Две скамейки, стоявшие друг напротив друга, претерпевали ожесточённый временной тест-драйв - их углы, торча содранными щепками, всё норовили уцепиться за капрон колготок или надорвать подол платья. Замурованные под несколькими слоями разноцветной, вероятно, намеренно, краски, проступали царапинами «Кира лошня» (с припиской: «из 10Б»), «Кира хуй соси» (уже без приписки, но скорее всего, побуждалась та же Кира из 10Б), кривое сердце, проткнутое стрелой (причём выцарапывалось оно на каждом из последующих слоях краски). Самым крупным заслуженно оставалось размашистое: «МАЛОЛЕТКИ ВЫ ВОНЯЕТЕ ПОЛЬЗУЙТЕСЬ ДЕЗИКОМ» (Лина была согласна). Оторваться от стены получилось лишь когда в отдалённом позвякивании тарелок в столовой и гомоне спортивного зала отчётливо раздались шаги. Фромм незаметно отошёл на второй план, не побывав на первом, и, очевидно, пялился на Лину теперь ещё более оскорблённо.

Жвачка

Каштановые волосы в свечении затянутого облаками неба приобретали серебристо-пепельный отлив. Чёлка сбившимися прядями падала на лоб, норовя помешать глазами выцепить следующую ступень лестницы. Пробираться к этой самой лестнице пришлось чуть ли не на цыпочках, выждав пару мгновений после лязга железной спортзальной двери. С каждой последующей секундой шанс быть пойманным за проникновением в женскую раздевалку неумолимо рос, исходя из предыдущих расчётов поведенческих повадок физрука. Была у него скверная привычка показушно хлопать дверьми, ждать пару минут и тихонько отворять их снова, с торжеством во взгляде уличая и окрикивая мелькнувшую за стенкой спину прогульщика. Попадался уже пару раз, хватит. И вообще, бесит это – становится причиной удовлетворённой насмешки, выведенной на лбу фразой «я так и знал». Сейчас руки бил тремор от возбуждённого предчувствия, клокочущего набатом в висках, разгоняя по венам уверенность в том, его от цели отделяют две ступеньки, дверь в предбанник и дверь в, непосредственно, раздевалку. Итого, двенадцать шагов и один поворот корпуса на, примерно, сто тридцать пять градусов. Налитые горячим предвкушением ноги хотелось волочить так долго, как это возможно, растягивая резину то ли до её беспоследственного предела, то ли до момента, когда один из концов, подрагивая и лопаясь, отрывается и врезается хлыстом в кожу. Но, увы резины, пригодной для растягивания под рукой не было. Была под языком, но Рома вовремя вспомнил, что надо бы сплюнуть.

Вопль

- Рома! – пискнула Лина, с перепугу роняя натерпевшегося Фромма на колени. Ответом на вскрик стала мгновенная смена нерешительного смущения на придурковатую ухмылку. На глаза вдруг попались контрастирующие растрёпанные, едва высохшие волосы и отглаженные до неприличного штаны. Он, видимо, и есть одно сплошное противоречие. Ходячий контраст. Глаза у него белёсо-серые (Лине всё хотелось называть их аристократичными), с радужками, изрезанными прожилками потемнее. Острый (тоже аристократичный) нос с едва заметной горбинкой ближе к переносице. И одет был всегда с иголочки. (На этом Ромина принадлежность к аристократии, пожалуй, и заканчивалась) У него торчали клыки, он терпеть не мог расчёсываться и почти не разговаривал, смотрясь в обществе каким-то чужеродно-лишним. А ещё у него незаметная ямочка на правой щеке появляется, когда он улыбается. (Незаметная потому, что - Лина была уверена - заметила её только она) Тремор в пальцах заставлял растягивать и без того уже почти распускающиеся на нитки рукава и кутаться в застиранный воротник. Угол зябкой влажностью упирался в затылок, оттуда расползаясь липким холодом по телу. А Рома стоял и молчал.

Гниль

Лина редко произносила вслух мысли, отсылающие непосредственно к персоне Ромы. Ещё реже – его имя. Иначе любое упоминание Ромы неизменно приводило к Лининому метафоричному монологу о феврале, холодной харизме и бьющемся горячем сердце, прячущемся под чёрной толстовкой. (С приливом чувств и анализом этих чувств Лине пришло и понимание, что сердце Ромино теплее большинства. А может, Лине просто хотелось, чтобы это тепло тлело не только в ней) Но тепло тлело. Неразделённое и уже не такое греющее. Рома время от времени стал вскакивать болючим прыщом на одном и том же месте, нарываясь в основном по вечерам с понедельника по пятницу. Временной панацеей становились каникулы и выходные, что с трепетной осторожностью наносили на воспаление мазь, дуя на пылающий огнём нарост. (По статистике люди, старающиеся лечить рак народными средствами, умирают раньше тех, кто обратился к онкологу) Очень скоро красная точка разрослась до опухоли. Лина старалась её прятать. ("Откуда же мне было знать, что это рак?") Она куталась в новые и новые слои ткани, возвращалась раз за разом к зеркалу, проверяя, не видно ли образования. А его всё равно было видно. Тогда Лина решила, что сравнять опухоль с телом не получается. Поэтому тело планомерно, уже не особенно подконтрольное Лине, начало равняться с опухолью. Резать себя было приятно. Ещё приятнее было понимать, что каждая царапинка обращает оставшиеся попытки локального иссечения, запуская необратимые процессы распространения метастаз. Голова стала болеть чаще.

Лина

- Лина, - мягко выдохнул Рома, пальцем проводя по лбу, откидывая волосы, - Что читаешь? – игнорирую сжимающуюся калачиком Лину, он оттолкнулся от стены, наклоняясь над светлой макушкой. - Фро…мма, - поперёк пересохшего горла встало жгущее волнение, и Лина едва ли не подавилась им. К ментальной опухоли прилила кровь ровно в тот момент, когда щеку полоснули чужие волосы, и окончательно она налилась, когда костлявые пальцы подцепили с дрожащих колен книгу. Закладка с шелестом упала на пол, тут же прилипая к нему. - Деградация любви в современном западном обществе, - пропел, подняв брови, Рома, - И что ты думаешь по этому поводу, Лина? - он сел рядом, перед этим брезгливо бросил рюкзак под попу, руководствуясь Лининым примером. - Я ещё не начинала эту главу, но тут и без Фромма деградация очевидна. Не знаю, это как подмечать, что вода мокрая или то, что темнота тёмная, - Лина пожала плечами, нарочито разводя руки в наигранном незнании. Рома всё пытался сесть так, чтобы чистых штанов не касался заляпанный пол, посматривая на Лину опрометью. – Но на самом деле я сама так или иначе над этим думала, - уголки губ поползли вниз, а мозг спазмировала выработанная реакция на незаинтересованность собеседника. Прилив чувств превратился в припадок. - Хотелось бы, чтобы любовью называлось это приторное чувство сильной симпатии, приводящее в итоге к ебле, - Рома резко прервал копошения, медленно поднимая голову в сторону продолжавшей монолог Лины. - Но секс же не означает любовь. И симпатия не означает любовь. И дружба, мать твою, не означает любовь, - ему, показалось, что по Лининому лицу прошёл разряд гневливого отчаяния, тут же уступая этой тупой и до боли знакомой печали. - Да о чём речь, если не все всегда понимают, что чувствуют, я в том числе, - желая эту тупую боль выбить из них обоих, Рома, дёрнувшись, возмутился. Вышло скомкано и как-то слишком агрессивно. Лина притихла. По лимфе растекалось теперь то самое несправедливое отчаяние, проверяя лицевые мышцы на подвижность. Ромины губы подрагивали. А Лина опустила голову на ладони, массируя немыми пальцами виски. - Скажи,... - она на секунду забыла его имя, - Рома..., - фурункул лопнул. Вместо гноя там оказалась интересная нежность. - Ты когда-нибудь влюблялся, как ты думаешь? – в висках клокотала эссенция гормонов. А ещё призрачная надежда на то, что этот чёртов Рома вытащит её из причинённым им же Дня Сурка. И заодно вмешается в ДНК всех повреждённых раком клеток. (Как будто спросить, влюблялся ли он, - гарантированный способ получить ответы на мучающие круглосуточно вопросы) (Как будто спросить - гарантированный способ получить ответ) (Спросить - и есть ответить)

Рома

- Ага, - исступлённо и внезапно для самого себя отрезал Рома, - было дело. Этот разговор нужно закончить, потому что спрашивать у глотающей пересушенным горлом воздух Лины что-то подобное – равно упреждающий удар (для него). Клык впился в нижнюю губу, обрывая бессмысленно круговую поруку мыслей. Думать. - Я кстати читал Фромма целиком, - сплюнул вместе с кровяной слюной бестолковую подробность Рома, - И вообще с ним не согласен. Лина продолжала хрустяще дышать. - Он рассматривает любовь как что-то, чему можно научиться. Да бред какой, - волосы опять полезли в глаза, так что голову пришлось опрокинуть к потолку, - Так аккуратно критиковать Фрейда, чтобы его через каждое предложение цитировать? Будто «Искусство любить» это «Основы психоанализа», только в обёртке поярче и покрасивше. Лина перехватила очередной вдох, чтобы поправить придурка – именно придурка, потому что придуркам в четвёртом классе объясняют эту неправильность слова «красивше» и «покрасивше» выбивая, собственно, из дитя придурка. А те, кто этот четвёртый класс оканчивают, неся за собой это «покрасивше» или «красивше» при условии, что им объяснили, как надо говорить - придурками и остаются. Поникший до Рома вдруг загоготал. - Ты бы себя видела, - его кадык ходил вверх-вниз, и Лине, несмотря на разрывающее теперь вдвойне желание въебать Роме, это движение увиделось таким соблазнительно-правильным, роняя Лину во что-то схожее с эйфорией. Ромин смех слился с монотонным скрежетом посуды в столовой, с падающим то и дело мячом в спортзале, с непонятно откуда взявшимся чириканьем явно весенних птиц за окном и с подвывающим сквозняком, морозящим задницу.

"Пойдём?"

- Пойдём? - поднялся Рома, перекатываясь с пяток на носки, протягивая ладонь Лине, - обсудим Фромма по дороге домой. Смеяться расхотелось. - В смысле? Ты в противоположной стороне живёшь вроде, - Лина зацепилась за протянутые пальцы, что было очень кстати для всё ещё подрагивающих то ли от стыда, то ли от волнения, ног. - Ты дурочка, - плотное пасмурное полотно разорвалось, заливая и серые здания, и пошарпанную детскую площадку светом. И свет этот, как тогда показалось Лине, можно было потрогать, впитывая нисшедшую вместе с ним надежду. Надежду на то, что февраль кончится, что физрук не поставит нку, что Фромм был неправ, и что Рома всё-таки живёт не в противоположной стороне. Последнее, очевидно, было окончательной глупостью, но логика уже купалась в предвесеннем солнце.

"Пойдём"

- Пойдём, - проигнорировала добродушную издёвку Лина, пряча книгу подальше от глаз. Говорить хотелось не об идиотских парадигмах, а о Роме и его глазах цвета закалённой стали, прожилки на радужке которых поглощали лучи этого, кажется, предзнаменовывающего света.