a tremor named after you

      

***

      Густой пар, клубящийся над поверхностью воды, плавно обволакивает комнату, делая воздух тяжёлым, пропитанным терпким запахом влажной кожи и шампуня. Рин сидит на бортике, лениво ссутулившись, сжав в ладони грубую мочалку, но пальцы не двигаются — лишь крепче сжимают влажную ткань. Он застыл, как загипнотизированный, не в силах оторвать взгляд от ровной спины, тонко очерченного изгиба позвоночника, неспешно выдающего себя лёгкими прогибами под кожей при каждом движении Саэ. Вода стекает с затылка старшего брата тонкими, дрожащими дорожками, словно играя в нечто запретное — задерживаясь у основания шеи, извиваясь, лаская выступающие позвонки, задевая лопатки и исчезая где-то в глубине воды. Влажные пряди беспорядочно прилипли к шее, к покрасневшим от горячего пара ключицам, и Рин ловит себя на том, что буквально пожирает этот вид голодным, непроходимо жадным взглядом, не в силах даже моргнуть. Где-то вдалеке Саэ что-то говорит. Кажется, ворчит, цокает языком, бросает в его сторону небрежную реплику, но Рин не слышит — шум в ушах заглушает всё, кроме собственного тяжёлого дыхания. Его грудь тяжело поднимается, а язык нервно облизывает пересохшие губы, и он ловит себя на нелепом, ненормальном желании — слизать капли воды с этой длинной шеи. Он резко сглатывает, вжимается сильнее в твёрдый бортик, на котором сидит, напрягает пальцы, чтобы не потянуться вперёд, когда тело Саэ едва заметно вздрагивает от пробежавшей по нему волны мурашек. На периферии сознания надрывно кричит здравый смысл — отчаянно, требовательно, срываясь на хрип, как задыхающийся от нехватки воздуха человек. Он велит отвести взгляд, остановить себя, вырваться из этого странного, дурманящего транса, но Рин только крепче сжимает в пальцах мокрую мочалку, а после, как в бреду, нерешительно ведёт ею по горячей коже брата. Его руки дрожат, когда он касается гладкой спины, и, наверное, он убедил бы себя, что дело в влажной поверхности, в напряжении или неудобной позе, но нет — он знает, в чём причина. Он ведёт мочалку сверху вниз, тянется вдоль позвоночника, вдавливаясь в кожу, и чувствует, как под его руками напрягаются мышцы, как тело Саэ отзывается на прикосновение, а он сам теряет контроль над собственным дыханием. Саэ, в свою очередь, устраивается поудобнее, чуть сильнее оседает в воду, срывается на низкий, сдавленный выдох, и этот звук прожигает Рина изнутри, пронзает, выбивает остатки самообладания. Перед глазами вспыхивают круги, грудь тяжело вздымается, воздуха не хватает. Господи, ему дышать уже нечем. А потом — будто в издевку, будто намеренно добивая его до конца — Саэ вдруг бросает: — Сильнее, братец. И Рин сглатывает. Громко. Слишком резко. Он понятия не имеет, как это звучит со стороны, но всё его тело пронзает волна жара, и он неосознанно сжимает мочалку так сильно, что пальцы побелели от напряжения. Медленно, на автомате, Рин выполняет просьбу, чуть сильнее вдавливаясь в податливую кожу, не сразу осознавая, что уже опустился почти до поясницы. Саэ медленно откидывает голову назад, и с влажных прядей, спутанных паром и водой, на обнажённые плечи стекают капли, медленно скользят вниз, почти дразняще очерчивая линию ключиц, перетекают на шею, растворяются в горячей воде, оставляя за собой переливающиеся следы. Его пронзительный взгляд цепляется за младшего — и в этом взгляде нет ни единой читаемой эмоции, ни тени раздражения или недовольства, ни даже отголоска тех безмятежных нот, что обычно окрашивают его лицо в моменты расслабленного уединения. Но Рин слишком хорошо его знает, чтобы обмануться этим мнимым равнодушием. Старший молчит, но молчание его говорит куда громче, чем могли бы сказать любые слова. Оно заполняет собой пространство, вязко разливается в воздухе, давит на грудь, тянет вниз. Рину кажется, что от этого молчания звенит в ушах, что напряжение становится почти осязаемым — висит в воздухе, проскальзывает в каждом взгляде, в каждом случайном движении. А потом Саэ делает это. Медленно, точно нарочито растягивая момент, он облизывает губы, так небрежно, так лениво, будто делает это исключительно по привычке, совершенно не придавая значения происходящему. Будто бы ему плевать, будто бы он не видит, как у Рина на секунду застывают пальцы, как его дыхание сбивается, а взгляд резко цепляется за этот едва заметный жест, ставящий под удар все его попытки сохранить самообладание. — Ну же, быстрее, Рин, — говорит Саэ, и голос его звучит ровно, безразлично, словно ему не терпится побыстрее закончить с этим, словно он действительно не замечает, и даже не чувствует того, что сейчас творится в голове у его младшего брата. И явно не дожидаясь реакции, просто откидывается вперёд. Кто, черт возьми, Рин такой, чтобы ослушаться? Стиснув зубы, он сильнее надавливает мочалкой, тщательно, почти судорожно растирая плечи и спину. Быстро и машинально, младший сдавливает бутылку с гелем для душа, не особо заботясь о том, сколько пены сейчас стекает по чужой коже, растекается по ладоням, пропитывает горячую воду. Ему нужно закончить с этим как можно скорее, как можно быстрее, пока напряжение не вылилось в нечто большее, пока он ещё способен сдерживать эти проклятые мысли, пока… не стало слишком поздно. Потому что, блять, в штанах уже жмёт до невыносимости. Саэ даже не успевает подготовиться, не успевает ни вдохнуть, ни выдохнуть, как Рин вдруг меняет ритм, с силой проводит мочалкой между лопатками, смыкая пальцы так крепко, что кажется, будто старается не просто стереть мыльную пену, а соскрести с кожи всю тень сегодняшнего дня, оставляя после себя лишь покалывающее, тёплое послевкусие прикосновений. Старший мгновенно вздрагивает, чуть резче приподнимая плечи, и неосознанно, на автомате, чуть приоткрывает губы, позволяя с них сорваться низкому, вырвавшемуся не столько из горла, сколько из глубины лёгких, приглушённому: — Ах, Рин! Как же хорошо… Эти слова растворяется в насыщенном паром воздухе, обволакивает влажность ванных стен, оседает между ними ощутимым электрическим разрядом, тянущимся, вязким, точно сгустившаяся в знойный день гроза. Рин замирает. Он слышит, как Саэ тяжело дышит, как плавно стекает вода, как собственное сердце предательски колотится в груди, отзываясь с какой-то удушливой, почти невыносимой силой. — Нежнее, — голос Саэ низкий, расслабленный, но Рин слышит — да что там, чувствует — что это не столько просьба, сколько игра, мимолётный вызов, очередное проверяющее его терпение слово, произнесённое так, будто ничего особенного только что не случилось. Рин несколько раз моргает, стараясь вернуть собственные мысли в привычное русло, но выходит плохо, потому что это же Саэ. Ебаный Саэ, который сейчас перед ним, — расслабленный, беспечный, разогретый тёплой водой, сидит в ванной с влажными, растрёпанными волосами, с ровной спиной, с этой проклятой линией позвоночника, по которой, кажется, сами собой текут капли воды, с этим голосом, с этой брошенной вскользь фразой… — Хорошо, — выговаривает Рин глухо, хрипловато, прежде чем сбросить в сторону мочалку, стиснуть зубы и просто подчиниться. Он наклоняется ближе, включает кран, позволяя воде смыть с чужой кожи остатки пены, но теперь делает это уже не тканью, а собственными ладонями, скользя ими медленно, слишком медленно, будто испытывая и себя, и его. Большие пальцы проходят по лопаткам, чуть нажимая, пальцы растекаются по спине, проводят от плеч вниз, по пояснице, по бокам, и Саэ — Рин это чувствует — чуть, самую малость поддаётся навстречу этим прикосновениям. И это добивает. Рин резко выдыхает, отключает воду, отстраняется и впивается пальцами в бортик ванны, пытаясь хоть как-то восстановить дыхание, потому что, чёрт бы его побрал, так долго эти игры продолжатся не могут. Рин поднимается с места и отходит, уловив краем уха, что брат тоже поднялся следом. Но прежде, чем он успевает ещё хоть на сантиметр отдалиться от Саэ, ощущает на запястье неожиданно крепкую хватку — пальцы старшего брата сомкнулись вокруг его руки. Они влажные, горячие, удерживающие, и младший совершенно точно чувствует, как по коже Саэ всё ещё стекают капли воды, а сама ладонь, хоть и тёплая, будто бы дрожит. Рин вздрагивает от этого внезапного прикосновения, рефлекторно напрягает плечи, но не выдёргивает руку — лишь медленно поворачивается обратно, встречая прищуренный, изучающий взгляд Саэ, — тотальный, холодный, пронзающий до мурашек по позвоночнику, а внутри, как назло, снова вспыхивает это едкое, выматывающее раздражение, которое так легко путается с чем-то ещё. — Не скучал? — старший произносит это негромко, не сводя с него глаз, и это даже заставляет губы невольно дрогнуть. Рин дёргает рукой, но Саэ даже не думает разжимать пальцы, удерживает его с какой-то непозволительной, мучительно-теплой настойчивостью, и Рин, чуть нахмурившись, в итоге отвечает: — Ты не предупредил меня и уехал на две недели в Англию, а теперь хочешь от меня нежностей? Его голос резкий, но Саэ, кажется, остаётся равнодушным, даже не моргает, только медленно переворачивает его ладонь и мягко прижимает её к своей щеке. Рин ощущает под своими пальцами горячую, влажную кожу, скользящую подушечками по скулам, по линии челюсти, по едва ощутимой щетине. — Прости, — Саэ произносит это спокойно, чуть прикрывает глаза и ведет пальцами по костяшкам его руки. Он проводит по ним, точно изучая их заново, а затем чуть сильнее прижимается к его ладони, позволяя ощутить себя, свою близость, свою мягкую, медленную ласку, — я не успел предупредить, котёнок. Это произошло так неожиданно, но я же позвонил тебе потом. Рин сглатывает, губы его сжаты в тонкую линию, внутри продолжает жечь что-то тошнотворно-непонятное, но он не шевелится, не делает попыток вырваться, даже когда Саэ наклоняется чуть ниже и медленно, аккуратно прикасается губами к его пальцам — коротко, неторопливо, неслышно, — и от этого касания у Рина сводит дыхание, будто перехватывает горло чем-то слишком горячим, слишком хищным, и он совершенно не знает, что с этим делать. — Я хочу твоего тепла, Рин. И не смей отрицать, что ты хочешь того же, — начинает старший, — Дай мне тобой насладиться, просто не двигайся. И он действительно не двигается — просто смотрит, как Саэ касается его кожи губами, как с чуть заметным нажимом прокладывает ими влажный, горячий след по внутренней стороне ладони, цепляясь дыханием за чувствительные участки. Рин не дышит, не моргает, не шевелится, а внутри него, как предательский, дрожащий импульс, разгорается слишком живая нервная вспышка, медленно разливающаяся по телу. Саэ выравнивается, чуть приподнимая голову, и смотрит прямо в глаза — уверенно и прямо. От этого по позвоночнику ползёт напряжение, и Рин в какой-то момент ощущает, как пальцы непроизвольно сжимаются. Старший тем временем плавно наклоняется ниже и, не разрывая зрительного контакта, нарочито медленно обхватывает губами его большой палец, едва касаясь зубами. У Рина от этого отчетливый укол жара прямо под кожей, пульсирующий в висках, отзывающийся эхом внизу живота. Мурашки скользят по рукам, по спине, по пояснице, возбуждение плавно накатывает, заполняя собой всё внутри, и Рин сглатывает, когда Саэ, не отрываясь, ловит его взглядом. Высвобождая палец изо рта, старший проводит кончиком языка по чувствительной подушечке, оставляя тёплый, пульсирующий след, и затем, не давая брату даже возможности сообразить, что происходит, перехватывает запястье чуть выше и точно так же — медленно, с выверенной, почти театральной грацией — вбирает в рот указательный и средний пальцы. Губы плотно обхватывают их, язык неторопливо ведёт по внутренней стороне, скользит, прижимается, чуть ласкает, чуть исследует, и это движение — это проклятое движение, — отзывается в теле с нарастающим жаром, с выбивающимся из-под контроля трепетом. Рин неосознанно прикусывает губу, ощущает, как дыхание сбивается, как тело реагирует без его ведома, как от одного этого вида внутри разгорается что-то неконтролируемое, от чего становится невыносимо жарко, тесно, тягуче-ломко. Рин резко одёргивает руку, но не спешит избавляться от горячих и влажных следов чужого дыхания и слюны, которые всё ещё обжигают кожу, пульсируя под ней тёплым, липким эхом. Он чувствует, как эта невидимая метка прожигает его изнутри, расползается по нервам тугими разрядами, оставляя после себя нечто большее, чем просто ощущение касания. И прежде чем Саэ успевает что-то сказать, прежде чем эта его полуприкрытая улыбка — почти издевательская, с лёгким налётом торжествующего превосходства — успевает снова вывести его из себя, Рин резким движением перехватывает его за горло. Не до боли, нет, но достаточно крепко, с нажимом, с безмолвной уверенностью, с требовательностью, которая читается даже в том, как кончики его пальцев на мгновение сильнее вдавливаются в чужую кожу. Саэ не отстраняется, напротив — поддаётся. Легко и будто бы безразлично, но Рин видит, как в его глазах мелькает короткая вспышка восторга, как в этом откровенном, бесстыжем взгляде плещется радость. И этого хватает, чтобы в Рине что-то окончательно сорвалось с цепи. Он грубо притягивает брата ближе, с силой срывает с его губ короткий, прерывистый вдох и с размаху впивается в них поцелуем — резким, жёстким, отчаянным, таким жадным, что собственное дыхание сбивается, срывается на внезапную, оглушительную пустоту в лёгких. Саэ откликается сразу же. Его тело мгновенно подстраивается под это движение, ладони проскальзывают по груди Рина, цепляясь за тонкую ткань, пальцы слегка сжимают его плечи, и он поддаётся вперёд, ещё ближе, вжимаясь в него так плотно, что уже невозможно понять, где заканчивается один и начинается другой. Губы Саэ приоткрываются, позволяя углубить поцелуй, позволяя Рину дойти до той самой черты, за которой уже нет смысла в сдержанности. Он чуть запрокидывает голову, облизывая губы — медленно, нарочито, с вызовом, с этим привлекательным изгибом губ, который всегда сводил Рина с ума, и, скользнув по нему взглядом, хрипло, с плохо скрытым удовольствием в голосе, шепчет: — Рин… неужели так завёлся? И этот тон — почти мурлыкающий, но слишком довольный, слишком охваченный жаром, — окончательно перечёркивает все границы, ограничения и мысли, которые ещё секунду назад пытались удержать Рина от этого падения. Он не тратит время на пустые слова — лишь шепчет короткое, вырванное из глубины груди, сдавленное от сдерживаемого напряжения: — Замолчи. А пальцы сильнее сжимают чужое горло, вынуждая Саэ судорожно вдохнуть, запрокинуть голову, подставляя себя полностью, позволяя Рину утонуть в этом чувственном моменте, где нет места разуму, где всё решают только чувства и пульсирующий внутри пожар, выжигающий из них остатки самоконтроля. Рин целует брата грубо, отчаянно, так, будто хочет оставить след, вписать своё присутствие в самую глубину чужой сути, в самое сердце его сущности. Губы сминаются, слипаются, распадаются, снова находят друг друга, а язык плавно скользит по чужим губам, дразня, обводя контур, пробираясь глубже, настойчивее, сильнее, словно Рину мало, катастрофически мало. Ему плевать, что Саэ слабеет под ним, что тот едва держится на ногах, что его колени дрожат так, будто в любую секунду готовы предать хозяина и заставить его упасть. Плевать, потому что он не отпустит, не позволит, потому что его руки — цепкие, сильные, властные — держат старшего в этом моменте, сжимают его горло, контролируют каждую дрожь, каждый вздох, каждую частичку Саэ, который, несмотря на всё, только сильнее поддаётся, позволяя этому безумию полностью поглотить их. Рин чувствует, как жар разливается по его собственному телу, как напряжение стягивает мышцы, как сердце глухо, яростно колотится в груди, требуя ещё, требуя большего, но он и так уже перешёл ту черту, где осознанность и самоконтроль имеют хоть какой-то смысл. Есть только этот поцелуй, эта горячая кожа под его ладонями, этот стон, растворяющийся в их слиянии, этот жар, сжигающий всё, что было до этого момента. И Рин не хочет, чтобы это заканчивалось. — Блять, ещё, — выдыхает прерывисто Саэ, почти срываясь на глухие, сдавленные звуки, его грудь поднимается и опускается с заметным усилием, а пальцы, дрожащие от переполняющего напряжения, хватаются за волосы Рина, будто стремясь притянуть его ближе, ещё сильнее, ещё глубже. Его тело отзывается на каждое движение брата — послушно поддаётся, вырываясь из-под контроля, как будто само жаждет раствориться в этом ощущении, потеряться в силе, с которой Рин берёт своё. Младший даже не целует — он завладевает, настойчиво, жадно, срываясь на грубые, но оттого только более захватывающие прикосновения. Он скользит губами по шее, с которой убрал руку, предоставляя брату возможность отдышаться. Рин задерживается там, где кожа особенно чувствительна, ощущая, как Саэ судорожно втягивает воздух, подставляется, давая доступ, не требуя, но позволяя. И от этого дозволения у Рина в крови закипает что-то опасное, требовательное и неумолимое. Зубы чуть царапают кожу, язык оглаживает оставленный след, губы на мгновение задерживаются у самой ключицы, прежде чем Рин возвращается к губам брата, снова забирая их себе, как бы требуя покорности. Саэ откликается мгновенно — с грацией поддаётся вперёд, захватывает пространство между ними, а в следующий момент его голос, приглушённый, томный, почти теряющийся в раскалённом воздухе, касается самого нутра Рина, заставляя его стиснуть зубы. Саэ, полуприкрыв глаза, устало-лениво шепчет: — Рин... сможешь меня взять? Или сразу кончишь? Ему определённо стоит заткнуться, но Рин едва ли готов сейчас спорить. Саэ растворяется в этих ощущениях, в удушении, в терзающих рот и шею губах, он даже не осознаёт, когда именно успел принять в себя чужие узловатые пальцы так глубоко. В сопровождении обильно смазанных длинных пальцев, они развратно хлюпают и вытекают из растягиваемого ануса. Старший успевает лишь тихонько проскулить на по-хозяйски уложенную на затылок большую ладонь и податливо обмякнуть, потому что внезапно приблизившийся для поцелуя Рин вцепился в его рот с очередным бешеным напором. — Какого хуя ты так растянут? — с явным недовольством спрашивает младший, тремя фалангами вбиваясь резче и глубже. — Я… У меня никого… — растерянно роняет Саэ, чуть ли не захлебываясь в собственных эмоциях и громких стонах, — Я знал, что ты придёшь. Саэ сходит с ума от того, как Рин, обычно предельно спокойный, почти покорный, вдруг меняется, стоит им оказаться прижатыми друг к другу — обжигающий взгляд становится внимательнее, зрачки расширяются, дыхание тяжелеет, и вот уже вместо привычной сдержанности, он чувствует требовательную хватку на своём теле, слышит хриплый, чуть срывающийся голос у самого уха. Рин не спрашивает, не колеблется, не даёт ни мгновения на осознание — просто берёт то, что хочет, владеет этим моментом целиком, без остатка. Саэ едва ли успевает выдохнуть, прежде чем оказывается подчинён этому новому, непоколебимому Рину, который удерживает его крепко, словно опасаясь, что тот может выскользнуть. — И лишил меня возможности потрогать тебя? — вырывается у младшего почти с насмешкой. Саэ бормочет что-то невнятное в ответ, но голос срывается, когда Рин сильнее прижимает его к себе, заставляет выгнуться, ловит губами кожу у самой шеи и грубо кусает, оставляя след. Старший глухо стонет, пальцы впиваются в спину брата, а по телу разливается дрожь — боже, как же давно он не видел его таким. Пальцы вновь погружаются в интенсивно подёргивающуюся дырку до самого упора и звонко бьются костяшками о скользкую из-за смазки кожу ягодиц. Натяжение внутренних мышц становится настолько сильным, что Саэ буквально чувствует, как раздаётся в стороны его анус под ритмичными сумасшедшими толчками и как с каждым требовательным массирующим касанием к простате твердеет его прижавшийся к лобку, побагровевший мокрый член. Рин прижимает к себе почти взвывшего от постоянной стимуляции брата, а свободной рукой захватывает в горсть его гладкие яйца. Он оттягивает их вниз, перекатывает в ладони и сжимает, получая ответную желанную реакцию — Саэ чуть ли не трясётся, обмякает под властными ласками, и слабеет всем своим истомившимся телом в предвкушении грядущего. Саэ совершенно неприлично течёт, — с головки его члена падают крупные пятна. Он стонет уже громче, когда длинные пальцы особенно сильно сдавливают его мошонку. Судорожно цепляясь за взмокшую шею брата, Саэ чувствует, как болезненно напрягаются его покачивающиеся от толчков бёдра, между которых с глухими шлепками начинают срываться вязкие капли смазки. Они ползут по запястью младшего, пропитывая ткань безмерной футболки крупными пятнами, и скапливаются маленькой лужицей, оседая на кафельном полу. Едва стоящий на ногах Саэ толком не контролирует громкость собственных стонов, особенно когда Рин проникает в него пальцами под другим углом. — Можешь уже вставить, — шепчет старший, с мучительным ломким стоном вжимаясь в напряжённое тело брата, — Ну же, давай… В его губы в одно мгновение впечатываются чужие, а между мокрыми бёдрами властно протискивается твёрдое колено. Крупные ладони Рина жадно сгребают бледные ягодицы, с голодным нетерпением мнут скользкими пальцами половинки и резко разводят их в стороны. — Потерпи, — произносит младший, не прерывая поцелуй и хмуря брови. Его язык уверенно проникает в беззащитную влажную глубину рта, толкается меж послушных губ и с упоением обласкивает другой, юрко шевельнувшийся в ответ. Саэ в ответ протестующе мычит, царапая ногтями шею и загривок брата. Он отчаянно ёрзает по крепкому бедру, полностью отдаваясь ощущениям. Рин рывком подхватывает под бёдра и требовательно вжимает брата спиной в холодную стену. Саэ покорно виснет на Рине и издаёт бесстыдный хныкающий звук, в котором раскрывается слишком многое, чтобы младший и дальше продолжал держать своё неутолённое вожделение. Губы Рина размыкаются у мощного горла и голодно присасываются к челюсти, когда его влажная головка тычется между призывно раздвинутых ягодиц и упирается в трепещущее отверстие. — Ты когда успел…? — бормочет Саэ, теряясь в стонах и всепоглощающих эмоциях, распирающих изнутри. — Снять трусы или стать достаточно сильным, чтобы взять тебя на весу? Саэ успевает только приоткрыть рот, но из него тут же вырывается аханье. Ощущая, как его крепко придерживают всем телом, он обхватывает брата бедрами крепче, потираясь голой задницей о головку чужого члена. Он закатывает глаза, чувствуя первые, ужасно нетерпеливые, и хлюпающие толчки в собственном мокром анусе. Прерывисто дыша, Рин максимально широко разводит бедра старшего для более глубокого проникновения, толкаясь на пробу. — Блять, Рин, — Саэ чуть ли не хнычет, жмуря веки, и звонко шлёпается о промежность младшего, энергично подмахивая и чувствуя, как тот властно хватается обеими ладонями за его тёплые ягодицы, чтобы притянуть к своему паху плотнее, — Ты жил в спортзале всё это время? — Да, — поддакивает Рин, не желая обсуждать это. Да и какой ещё спортзал, когда его братец снова оказался на его члене? Мокрые волосы липнут к потному лбу, а сам Саэ отчаянно липнет к массивной груди брата, чувствуя необходимость полностью укрыться в чужих объятиях, удерживающих его на весу с возмутительно-преступной лёгкостью. Кажется, младший брат уже не младший. Саэ невозможно назвать ни маленьким, ни хрупким — в нём всегда было достаточно силы, грации и безупречного контроля над собственным телом, доведённого до совершенства годами тренировок. Но стоило оказаться в руках брата, всё внутри перевернулось с ног на голову. Его, между прочим, ещё нужно постараться поднять на руки, не говоря уже о сексе в таком положении, и это осознание приводит его в непередаваемый восторг. Он вскидывает руки, зажимая раскрасневшееся лицо Рина между своими ладонями, сталкивает их губы в слюнявом и ленивом поцелуе, настойчиво пропихивая язык в разомкнувшийся под напором рот брата. Тот на секунду останавливается, крепко стискивая в пальцах мягкие ягодицы, и с таким же рвением влажно сминает и кусает нежные губы в ответ. — Давай же, — невнятно просит Саэ, не отрываясь от подвижного рта, к которому беспорядочно прикасается с хаотичными звонкими чмоками. Младший на приказной тон лишь хмыкает, подбрасывая вверх гибкое голое тело, и с жадностью всасывает по очереди мягкие губы. Внутри брата до безумия хорошо, — запредельно жарко, тесно и крышесносно. Рин непрерывно скользит в хлюпающем натруженном анусе, который учащённо сокращается в стремлении вытолкнуть из своего влажного нутра чужой орган, но это лёгкое сопротивление даже на миг не ослабляет его хватки и не останавливает. Он лишь замечает, как подрагивающие пальцы брата с силой впиваются в его плечи, но это не вызывает абсолютно никакого раздражения или дискомфорта, в отличие от охватившего разум желания кончить в сводящий с ума жар. Младший стонет в унисон с братом, когда чувствует острые вершинки чужих сосков, плотно прижатых к его груди, и горячий, болезненно пунцовый член, упирающийся в его напряжённый живот. Но он не противится ему, только прокручивая в голове, насколько приятно член Саэ упирался ему в глотку и на вкус был весьма не так плох, как думалось. Он в принципе и сейчас не уступает — красивый, истекающий, оставляющий на футболке Рина расползающиеся пятна и белёсые выделения. Тяжёлые яйца Саэ с минуты на минуту будут готовы опустошиться, а внутренние мышцы ещё сильнее сокращаются от стимуляции и сжимаются вокруг брата. В душном помещении начинают раздаваться ритмичные характерные звуки и громкие хлопки сталкивающихся друг с другом бёдер, сопровождаемые протяжными стонами. Саэ совершенно бесстыдно двигает тазом, насаживаясь до упора, и в его распахнутых глазах, устремлённых на Рина, сплошное наслаждение. Оно ползёт по румяным щекам вместе со слезами от чрезмерной чувствительности и удовольствия, и младшему уже безумно хочется увидеть этот взгляд полностью замыленным. Упиваясь громкими стонами старшего, Рин довольно грубо дёргает скользкую задницу вниз, чтобы вжать взвизгнувшего брата в свой измазанный влагой лобок и рвано, почти агрессивно толкнуться. Реакция незамедлительна — Саэ практически скулит, стремительно подходя к краю из-за непрекращающихся фрикций. На щеках младшего тут же вздуваются желваки, потому что давление на его член становится просто невыносимым. Саэ кончает бурно, громко и с сиплым блаженным вскриком, выплеснувшимся из его тела прямо на футболку и даже лицо сосредоточенного Рина. Белые вязкие капли на светлой коже будоражат сознание, и трясущийся Саэ с трудом направляет свои напрягшиеся из-за внутренних судорог бёдра навстречу мощным вонзающимся толчкам, чтобы ответно довести хрипло замычавшего брата до оргазма. — Саэ, — хрипло выдает младший, а веки слегка прикрываются, — Блять, Саэ, — его голос звучит с сексуальной хрипотцой, от чего этот же Саэ на его члене сжимается сильнее, принимая грубые и размашистые толчки. Семя медленно стекает по щекам к челюсти и шее, но Рин не обращает на это внимания, откровенно наслаждаясь трепетанием мокрых мышц ануса и тяжёлого веса на своих руках. Бурный оргазм оставляет старшего слабым и разморенным, он разнеженно откидывается назад на потеплевшую стену, грузно оседая на чужом крупном члене, и надсадно дышит через рот, измождённо прикрыв взмокшие от слёз удовольствия ресницы. Младший рвано дышит через приоткрытые губы, зарывшись вспотевшим лицом в нежный изгиб округлого плеча брата. Долгожданная сокрушительная близость и оргазм путают и без того разбредающиеся вязкие мысли, сбивая всё в большую кучу. Рин практически заставляет себя приподнять Саэ, закатившего глаза, чтобы кончить прямо в интенсивно сжимающуюся плоть и выскальзывает из тугой влажности настрадавшейся из-за исступлённых ласк. Рин медленно, но уверенно опускает Саэ вниз, позволяя тому снова почувствовать опору под ногами, но не убирая рук — он слишком хорошо замечает, как ослабели колени брата, как тот чуть покачивается, цепляясь за него, будто сам не до конца уверен, что сможет устоять. Саэ, шумно выдыхая, невнятно бормочет что-то о том, что это всё Рин виноват, что ноги у него дрожат, а сам с трудом держится прямо. Рин только устало хмыкает, но ничего не отвечает, лишь сильнее обхватывает брата за талию, и, поддерживая, ведёт к душу, чтобы тот не навернулся к чёртовой матери. — Мне теперь снова тебя помыть? — без особого выражения спрашивает он, скорее даже насмешливо, но старшего, кажется, это нисколько не задевает — только так же усмехается, и чуть слышно, но предельно уверенно выдаёт: — Я ведь учил тебя убирать за собой, поэтому будь хорошим мальчиком и помой меня как следует. Губы Рина растягиваются в усмешке, покачивая головой, и, чуть сильнее сжимая руку брата, он отвечает: — Но на второй раунд даже не напрашивайся. Саэ показательно закатывает глаза, делает вид, будто фраза младшего его возмутила, но уголки губ дрожат от сдержанной улыбки. — Да я уже не хочу, — бубнит он, отводя взгляд. И между ними повисает тишина — комфортная, уютная, ни к чему не обязывающая, и в следующий миг оба, будто по сигналу, улыбаются одновременно, бросая друг на друга быстрые, но полные удовлетворения взгляды.