Зеркальное отражение фантазий

-• • •-

      Представляет ли себя Джон на месте Лололошки?       Вопрос открытый, спорный. Как незавершённая теорема, конец которой затерялся где-то в глубинах сознания уснувшего от переработок гения.       Лололошка — альтер-эго, чёткая грань образа жизни, характера и мечтаний; цвет его голубой, как у морского штиля. А Джон — другая сторона медали: взрывной и неуёмный, как рыжее пламя, в которое постоянно подбрасывают искрящих дров. И всё же есть у них телесная константа: Джон смотрит на Лололошку, как на своё собственное отражение. Как на живое зеркало, почему-то одетое иначе да нажившее себе с десяток шрамов, но неотличимое, если закрыть глаза на детали и прикинуться дилетантом.       Джон ненавидит принижать свои умственные способности, но разглядывать себя в теле Лололошки — обожает. Это как эксперимент, осознанная игра в уступки с самим собой ради дозы дофамина; сущая глупость развлечения ради, от которой Джон медленно ловит зависимость. То, как Лололошка круглит свои голубые глаза (совсем не похожие на карее пламя за оранжевой оправой), прикусывает обветренные губы (собственные мнутся в смятении, размазывая смягчающий их бальзам) и чувствует себя вольготно таким, какой есть (чуждое ощущение: собственная поза — и не излучает защитную уверенность), идёт вразрез с привычным образом, но... гармонично дополняет его. Джон смотрит на Лололошку и видит всё того же себя, только придурошно-альтруистичного и всеми любимого простачка. Он наблюдает за тем, как Лололошка строит щенячьи глазки Джодаху ради поцелуйчика в лоб, и воображает, будто Джодах дарит ему, Джону, нежную улыбку вместо острого взгляда, и желанный поцелуйчик — заместо всяких причитаний. И постоянно сравнивает себя с Лололошкой, не в силах отделаться от мысли, что они — одно целое, расколотое на противоположные друг другу половинки...       Лололошка позволяет себе то, чего не может позволить себе Джон. Притом будучи отдельным существом, чьи глупенькие поступки никак не отразятся на амплуа величайшего гения мультивселенной. И это знание опьяняет.       Наверное, поэтому Джон пристрастился к роли наблюдателя в отношениях Лололошки с Джодахом. Странно это: быть полноправным их членом — и часто оставаться в стороне. Но Джон получает неподдельное удовольствие, щекочущее его где-то за грудиной, когда Лололошка напрашивается в объятия, и Джодах накрывает его крыльями; или когда Лололошка тянется на носочках в тщетной попытке поцеловать желанные губы, а Джодах подхватывает его на руки с таким нетерпением, что невинный чмок влёгкую становится мокрым любовным поцелуем...       Но ещё больше Джон уповает на сладострастное удовольствие, разжигающее в его теле пламя, будто брошенный Молотов коктейль из тестостерона и эстрадиола. Наблюдать за разгорячённым Лололошкой — это словно мастурбировать перед искажающим реальность зеркалом. Раздетый догола он, едва ли отличимый от Джона в отсутствие голубого шарфа и толстовки, ведёт себя разительно иначе. Придерживается иного темпа, по-другому реагирует на ласки, и лицо его — одно-на-двоих с Джоном! — выражает иные чувства.       Лололошка не ощущает в своём теле уверенности, отчего стыдливо уводит взгляд и краснеет до того очаровательно, что Джодах по-птичьи трётся с ним носами и тискает за щёчки, едва ли не курлыча.       ... Джону было бы стыдно вот так мяться в постели, но вот он (с приставкой альтер–) робко напрашивается на поцелуй, несмело водя ладонями по широкому стану Джодаха.       Лололошка нерасторопен, до ванильного ласков и заботлив. Он тратит время на чувственные поцелуи, невесомо оглаживает изгибы тела, будто Джодах хрустальный в его руках, и осторожными касаниями безмолвно просит дозволения к главному действу. Словно бы Джодах в силах ему отказать!       ... А Джон никогда бы не смог так разнежить Джодаха, да и не захотел бы. Между ними — ядрёные специи и жгучее пламя, любовь на грани животной похоти. И скорее уж Джодах вжал бы Джона лицом в постель и жёстко овладел им, чем растёкся бы под ним в лужицу да вымаливал напополам с урчанием нежным толчкам — в такт: «Лололошка, ах, Л-Лололош– р-рм, Ло...»       И в послеоргазменной неге Лололошка донельзя тактилен. Он напрашивается в тесные объятия, лениво сцеловывает шумные вздохи с уст Джодаха и бормочет какую-то ванильную чепуху, хихикая от смазанного ангельского поцелуйчика в веко.       ... Когда как Джон, кривясь, сразу бы порывался в душ.       — Тебе... не одиноко? — спрашивает его однажды Лололошка, обеспокоенный то ли безучастием, то ли пикантными подглядываниями. Не то, чтобы Джон как-то скрывался, уж особенно от Тысячи Глаз Джодаха, потому неудивительно, что и Лололошка тоже, в конце-концов, заметил это.       — Какой глупый вопрос, симпатуля! — небрежно бросает Джон из-под спущенных на нос очков. — Я делю жилплощадь с вами двумя, и ещё две синеволосых мадам бывают здесь проездом. То, что я запираюсь в своей лаборатории и не вижу солнечного света днями напролёт, ещё не значит, что всё это время я тихонько плачу в углу от недостатка живого общества вокруг себя! — и добавляет задорным голоском: — Не проецируй свои эмоции на меня, это вредно для психики.       — Да я... Аргх! Я не про твои интровертные наклонности, — Лололошка вздыхает с такой тяжестью, будто своим поведением Джон ему на горб горы скинта сложил. — И ничего я не проецирую, сам ты такой! — В ответ – ехидная лыба и смешок, словно бы они сейчас обмениваются любезностями; однако Джон понимает, что разговор обретает серьёзные нотки, потому лыба его натягивается. — Просто ты... странно себя ведёшь. Отдалился от меня с Джодахом и... зачем-то наблюдаешь за нами. Как будто тебе противно с нами, и в то же время... не хочется быть одному?       Джон показательно закатывает глаза: всё-таки, Лололошка обеспокоен всем и сразу. Накрутил себе что-то и теперь мнётся в нерешительности... Но стоит сейчас Джону попробовать увернуться от ответа, как в голубых глазах вспыхнет «немедля-дай-ответ» искра, и уверенности в нём прибавится столько, чтоб крепко сесть Джону на уши — а это затянется дольше выписывания полного числа Пи! Как объясниться перед Лололошкой — Джон и сам не знает. Он плывёт по течению вольного уравнения, не ставя дедлайнов на его решение и пока зная лишь приблизительные числа... А Лололошка требует корни здесь и сейчас.       С кислой миной Джон стягивает с переносицы очки, дабы его невпечатлённый взгляд Лололошка мог ощутить на себе и призадуматься хотя бы десятой долей своей дурной башки.       — Тебе не идёт игра в психолога, прекращай. — Чеканным, выверенным шагом Джон обходит Лололошку по кругу, удерживая его внимание на себе. — Одиночество здесь ощущаешь только ты, потому что один из твоих романтических партнёров постоянно маячит на периферии, не делая и шагу ближе; и я просил не проецировать. — Джон закрепляет очки на воротнике, освобождая тем самым руки; зачёсывает свои волосы назад и вальяжно тянется к Лололошке, оплетая его своим присутствием, будто паучьими сетями. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать. И объяснения у меня тоже нет, — Джон выдыхает это в обветренные губы, одной рукой фиксируя подбородок Лололошки, а второй сцапывая его за ягодицу; и от заставивших того вздрогнуть мурашек Джон расплывается в лисьей ухмылке. — Считай... м-м-м, что я провожу эксперимент. «Глубинное исследование сексуальных предпочтений отдельно взятого индивидуума» – название только что сообразил, но не в этом суть: мне нравится за вами наблюдать. За тобой, в частности. «Нравится» – даже слабо сказано, у меня стойкая эрекция на тебя во время секса с Джодахом! И, раз уж речь зашла о моих сексуальных фетишах, мне бы хотелось... — Одно касание к губам – и Лололошка вспыхивает, как маков цвет. — Перенести этот свой эксперимент поближе к вам. Стать пассивным участником вашего взаимодействия, понимаешь?       А Лололошка хлопает удивлённо глазками, и в их голубизне столько же понимания, сколько в Джоне — эмпатии. Но всё же он хмурится в задумчивости, уводит ненадолго взгляд и сглатывает гулко — его ягодицу шаловливо мнёт ладонь, не давая уйти глубже в размышления, — притом выглядя настолько умилительно, что Джона забавит лихая мысль куснуть его за красную щёчку.       — Ты хочешь подрочить на меня с Джодахом, пока мы... — Лололошка договаривает чуть тише: — занимаемся сексом?       И Джону приходится отстраниться, чтобы хлопнуть в ладоши.       — Бинго! — звонко оглашает он и выплёскивает фонтанирующее из него довольство произвольным вальсом, в который едва не утягивает Лололошку – тот вовремя отступает на шаг, потому что в своей гиперактивности Джон быстро сменяет кружения на колесо. — Уф... Ну и как тебе предложение, красотка? Моё великолепие не помешает твоей с пернатиком ванильной копуляции, если я буду мастурбировать прямо перед вами?       Джон ведёт себя чудаковато, говорит странно-заумные вещи и посвящает в свои эксперименты постфактум... Впрочем, ничего нового. И Лололошка ведёт в неопределённости плечами. Неуверенно прокручивает в голове, что это будет необычный опыт, и загорается от мысли, наконец, вовлечь Джона хоть в какую-то романтику, даже пусть и... немного извращённую.       А в ответ оброняет:       — Я не против... Пойдём только спросим Джодаха?

-• • •-

      Джон ощущает себя так, словно проживает одну из эротических фантазий наяву.       Он тянется к Джодаху за поцелуем. Накрывает его губы своими, обветренными; поддевает нижнюю и с влажным чмоком углубляет поцелуй, зарываясь пальцами в распущенные пепельные пряди. Большая ладонь ложится ему между лопаток, гладит нежное местечко и опускается ниже, к пояснице, игриво постукивая острыми коготками. Он льнёт ближе, спина его изящно выгибается, подчёркивая угловатые плечи и мягкие ягодицы; а меж двух сомкнутых грудей, должно быть, грохочет влюблённый ритм сердец — один на двоих...       В спальне — полумрак. На постели достаточно широкой, чтобы на ней могли возлечь два мироходца и крылатый бог, разбросаны одеяла и подушки. Джон вальяжно откидывается в их кипу, расставляет обнажённые ноги и лениво поглаживает свой пенис, крепнущий всё сильнее с каждым шорохом и мокрым чмоком. Джодах льнёт к своему маленькому мироходцу — милое прозвище шёпотом соскальзывает с его уст в пелене интимных придыханий, — сеет вдоль его шеи дорожку поцелуев, и Лололошка тает в его ладонях, не сдерживая тихонького стона. А Джон сжимает собственные губы, будто это с них спорхнул столь очаровательный звук, и пребывает где-то на грани реальности и эротического марева перед рассветом.       Он нажимает на грудь Джодаха, плавно укладывая его на постель. Глушит стоны во влажных чмоках и шумном дыхании, ёрзает на его бёдрах — такой нетерпеливый, что Джон дразнит себя тоже, едва касаясь головки пениса — и неуклюже привстаёт, дабы закинуть ладони на широкие плечи. Мелкая-мелкая дрожь сотрясает его разгорячённое тело, и Джон чувствует эту дрожь до одури явственно; ощущает шаткое дыхание на своих губах, и слетающие с них всхлипы горячат приливающей кровью уши, пока Джодах упоённо сцеловывает каждый.       Под натиском распаляющих касаний, в переплетении взмокших от возбуждения тел смущённое: «М-можно я?» — выбивает из Джона смеющийся вздох. Лололошка тянется к бордовым перьям, норовит зарыться пальцами в иссиня-чёрный пух между ними, потискать и сжать, но рука его напряжённо замирает в ожидании кивка. Он подрагивает в плечах, жадно глотает нацелованными губами жаркий воздух и терпеливо ждёт, будто это его первая ночь с Джодахом. Будто захлёстывающая его эйфория и мягко обнимающее дозволение чужды ему, а Джодах — и подыгрывает. Брови его — домиком, лицо вытягивает изумление; он по-птичьи клонит голову вбок, вскидывая перья на висках, и глядит так по-доброму игриво, что Лололошка и сам понимает, какую глупость только что спросил.       А для Джона их любовные переглядки словно раф на кокосовом заместо любимого эспрессо.       — Вы такие приторные, аж зубы сводит! — ловко перетягивает он всё внимание на себя. От вида его, вальяжно раскинувшегося на подушках и невесомо поглаживающего крепко вставший пенис, Лололошка краснеет пуще.       — Кто бы возмущался, — а Джодах ухмыляется, беззастенчиво наблюдая за тем, как повеселевший от внимания к своей персоне Джон расплывается в довольстве... и медленно ведёт подушечкой пальца вверх от основания пениса. — Не ты ли изъявил желание ублажить себя на таких-приторных нас?       — Ой, пернатик, ничего ты не понимаешь! Я всего-то хочу побыстрее перейти к самой интересной части.       Малясь сбитый с настроя Лололошка робко льнёт к груди Джодаха, словно бы распалённый прелюдией стан может остудить его горящие щёки. А Джона плющит от мысли, что он, с его-то личиком, сошедшим с обложек всех журналов далёкого Хэнфорта, может так умилительно стесняться!       — Пра-авда же, красавица моя? — потому тянет издевательски, норовя вывести Лололошку на ещё большие эмоции; закусывает губу от предвкушения и внаглую обхватывает себя под головкой, закатывая целое представление с великим-собою в главной роли: — Ты же то-оже жаждешь ощутить вокруг пениса головокружительную тесноту и толкнуться в самые её глубины? — Джон имитирует первый, неряшливый и неуверенный толчок, подкидывая бёдра и проезжаясь влажным от предъэякулята пенисом в хватке ладони, а Лололошка, словно завороженный, не сводит глаз. — Вы-ыбить из пернатика умоляющие стоны, оставить на его губах лишь собственное имя? — Джодах на эту фразу фыркает, но представление не прерывает, тоже всецело им поглощённый. И взгляд его так голоден, что, наверное, не будь на нём Лололошки, Джон бы заместо имитации неторопливого полового акта уже захлёбывался криками от вытрахивающих его разум фрикций. — О-ох, красавица, ты только представь: великий бог – и в твоих объятиях... принадлежит тебе, хочет только тебя и умоляет-умоляет-умоляет!       Джон вынужденно останавливается, пережимая себя у основания за ощущением нарастающей разрядки, и откидывает голову, пропуская сквозь зубы шипящий вздох. Как же его уносит... Пикантная обстановка, словно бы Джон снова по-тихому мастурбирует у приоткрытой двери, пожирающий его взгляд Джодаха, прячущий в стан того лицо и рассыпающийся в смущённый скулёж Лололошка — никогда ещё эякуляция не подбиралась так скоро, даже у зеркала! Джон бы рад сейчас отдаться в марево оргазма, да только прелюдия едва началась. Он посмеивается, до чёртиков довольный происходящим, оброняет с губ лихое: «Ха, а ведь почти съэякулировал!» — и возвращает взгляд на оробевшего себя. Лололошка похож на пищащего от смущения девственника, который впервые лицезрел партнёра нагишом, а Джодах — и потакает ему ласковыми утешениями... Джон закатывает глаза: вот он-то, великолепный Дейви Харрис, никогда бы не дал повода усомниться в наличии у себя сексуального опыта! А летящее в его сторону лололошкино: «Бесстыдник», — он и вовсе принимает за комплимент.       — Да-да, симпампулька, я хорош, вам всем так повезло со мной, знаю-знаю; а теперь, давай-ка, подыми наше симпатичное личико и взгляни, какое под тобой произведение искусства! — и Джон (никогда) не врёт, впрямь желая запечатлеть в рамочке и повесить на стенку памяти вид разгорячённого Джодаха, чей стан вздымает тяжёлое дыхание, а в подаренном Джону взгляде читается дикое: «растерзать и овладеть». — Ещё не доведённое до экстаза твоим пенисом, прошу заметить.       Как бы Джон ни щедрился на провокации из чувства собственной вседозволенности, ласкам рук Лололошки непокорный и грозный Джодах подставляет все свои слабые места. Он открывает неспешным поцелуям шею, выгибает поясницу скользящей вниз руке и блаженно закатывает глаза, когда Лололошка чухает его под распушенным хвостом. Когти и клыки его, для Джона привычно острые и пронзающие до кровоточащих ранок кожу, не смеют царапать Лололошку, терзая заместо него собственные губы иль покрывало под ладонями; а крылья не прячутся от неряшливых касаний, позволяя сжимать перья и перебирать их пальцами. Джодах нетерпелив, но покорен: он гнёт ноги в коленях и мечет по постели хвостом, однако, не хватает Лололошку за плечи да не опрокидывает его чудовищной силой, которую Джон до звёздочек перед глазами не раз ощущал на себе — всё наоборот. Он принимает волю Лололошки, ластится под его касания и урчит от почёсываний за ушком, словно разнеженный кот.       А Джон насмотреться не может, зачарованный тем, что наблюдал лишь издали да подмечал в теории. У Джодаха диаметрально противоположное отношение к Лололошке, до приторного нежное и романтическое. И не сказать, чтобы Джон в собственных с ним отношениях находил хоть какую-то неполноценность — его-то всё устраивает! — но удивительный, всё-таки, опыт: видеть, как ему покоряется грозный бог. Джодах ворочается на бок, отводит в сторону хвост да шепчет горячо коротенькое заклинание, позволяющее обойтись без томительной подготовки. А Джон укладывается повальяжнее, оглаживая себя с таким видом, словно бы его сейчас пишет великий художник, и плавно направляет ладонью пенис под отведённый птичий хвост...       Кажется, что всего пара обхватов неторопливой копуляции в такт, и сперма неизбежно окропит постель белёсыми разводами. Но Джон настолько же гений, насколько азартный прохиндей, и потому смело берёт в кулак все прилившие к паху эмоции да мастурбирует на самого себя так, словно бы это — подвластное одному лишь ему искусство.       Джодах морщится по первости (лицом к Джону он лежит), и с напряжённых плеч его ниспадают каскадом пепельные пряди. Но к нему льнут ближе, в полуобъятия заключая, и шепчут нечто ласковое в опахала височных перьев, отчего Джодах с громким «вур-р» по-кошачьи бодается в ответ. Джон глаза закатывает, куксясь от сахарных нежностей, однако наблюдает, как он сам, вспотевший и раскрасневшийся, выпрямляется для удобства и Джодаха за поднятое им бедро подхватывает. Крупный член того покачивается от ставших смелее толчков, и с головки его вот-вот капнет полупрозрачный секрет. А Джон всеми силами гонит развратные воспоминания, настигающие его фантомным распиранием прямой кишки, дабы совладать с подкрадывающейся эякуляцией. В потемневшее колечко Джодаха скользит его член, и каждый мах исполосованных шрамами бёдер оглашает влажный чавк. И с нацелованных губ всё срываются шаткие вздохи да застенчивые стоны, и взмокшее от возбуждения личико так очаровательно разбито удовольствием, словно бы Джон сейчас принимающий, а не Джодах.       Тот же ухмылку давит, и в пурпуре его глаз поблескивают хитринки: специально лёг он к Джону лицом да открывает ему сейчас обзор на самое интересное. С упоением испивает он взглядом безмолвный джонов шёпот, бормотанию Лололошки вторящий: «Как же хорошо, боже, как же... м-мнх!» И сам роняет тихонькое «Ло» от особенно точных толчков: маленький мироходец нашёл его чувствительную точку, и волны сладкой страсти подымают торчком перья.       Реальность сужается до габаритов просторной кровати, разбросанных подушек и смятых одеял. Под натиском участившихся шлепков, звонкого чавканья смазки да прерываемого стонами грудного птичьего урчания восприятие Джона уплывает за грани здравого смысла, и кажется ему, что он един с Лололошкой. Будто хлёсткие движения сжатой ладони — это узкие стенки ануса, горячие от взбалмошного скольжения в них мокрого пениса. Будто срывающиеся с губ стоны гудят в горлах у обоих... И Джодах хлещет малым крылом по постели да навстречу толчкам выгибается, будто бы это Джон в порыве страсти хватает его за копну волос. Сердце грохочет прямо в уши, и учащённое дыхание не в силах остудить распалённое тело; натуженные мышцы тяжелит мучительное удовольствие, и пик его невыносимый срывается в облегчение: Джон эякулирует самым первым, оглашая это громким стоном да утопая спиной в подушках. Его коленки дрожат в остатках напряжения, пока он сам расплывается в мареве оргазма, таком же липком, как белёсая сперма, натягивающаяся меж его пальцев. В голове оседает приятная пустота, и Джон закатывает глаза, лишь краем уха ловя эякуляцию своих партнёров: Лололошка рассыпается в скулёж, а Джодах сменяет пыхтение удовлетворённым клокотом.

-• • •-

      Первым в оборот возвращается зрение, как у автоматона после перезагрузки. Джон фокусирует взгляд на витиеватых рельефах потолка, где игра света и тени рисует перед ним формулы и силуэты, анализирует лениво: мешочек-гипофиз продуцирует игривые закорючки эндорфинов, льющиеся по линиям сосудов в кровь... С мягким придыханием Лололошки затем возвращается слух. Тихие, мурчащие стоны ласкают Джону уши, а сподвижки разъединяющихся влюблённых словно шуршание АСМР — до мурашек. Но вот, он подымает голову и привстаёт на ослабевших локтях, как третьим в его систему врывается осязание. Кожу клеит липкий пот, меж ног развращённо-вязко, и Джон брезгливо передёргивает плечами, ворочаясь с кровати на кажущийся холодным пол. Стоящая в комнате аура секса пристаёт к нему облегающим спандексом, который навязчиво охота оттереть, смыть и переодеть в нечто более презентабельное. Однако Джон задерживается в дверях, вздрагивая не то из-за дуновения прохлады коридора, не то из-за расписной картины нежной страсти, цепляющей его внимание. Лололошка и Джодах в послеоргазменной неге — оксюморон цветущих засосов на потной коже, шальных взглядов и невинной ласки. Джодах оглаживает румяную щёку Лололошки, позволяет клюнуть себя во влажные губы, и сердце Джона ёкает от ощущения, как его чухают по спинке да утягивают в жар объятий, гулко ур-р-рча в макушку.       Вспуганный слащавыми нежностями, Джон показательно воротит нос от лололошкиной попытки утянуть его в это царство розовых соплей и ретируется, бросая напоследок нечто вроде: «После меня душ на вашей совести, грязнули!»       И, всё-таки, лицо неизбежно трескает довольная во-все-шестьдесят-мышц лыба, а в груди разливается тепло. Джон будто глотнул энергии Вспышки — настолько ему эйфорически хорошо! Перебиваясь журчанием хлынувшей из дуршлага воды, в его летящем со скоростью света уму собирается чертёж нового прохиндейского замысла, от которого Джона трясёт как под дурью.       Он определённо представляет себя на месте Лололошки. И это заключение предвосхищает весьма интересные последствия...