Encoding

***

Первые пару часов после увиденного на турнирном табло Рин думает уйти в отказ. Заявиться в кабинет Эго, созвониться с этими ублюдками по видеосвязи и демонстративно устроить погром прямо у всех на глазах. Показать им, откуда возьмутся разбитые обзорные экраны, вырванные с корнем провода, растоптанные клавиатуры и булькающий кровью очкарик. Показать им, почему с ним не стоит сотрудничать и что такое Рин Итоши на самом деле. Показать им, чтобы они испугались, зашептались и передали следующему. Так бы они обязательно донесли суть до неудавшихся сокомандников в целом и до Саэ Итоши в частности. Идея поставить в известность своих намерений всех — даже непричастных — поначалу кажется Рину настолько правильной и архиважной, что кожа на пальцах начинает зудеть от волнения и ледяного пота, а закалённое нескончаемыми тренировками тело пробивает на лихорадочную дрожь. Ре Аль предлагает заключить контракт. Ре Аль предлагает перейти под одни знамёна с его старшим братом. Ре Аль определённо хочет, чтобы их встреча стала новым инфоповодом для трансляций на спортивных телеканалах и статей в жёлтой прессе тех лживых интернет-изданий. Подумать только, их с Саэ будут тайком фотографировать папарацци, когда они захотят выбраться в магазин, отправиться на тренировку или съездить в ресторан на переговоры с рекламодателями. Их менеджер — наверняка общий, у Итоши в этой злоебучей жизни переплетены не только генетические коды — будет давать интервью сразу за них обоих, потому что ни Рин, ни Саэ не прельщает этот пустой трёп. Их место жительства снова обретёт единый почтовый индекс и идентичные маршруты в навигаторах на телефонах, и это означает, что возвращаться они станут вместе, одними дорогами и в одно время. А принявшая их рождение Земля продолжит крутиться юлой с прежней скоростью, постепенно угасая вместе с бесконечными войнами, эпидемиями, катастрофами и надеждами Рина на собственную нормальность. Надо же, ненависть к Саэ оказалась далеко не ненавистью. И это подтвердило его больное, истекающее крахмальной патокой сердце, сорвавшееся куда-то в пятки при мысли о том, что он снова сможет видеть Саэ в домашней пижаме. На кухне с чашкой кофе. В гостиной перед телевизором. В коридоре перед пакетами из доставки. В соседней — а может, даже в общей — постели тёмными ночами. Не то, чтобы Рин не знал, чего он хочет от Саэ. Скорее напротив, он украдкой поглядывал на собственноручно сделанные опечатки, но упрямо — и наивно — верил в то, что замыленный эмоциями взгляд пустит их в дальнейший тираж. Он верил, что та дешёвая болванка на месте биографии Рина Итоши перепишет всю его жизненную историю и подменит понятия. Он шёл ва-банк, без колебаний ставя всё либо на чёрное, либо на белое. Он искренне верил в то, что выиграет. Он искренне верил в то, что не разобьётся вдребезги. Но вот он здесь. Пара маленьких шагов вперёд, и рыжеволосая бездна наконец посмотрит на него настоящего. По переносице течёт, распухшие от воды пальцы нервно дёргают полотенце с крючка. Цветущий океан под чужими ресницами забивается Рину в уши, ноздри и рот, но он не пытается сорвать с себя ни тину, ни липкие водоросли. А почему, собственно, он должен? Разве они — не самое комфортное сочетание для такого монстра, как Рин? Грудь щемят схлестнувшиеся между собой противоречия; застарелая, не раз проверенная боем ярость по-рыцарски сражается с новым, пока ещё непонятным ею осознанием, не желая уступать удерживаемые рубежи. В пространстве душевой гремят щиты и пахнет порохом, цветущий океан искрится под рассветным солнцем, но Рин безумно боится верить, что прежние, знакомые ему порядки рискуют рухнуть прямо здесь и сейчас. За его узкой, обманчиво-крепкой спиной — бери и ломай хребет, если хочешь — догорают кострища опустевших лагерей и кричат чайки. Рин слышит каждый взмах их крыльев, Рин чувствует запах гари и струящийся по ногам прилив, но опасается самого момента, в котором рухнет его старая личность, построенная на возможно — однозначно — навязанной цели уничтожить Саэ. Надо же, он так долго хотел отомстить ему, что забыл причину. Нет, правда, в чём заключался истинный мотив? Разве не в желании снова оказаться рядом? Разве Рин не хотел взять Саэ в плен, как поверженного, но всё ещё ценного полководца? Неужели ты не собирался присвоить его себе, вплавить в своё тело раскалённым металлом и заставить сидеть на общем троне? Внутренний голос неспешно вскрывает горло, вкалывает анальгетик и набивает рану камнями. Рин их покорно сглатывает. Замирает в неестественной позе посреди пустой душевой. Угрожающе наклоняет голову. Он почти готов к последней схватке. Почти готов к тому, что вокруг его шеи затянется петля, а зрительский зал загудит в ожидании финальных титров. Почти готов к тому, что табуретку выбьет из-под ног тот самый Рин из детства; что его взгляд — честный, ясный и до омерзения понимающий все причины — будет последним, что взрослый Рин увидит, прежде чем провалиться в карстовую воронку вместе с эшафотом, грунтовыми водами и придавленной гранитом яростью. Вскрытие ничего не покажет. Его не станут оплакивать. Не поставят ему памятник непримиримого борца за справедливость посреди Камакуры. К его родителям не придут репортёры с вопросом о их ментальном состоянии после утраты одного из своих гениальных — но в первую очередь отбитых и дефектных — сыновей. Саэ не сморгнёт слёзы, не возложит искусственные орхидеи на его могилу и не повесит на пыльный ядерный чемоданчик потёртый брелок с совой. Скорее всего, Саэ всегда знал, что того Рина Итоши, в трёхмерной — прощупанной наукой и повсеместным скепсисом — реальности никогда и не было. Он существовал лишь где-то за гранью, вне времени, пространства и какой-либо логики, он жил у настоящего Рина под кожей, разделяя с ним горе, кров и пищу. Он вступал в симбиоз с Рином до тех пор, пока кому-то нужно было накладывать жгуты, ставить катетеры и извлекать осколки снарядов из позвоночника. Говоря простым языком, этот, поддельный Рин, жил до тех пор, пока в его поддержке присутствовала необходимость. До тех пор, пока настоящий Рин хотел его жизни сам. А теперь этой бутафории пора уйти. Пора. Уйти. Рин пялится в стыки между кафелем и ворочает язык во рту, пробуя новые слова на вкус. Сердце колотится, как сумасшедшее. Суставы болят. Кончик схваченного им полотенца пропитывается разлитой по полу водой. Пора. Уйти. Пора уйти. Восемь букв. Одна секунда на произношение на зашифрованной Рином частоте. Приказ самому себе, который звучит так буднично и банально, словно значимость того Рина приумножалась на десять сонным касанием по крестику в калькуляторе смартфона, а не тем, кто глядел на реального Рина Итоши со спрятанной под уведомлениями заставки. Выходит, Саэ всегда был с ним, причём не только в галерее и ушедших вниз подпунктах в переписках. Он не говорил никаких «я» и «ты» — он поддерживал только всеобъемлющее и многогранное «мы», которое Рин до безумия желал обратить в свою пользу. Жёсткое полотенце царапает кожу на предплечьях, лице и груди, когда Рин всё-таки решается прийти в движение. Шум прибоя замолкает, а мысли об уничтожении того Саэ, Саэ обманувшего и предавшего, о закате человечества, о выжженных их борьбою пустошах на фоне багряных огней истлевающего Токио поднимаются вверх по кафелю и утекают в рокочущую вентиляцию. Вот так вот просто. То они были, то теперь их нет. Рин нащупывает в личном шкафчике чистую форму и чувствует, как ненастоящий он щёлкает рубильниками в командном центре, нажимает какие-то кнопки и переводит объект в спящий режим. А потом накрывает пульты управления холщовыми полотнами, вешает замки на двери и подписывает «до востребования» на табличке. Он уходит тихо, спокойно, словно долго ждал этого дня. Он уходит незаметно для всех посторонних, оставляя после себя лишь запотевшие зеркала, голоса за тонкой дверью в раздевалку, и удушающую, лишённую всякого смысла пустоту. Рин стоит напротив раковин с зубной щёткой во рту и знать не знает, как и чем эту пустоту теперь перекрыть. Он задаётся схожим вопросом на ужине, пока запихивает в себя заветренный рис под болтовню сидящих на чемоданах французов. Он сидит в комнате отдыха и отупело пялится в туманное цветочное поле, размышляя над тем, по каким свалкам можно найти изрезанные кухонным ножом игрушки и где можно распечатать копии их детских фотографий. Планета движется по своей орбите, ночное небо за стенами их добровольного концлагеря мерцает спутниками, отец с матерью выключают свет в доме, а Рин под одеялом беззащитно кусает губы и отбивает жалкий текст тому, кого должен был нести на руках до ворот в их общую преисподнюю. Саэ отвечает только к утру. Въедается в сетку лопнувших капилляров точками и запятыми, вспыхивает на фоне мутной плёнки зрачка своим едва ощутимым — едва читаемым и едва укладывающимся во все представленные сценарии — ожиданием. Он так легко выбивает из лёгких Рина весь воздух тем, что отправляет требующий внимания знак вопроса, что это тоже приходится принять. Возможно, Саэ специально столько часов изводил своего младшего брата молчанием, потому что тоже жаждал мести. Возможно, он просто спал, и тогда Саэ Итоши не мудак, а по прежнему любимый старший брат, который всё так же валится с ног от усталости и убийственной тупости своего окружения. Возможно, он был действительно крайне занят кем-то ещё, и в таком случае Рину есть смысл громить общую комнату их команды, счёсывать костяшки о морды сонных Шидо и Карасу, а потом стоять на ковре у Эго с приказом об исключении из проекта. Но вместо всех необдуманных действий и предположений Рин молча встаёт с постели, нашаривает тапочки, щёлкает кнопкой блокировки и выходит в коридор. Вселенная спит, в каждом доме на Хонсю орут будильники, Саэ висит в непрочитанных, чтобы не узнать лишнего, а он, Рин, ломится в кабинет Эго, где ставит росчерк на бумаге, не читая условия. — Ты серьёзно с ними не ознакомился? — спрашивает Саэ из динамика парой часов позже. Скепсис и недоверие в его искажённом ретрансляторами голосе заставляют Рина вздрогнуть и оттолкнуться от стенки. Он нервно зачёсывает чёлку, перемещаясь в другой угол туалета, враждебно косит глаза к двери — их не должны услышать, им не имеют права мешать, — а затем опускается на корточки. — А я должен был? Вопрос экранирует от толстых стен и прилетает обратно Рину в лоб. Саэ по ту сторону радиовышек сердито цокает языком, а кончики пальцев нетерпеливо шкрябают следы затирки на плитке. — Ты издеваешься? — после непродолжительной паузы вздыхает динамик. На фоне по-домашнему урчит электрический чайник, хлопают дверцы кухонных шкафов и шелестит вентилятор. — Кончено, ты должен был обсудить условия со своим будущим работодателем. Вдруг Ре Аль захочет продать тебя на органы или сделать чьей-то уборщицей, а ты и знать об этом не знаешь. Скажи, у тебя с головой всё нормально? Тихий, безэмоциональный голос Саэ супротив сердитого звяканья ложки ощущаются настолько особенными, что Рин мечтательно прикрывает веки и откидывается затылком на кафель. — Глупый вопрос, братец. Саэ фыркает и шумно отхлёбывает. — Глупый ты. Тьфу, мне даже пить из-за твоей глупости не хочется. Уши слегка печёт из-за знакомых нравоучений, Рин кривится в подобии улыбки, подпирая лоб костяшками. Ему достаточно добавить щепотку напалма в свои фантазии, и недовольный таким положением дел Саэ будет стоять над этой чашкой с пылающим от смущения лицом, сжатыми в кулаки пальцами и оттопыренной задницей. — Ты хоть представляешь, на что подписался? Рин да, Рин прекрасно представляет. Кто знает, может быть, ему и вправду удастся убедить Саэ разговаривать с другими интонациями? Думать о том, как это произойдёт и произойдёт ли вовсе не так уж тоскливо, когда в трубке продолжает ворчать первопричина всех этих бед, хлопочущая над своим завтраком. — Тебе скоро восемнадцать, Рин, и я, поверь, не буду с тобой нянькаться. Рин щёлкает коленками, прижимает трубку к уху покрепче и облизывается. Он не очень-то слушает, почему с ним не должны носиться, как с ребёнком — он лихорадочно представляет, как Саэ оттягивает майку пальцами, шлёпая босыми ногами по блестящему от чистоты полу, и уязвлённо жалуется на резкое потепление. Жадный взгляд чётко засекает момент, когда из-под резинки чужих штанов выглядывает молочно-белая, влажная от жары поясница, но Саэ пока не в курсе — Саэ роется в холодильнике, попутно сетуя на то, что непременно сдохнет на солнце. Этот Саэ — наверняка лохматый и помятый ото сна — много говорит о каких-то сложных и глупых в понимании Рина вещах. По всей видимости, он ещё не догадался, что его младший брат достаточно болен на голову для того, чтобы уметь драться сразу за них обоих. — Ты меня вообще слушаешь? Рин с неохотой разлепляет веки, вновь обнаруживая себя в полумраке уборной. — Слушаю, — почти мурлычет он, ласково щуря глаза, и Саэ опять заводит монолог о большом футболе — но ни разу о взаимных извинениях, — словно тоже ждал момента, когда кое-кто созреет для разговора. Разумеется, он не видит, как странно и трепетно Рин гладит чехол пальцами, представляя на его месте извечно растрёпанные волосы. Наверное, в этом действии кроется что-то ненормальное, но Саэ ещё в детстве больше других понимал, что они оба неправильные.