Later

- Третий пункт программы выздоровления? – спрашивает Эй Джей. Он спрашивает каждый раз. Третий и остальные одиннадцать строго по списку. Нужно максимально надежно вдолбить все пункты в головы присутствующих. Недавно присоединившихся и приходящих сюда, словно на работу, каждую неделю. Нестройный хор голосов вяло и даже несколько обреченно отвечает: - Я принял решение перепоручить свою волю и свою жизнь Богу, как я его понимаю. «Как я его понимаю». Уловка для особо сопротивляющихся. Для таких, как Билл-младший. Билл посетил три собрания, а на четвертом заявил, что все это подозрительно похоже на секту. Как только мужчина произнес эти слова, в его глазах заискрила надежда. Он может больше не страдать, может не неволить себя. Все это – спектакль с прекрасными актерами, которые вот-вот начнут выклянчивать из него кровные, тяжким трудом заработанные денежки. А это значит одно – он может больше не бросать пить. Билл боялся Анонимных Алкоголиков. Где-то в глубине души он понимал, что однажды они заставят его измениться, и это пугало мужчину до смерти. В его привычном мире уже давно устоялись свои простые, понятные правила. Проснуться, выпить, уснуть. Эта схема работала, как часы. Хоть в чем-то Билл уверен в этом ужасном, несправедливом, насквозь прогнившем мире. Проснуться, выпить, уснуть. Что может пойти не так? А вот Крис бросить хочет. У него жена и маленькая дочь. Жена, которую он однажды забил до полусмерти и дочь, которую он выставил на мороз в одной пижаме, потому что ее капризы мешали ему расправляться со второй бутылкой виски. Сам Крис подробностей не помнит. Или внушает себе, что не помнит, чтобы не было так тошно. Что он помнит хорошо, так это те сорок минут, которые он провел в отделе алкоголя в супермаркете рядом с домом. Сорок минут он брал с полки бутылку виски и ставил ее обратно. Брал и ставил. Брал и ставил. До тех пор, пока не опустился на пол и не разрыдался, как гребаный пацан. Как его четырехлетняя дочь, когда входная дверь закрылась перед ее лицом в рождественский вечер. - Кто сегодня готов рассказать нам свою историю? – спрашивает Эй Джей. Когда-то Эй Джей преподавал в колледже. Это был давно, но учительские повадки читаются в каждом его движении, в тоне его голоса, в манере присаживаться на край стола, скрестив на груди руки. Он делает это и сейчас, обводя взглядом свой новый класс, своих неоперившихся птенцов, которые, конечно же, уверены, что все знают, а на самом деле не знают ровным счетом ничего. Эй Джей – настоящий учитель. Но о преподавании приходится забыть после драки с ученицей. Когда этот интеллигент рассказывает им свою историю, Крис изо всех сил сдерживает смех – до того картина кажется ему комичной. Представить только – педагог, запускающий в ученицу книгой из-за разных взглядов на творчество Шекспира! Конечно же, Эй Джей был пьян. И не только. Но смешного мало. Как и в историях каждого, кто приходит сюда, в городскую библиотеку каждую субботу. Днем в этом зале дошкольники слушают сказки, а вечером сказки слушают взрослые – заблудившиеся, не понимающие, будет ли у их страшной истории счастливый конец. Элизабет появляется в библиотеке в самый разгар собрания. Она молча входит в зал и в воздухе повисает всхлип Роджера, который сегодня, наконец, решился на исповедь. Девушка обводит взглядом присутствующих и понимает, что других представительниц ее пола на собрании АА нет. Это странно и немного пугает. - Привет, - говорит Эй Джей. Это не добродушное «привет», не приглашение к общению. Это «привет», которое звучит как «я знаю, кто ты и зачем сюда пришла». Неприятное такое. Элизабет топчется в дверях еще несколько секунд. Их хватает, чтобы принять, наконец, решение. Решение больше не пить. Решение исправить хоть что-то в своей жизни, покатившейся в какой-то момент по наклонной.

***

- Не могу поверить, что ты все это устроила! Джилл смотрит на Элизабет с плохо скрываемым отвращением. Отвращение. Чувство, прочно обосновавшееся в душе Лиз. Кажется, оно успело вытеснить все остальные – радость, грусть, приятное предвкушение, гордость… Каждое утро, только проснувшись, девушка начинает с того, что прислушивается к себе. Что там, внутри? Может, что-то новенькое? Но, увы – одно только отвращение, такое огромное, что хочется разбежаться и удариться головой в стену. Ах нет, еще стыд. Как она могла про него забыть. Чем больше Элизабет пьет, тем более незначительны и расплывчаты воспоминания о вчерашнем вечере. Поначалу девушка радуется этой внезапной амнезии. Скоро она совсем ничего не вспомнит и стыд вместе с отвращением навсегда покинут ее. Но невыносимые чувства остаются. Лиз стыдно, но она не помнит, за что. Противно, но ни за что не припомнить, почему. Мы так не договаривались, алкоголь. Они вообще ни о чем не договаривались. Однако, разноцветная жидкость все чаще заполняет бокал и душу. Янтарное виски, розовый джин, золотистое шампанское. Так вкусно и так хорошо! Но вчерашний друг, кажется, становится злейшим врагом, подбивающим на самые ужасные вещи. На такие, как вчерашний случай на Дне рождения Джилл. Все началось с рома. Вообще, Джилл собирается устроить трезвую вечеринку, но мало ли кто что там собирается, если Элизабет хочется выпить. Девушка приходит в арендованный клуб со своей бутылкой рома. Обнимает ее, входя в зал, держится, как за спасательный круг. Она готова поспорить на 100 долларов, что друзья Джилл, приглашенные на торжество, как-то странно на нее косятся, а некоторые даже перешептываются. Они что-то знают? Джилл рассказывала им по тот случай на Рождество, когда перебравшую Лиз вывернуло прямо под ёлку? Или про тот дикий случай в клубе, когда она танцевала свои странные танцы на полупустом танцполе – уверенная в своей неотразимости, нелепая, как пьяный подросток на Выпускном? Они что-то знают. Как неприятно. Однако, все неприятные чувства испаряются, как дым, после второго стакана ром-колы. Подозрительно косящиеся друзья-незнакомцы перестают быть такими уж неприятными. Последнее, что Лиз помнит – кого-то из гостей. Голубоглазый парень, очень симпатичный. Болтал с ней весь вечер и, кажется, они друг другу очень понравились. Интересно, удобно будет спросить к Джиллиан его номер и имя? Брайан? Боб? Что-то на «Б». Не вспомнить ни за что… Еще пара вспышек в памяти – они танцуют. Клуб проглатывает её мраком и звуками, как бездушный голодный хищник. Она танцует так, будто ищет спасение в этом безумии, стараясь уцепиться за реальность, но с каждым движением все больше теряет себя и возможность здраво мыслить. Наконец, сделав очередное немыслимое па, она не удерживает равновесие и приземляется на пол, не чувствуя боли и заходясь громким смехом. Красавчик помогает ей подняться и говорит: - Давай-ка отползем в сторону. Кажется, сейчас вынесут торт. - Торт! Обожаю торты! – верещит Лиз. Себе она, безусловно, кажется, невероятно сексуальной. Просто-таки покорительницей сердец. Белла Хадид? Пф! Вы вообще видели мое отражение в стеклянной плитке туалета?! А как там на самом деле, лучше не знать. Ну а дальше – склейка. И невероятно тяжелое похмельное утро в кровати Джиллиан, принесшее с собой не только жуткую головную боль и тошноту, но еще и подробности вчерашнего торжества. - Прости меня за вчерашнее. Я не знаю, что на меня нашло, — шепчет Элизабет и тянется к подруге, чтобы обнять, — Я не хотела, чтобы так получилось… Как получилось? Да черт его знает, что там вообще было после того, как вынесли торт. Джилл вздыхает и обнимает подругу за плечи. В нос бьет убийственный запах перегара, девушка морщится, но не отстраняется. Это же ее Лиз. Лиз, с которой они прошли огонь и воду, школьные годы, влюбленность во всех «Бэкстрит бойз» одновременно, первую настоящую любовь, первые разочарования, поиски работы. Именно Джиллиан поддерживала подругу, когда у той скоропостижно скончалась мама, именно Элизабет, бросив все, отправилась на машине в другой город, когда парень лучшей подруги выставил ее на улицу без денег. Они же как сестры! Сестры не могут отвернуться друг от друга в тяжелое время! - Ты уронила торт, Лиз... Не просто уронила — ты размазала по полу мой потрясающий торт из «Дрим Бейкери» за триста долларов… Вот черт! Воспоминания всплывают в памяти в таких подробностях, что Элизабет словно бьют по лицу наотмашь. Свечи, тост, торт, валяющийся на черной плитке бесформенной сладкой кучей. Боже, как стыдно! Элизабет зажмуривается. Стыд отзывается буквально физической болью. - Ты лишила меня возможности загадать желание… Так вот в чем проблема! Загадать желание! Лучшая подруга нажралась как свинья и опозорилась перед толпой гостей, а все, что Джиллиан волнует – желание, которому не суждено сбыться! - Да сколько тебе лет, Джилл! Ты еще скажи, что в зубную фею веришь! – виновница отстраняется, но, заметив боль в глазах подруги, моментально теряется, - Я знаю… Знаю, прости… Я не имела в виду ничего плохого! Я была как в тумане! Я думала, что это забавно… - Оскорбить моих друзей? Забавно? Элизабет снова дергается как от удара. Она даже не помнит, что именно заставило ее перейти от вселенской любви к безграничной ненависти ко всему живому. Скорее всего, и повода не было. Да чтоб их всех побрал… — Я даже не знаю, что сказать в свое оправдание. Что я наговорила? Хотя, нет. Не говори, я не переживу. — Мне ужасно неловко и стыдно за тебя, Лиз, - Джилл смотрит с какой-то гремучей смесью сострадания и раздражения, — Гости, которых я пригласила, мои родители... Всё выглядело так нелепо… Да скорее нелепо выглядела только сама Элизабет. Все остальные на ее фоне буквально сошли со страниц романа Джейн Остин. Только кринолинов не хаватает. Элизабет вздыхает: — Я понимаю. Я просто хотела, чтобы было весело. На вечеринках всегда так весело, но я слегка забылась. Теперь, когда я об этом думаю, мне просто противно… Джилл молчит пару минут. Элизабет совсем не такая, какой была весь вчерашний вечер. Она всегда была её опорой в трудные моменты. Всегда поддержит, всегда рассмешит… — Что теперь делать? — Лиз напряжённо смотрит на подругу. Джилл осторожно дотрагивается до её руки: — Нам нужно поговорить об алкоголе.