Плоть к плоти

— Ну что там? — спрашивает Феликс. — Чисто. Сеть с щупом ничего не показали. Плохо. Потому что слишком хорошо. Хегай, чтоб его, отвечал в Совете за безопасность, он как никто должен знать все их методы. Сидел бы в городе, в своём пентхаусе — и ничего бы они не смогли с ним сделать. Маг уровня Хегая, да ещё и с его амулетами, может пол-Каннама снести, так что никто бы его квартиру штурмовать не стал, дураков в Управлении нет. Да, Хегая попытались бы взять измором: отключили бы воду и газ с электричеством, занесли бы в стоп-листы всех служб доставки — но и Хегай мог бы торговаться, угрожая устроить мощнейший взрыв. Там вокруг штаб-квартиры транскорпораций, лучшие медцентры, самые дорогие отели, роскошные кондо, да и парочку федеральных трасс задело бы… Ущерб на триллионы, даже если всех эвакуировать успеть. А что сделал Хегай? Сбежал в своё поместье в горах, где до ближайшей деревни — тридцать километров по прямой, и это не заповедная зона. Да тут спокойно можно огненный таран по максимуму разогнать, и он любую защиту снесёт, даже Стану Кха проломит, так что в осаде, как в старые добрые времена, не посидишь. Не может Хегай этого не понимать! Не-мо-жет. Но он уехал сюда, да ещё и сеть с щупом ничего не показали, будто даже простенького сигнального контура нет… И нет, не надо про “вдруг он решил сдаться?”, хотел бы — вернулся бы в Сеул и сам пришёл в Управление… — Что такое, капитан? — ожил шар связи. — Тут что-то не то, — говорит Феликс. — Какая-то ловушка. — Конкретнее, — сухо даже не спрашивает, а приказывает полковник Мин. — Тут слишком чисто, даже простой защиты нет, Хегай просто не мог так сделать, он явно что-то задумал. — Это всё? — ледяным тоном обрывает его полковник Мин. — Да, — честно отвечает Феликс. Врать полковнику — себе дороже. — То есть это чисто ваши предположения? — Да. — Вы не прорицатель, чтобы гадать. Делайте свою работу, капитан. — Есть, полковник, — четко и громко, как в строю, говорит Феликс, и полковник, ни слова больше не сказав, отключается. И Феликс командует: — Нулевая готовность. На счёт три… Что Хегай в бальном зале, щуп показал сразу. Но прежде чем войти туда, Феликс приказал весь дом проверить — мало ли? Хегай явно что-то задумал, но вот что… — Чисто, — звучит в голове голос Бана. Хреново. Феликс уже не сомневается: они лезут прямиком в ловушку. Но полковник Мин прав: гадать — не в его компетенции. Его дело приказы выполнять. Так что Феликс просто кивает: — Хорошо. Тогда давай, построились и на счёт три… Они врываются в зал из всех шести дверей, красиво, синхронно, как на учениях, и окружают Хегая. А тот словно и не замечает направленных на него заговорённых пистолетов, сидит в кресле перед огромным камином, смотрит на Ниспосланный огонь (который, вообще-то, принято только на праздник Неба зажигать). И от этого почему-то по-настоящему жутко. И вообще такое чувство, что они стоят на краю пропасти, и утёс под их ногами вот-вот обвалится. Феликс оглядывается, ещё раз сканируя зал — нет, всё чисто. И он делает шаг вперёд, произносит: — Хегай Хо, именем Совета, вы арестованы. — Вы так считаете, капитан? — усмехается тот. Феликс хочет сказать “да” — и не может. Губы стали будто каменными, разомкнуть их не получается. Феликс вскидывает пистолет… хотел вскинуть — но даже пошевелиться не смог. Тело не слушается, совсем, как под заморозкой. Ничего, её снять — полсекунды, и… Феликс не чувствует магии. Он вообще ничего не чувствует, будто из вынесло за пределы времени и пространства. А ещё мир вдруг стал стремительно выцветать, становясь серым и плоским… Тени! Тени Небытия! Боги, только не это… Древнее, запретное заклинание. Оно протаскивает ещё живую полунечисть через мир мёртвых, через Тёмную Глубину, опускает на Дно — и поднимает обратно, частично развоплощённых, утративших память и остатки человеческой сути. Полудухи, во всём послушные своему хозяину, они идеальное оружие, с ними Хегай и от Совета избавиться сможет, и весь мир подчинить... Говорил же Феликс полковнику, говорил, что-то тут не то, какая-то ловушка… А тело уже наполняет мёртвый холод, оно тяжелеет, словно и в самом деле свинцом наливается, и Феликс будто падает куда-то. Нет, не куда-то — на самое Дно, откуда вернётся уже не-собой. Это не смерть, и даже не полное небытие, растворение в Тёмной Глубине, — это хуже, много хуже. Безумие и извечный голод до конца времён, ведь Тени нельзя уничтожить, только изгнать за Грань. “Двигайся!” — мысленно кричит себе Феликс. Он же из вас всех своих марионеток сделает, он же с вами всю страну выкосить может! Давай, вперёд, демоны тебя забери! Ты же ближе всех стоишь, тебе всего-то и надо, что шаг сделать, руку поднять и до глотки Хегая дотянуться, ты должен это сделать, ты тут командир, в конце концов, за всех отвечаешь… Но заклинание прочно держит его в своих тисках, утягивает вниз. Феликс не сдаётся, пытается снова и снова, но не получается ничего… Мерцание. Краем глаза Феликс различает едва заметные переливы цвета в этой мёртвой серости, и движение, едва уловимое, словно на замедленной в тысячи раз плёнке, но всё-таки, всё-таки… Хёнджин. Он словно струится между реальностью и Небытиём, выскальзывая из капкана заклинания, и медленно, очень медленно приближается к креслу Хегая. “Давай, Джинни!” — молит его Феликс мысленно. Давай! Не подведи, без тебя мы не справимся… И Хёнджин не подвёл. Он коснулся спинки кресла, когда их ещё не успело утянуть — и что-то мелькнуло перед глазами… Да какая разница что! Мир снова цветной, и Феликса больше ничего не держит. Он бросается вперёд, к Хегаю, у которого из плеча торчит серебряный стилет-парализатор. Он слабый, Хегай с заклятьем за полминуты справится, и бездна знает, что он сделает тогда… Феликс наклоняется к Хегаю и впивается в его рот поцелуем. Поцелуем, в котором нет страсти — только голод пожирателя душ. Феликс пьёт его магию, его жизненную силу, ки, искрящуюся от первородной мощи. Хегай быстро слабеет, обмякая в его руках, и надо бы остановиться, но… В Совете нет святых и аскетов, там маги, старые и могущественные. Они давно разучились сомневаться в себе и своих решениях, они смотрят на всех как на скот, неразумную биомассу, которая сама не знает, что для неё будет лучше. Совет может подумать: Тени нам ещё пригодятся — и создать свою армию полудухов. И дело не в том, что Феликс с ребятами — первые на роль Теней-марионеток, они же расходный материал, проштрафившаяся полунечисть, смертники, которым в обмен на службу отсрочили приговор. Даже если бы его отряду гарантировали жизнь и свободу, Феликс ни за что бы не дал Совету такое оружие. Потому что есть границы, окторые никто не должен переступать, даже самые сильные и мудрые. Феликс не останавливается; выпив всю жизненную силу Хегая, он втягивает в себя его земную душу, пэк, а вместе с ней — разум и память. Хо, небесная душа, отлетит за Грань безумной тенью, чтобы вечно скитаться вдоль берегов Самдогин, реки мёртвых. Даже если Совет как-то сможет призвать хо Хегая, она им ничего не скажет — она даже как её звали при жизни вспомнить не сможет. А больше Совету неоткуда узнать, как создать Тени Небытия. Хегай всегда говорил “если у тебя есть оружие, от которого нельзя защититься, не давай его в руки никому”, так что Феликс не сомневается: все, кто хоть что-то знал о Тенях, давно мертвы, Хегай об этом позаботился. И осталось только найти уже у себя в голове те самые воспоминания — и смять их, размазать, сделав нечитаемой мутью. Теперь даже если менталисты Совета его разум наизнанку вывернут, они ничего не смогут узнать. Феликс усмехается, отталкивая тело Хегая. У него есть несколько часов, успеет придумать, что соврать в рапорте. А пока… Хёнджин падает на пол, и его кожа начинает мерцать. Совсем как несколько минут назад, когда он скользил по грани реальности, обманывая заклинание… — Джин, что с тобой? — Феликс бросается к нему, прикасается к его щеке. Проклятье! Пальцы Феликса чувствуют преграду и больше ничего: ни мягкости кожи, ни тепла. — Мин! — кричит Феликс. — Это что такое?! Сынмин, единственный в отряде, кто хоть что-то стоит в целительстве, встаёт рядом и говорит: — Он развоплощается, командир. Он же в основном человек, от демона в нём почти ничего нет, и он слишком сильно развоплотился, чтобы от заклинания освободиться. Он перешёл черту. Феликс стискивает зубы. Все они, полунечисть, прокляты своей сутью: они слишком люди. Человек сойдёт с ума, если возьмёт слишком много чужой памяти и силы, человек умрёт, если попытается развоплотиться. Феликс подошёл к своей черте только что — но не пересёк её, а вот Хёнджин… — Можно что-то сделать? — спрашивает Феликс. — Не знаю, — качает головой Сынмин. — Дети син,разве что, они многое могут. — Ясно. — Феликс поднимает Хёнджина на руки, нельзя медлить на секунду. — Бин! — Да? — откликается Чанбин. — Ситуация сорок один. Ты за старшего, вызывай следаков и чистильщиков. Отчёт я сам составлю, можешь не заморачиваться. Я беру один фургон, не уберётесь, ещё себе вызовите. Всё ясно? — Да, командир, — коротко отвечает Чанбин. И тихо прибавляет: — Удачи. Феликс кивает и идёт к выходу. Надо спешить. …Он летел по ночным улицам, не обращая внимания на светофоры. Его никто не останавливал: знак Управления для обычных людей невидим, но радары постовых его считывают безошибочко. Конечно, Феликсу за эту поездку ещё штрафных накинут, но это потом. И такие мелочи по сравнению со смертью Хегая. Феликс врывается в дежурный покой госпиталя управления. — Миён, — выдыхает Феликс. Слава богам! Дети син не слишком любят полунечисть, но Миён всегда хорошо к Хёнджину относилась. Она точно поможет… Если сможет. Её взгляд становится очень тяжёлым, как когда… — Лучше скажи прямо, — просит Феликс. — Он не примет мою силу, да и вообще любую светлую, его человеческая сущность слишком повреждена. Но можно попробовать зацепить другую часть его сути. Но это должно быть… созвучно и родственно его сути. Ясно. Нужна сила нечисти — и похоть. Хёнджин инкуб, или, как их тут называют, ханна. А значит… — Есть где тут?.. — спрашивает Феликс, снова поднимая Хёнджина на руки. — Да, — кивает Миён. — Идём. Совершенно пустая комната, но с мощной защитой на стенах. Идеально. А что даже футона нет — плевать, не школьницы, и на полу смогут. К тому же Феликс надеется, что до секса дело и не дойдёт, инкубы и через поцелуй силу пить могут. Феликс опускает Хёнджина на пол, садится рядом, закрывает глаза. Ему надо настроиться — как пожиратель душ, он уже давно научился отсекать лишние чувства. И это не только голод. Да, Феликс хотел Хёнджина. Как его вообще можно не хотеть? Андрогинно красивый, Хёнджин казался одновременно уязвимым и сильным, самоуверенным и стеснительным, от него то веяло изысканной чувственностью, то несло откровенный, почти животной похотью. Кого бы ты ни предпочитал, Хёнджин мог стать таким: сущность инкуба как вода, может принять любую форму, была бы фантазия — и инкуб её воплотит. А в Хёнджине демона больше, чем в его сородичах, так что ему внешность поменять — как Миён смоки айз себе сделать. Может, поэтому он и смог сегодня скользнуть по краю реальности, спасти их всех. Теперь очередь Феликса его спасать. И он этого сделает, и пусть потом Хёнджин его хоть убьёт. Феликс вспоминает, как он увидел Хёнджина в первыйраз, — и цепляется за то чувство. Дикое, всепоглощающее желание, равнодушное к ответу, когда хочешь взять, наплевав, сказали тебе да или нет, кончат под тобой или будут кричать от боли. Тогда Феликс подавил то желание, прогнал, заставил себя смотреть на Хёнджина только как на подчинённого и брата по несчастью, — а теперь выпускает на свободу. И, не открывая глаз, чтобы не видеть мерцающую кожу, жадно целует Хёнджина в губы, наполняя свой рот ещё полупереваренной силой Хегая… Ноль реакции. Феликс будто труп целует, такой же неподвижный и холодный. Нет, Хёнджин ещё жив, это точно, он дышит и сердце бьётся, — но он совсем не отвечает на похоть Феликса. А ведь должен, у инкубов это, в Бездну их мать, рефлекс. Как и поглощать силу, они ведь тоже всё время хотят есть, как и Феликс… “Можно попробовать зацепить другую часть его сути. Но это должно быть… созвучно и родственно его сути” звучат в голове слова Миён. Господи, как Феликс сразу не догадался? Не только похоть, но ещё и голод, Хёнджин тоже живёт с ним, как и Феликс. И желание убивать, знакомое любой полунечисти. И если из с похотью объединить… — Прости, Джинни, — шепчет Феликс и стаскивает с него ботинки и штаны с трусами. — Потом можешь дать мне в рожу, я даже защищаться не буду. — А пока… Феликс снова закрывает глаза, чтобы не видеть мерцающую кожу — и вспоминает тот день, когда впервые увидел Хёнджина. И то желание трахнуть прямо там, на полу общей раздевалки, при всех. Феликс представляет неслучившееся: вот он подходит к Хёнджину, бьёт его в солнечное сплетение, делает подсечку, добивает ногами, превращая его красивое личико в фарш. А потом… Феликс всаживает насухую, без растяжки, одним рывком. Замирает на мгновенье, так внутри Хёнджина хорошо, тепло и тесно, а потом начинает двигаться резко, рвано и грубо. Он даже не трахает Хёнджина, а дерёт, не щадя, а ещё… Феликс впивается в его губы голодным поцелуем. В Хёнджине всё ещё есть сила, не такая живая, как у Хегая, но всё равно невозможно вкусная. И пэк, земная душа, от которой несёт Тёмной Глубиной. И нет, Феликса это не отталкивает — воплощённых чистых демонов он тоже пил, и они уходили обратно за грать слабыми бесами. А у инкубов пэк даже приятней, в ней есть чисто человеческое, нежное тепло. И Феликс тянется к нему, присасывается пиявкой, сливая похоть и голод в одну страшную жажду обладания… И Хёнджин вдруг отвечает. Он делает рваный вдох — и обнимает Феликса. Если, конечно, это можно назвать “обнимает”: Хёнджин сжимает его так, словно плечи и рёбра переломать хочет, кусает Феликса за губу — и наконец-то пьёт силу Хегая. И теперь сверху уже Хёнджин, инкуб без проблеска человечности. Воплощённый голод, для которого похоть — лишь ложка, которой он черпает чужую силу и жизнь. С каждым его движением сила Хегая утекает из Феликса, ещё чуть-чуть — и Хёнджин возьмётся за ки уже самого Феликса. Нет, этого нельзя допускать, Хёнджин же сейчас не остановится — и Феликс снова опрокидывает его, присасывается сразу к его пэк… …Феликс приходит в себя, лежа на голом полу. И думает, что зря всё-таки он у Миён футон не попросил, было бы удобнее. Потрахаться-то можно и на полу, но вот восстанавливаться после такого интенсивного нет, не секса, а энергообмена лучше всё-таки в мягкой постели и под одеялом: сейчас Феликсу холодно и жёстко. Как обычному человеку, которым он иногда почти бывает. — Ты как? — спрашивает Феликс, не открывая глаз. — Иди в Бездну, — отзывается Хёнджин. Вполне, кстати, бодро отзывается. А потом тихо добавляет: — Спасибо. — Да не за что, — ухмыляется Феликс, всё так же не открывая глаз. — Обращайся, если что. — Полезешь ещё раз ко мне — убью, — серьёзным тоном предупреждает Хёнджин. И Феликс мысленно ему отвечает: встань в очередь. Завтра и без тебя будет куча желающих меня убить. Начиная с полковника Мина.