Пленники рассвета

Тогда

      Мама называла это игрой в прятки, говорила, что если сидеть достаточно тихо, монстры снаружи не смогут ее учуять. Гвен ненавидела эту игру всей душой: ее тощее тело затекало от долгого сидения под кроватью или за потайной стенкой шкафа. В десять лет она перестала верить матери, однако никак не могла объяснить этот страх в ее потухших глазах. Страх загнанного животного, обреченного на мучительную смерть. Да, в ее взгляде определенно можно было увидеть много и других эмоций: любовь при пении на ночь любимой колыбельной тихо, полушепотом; радость от подаренного дочерью рисунка; недовольство от повышения цены за аренду крохотного сарая в забытом богом городке. Однако все равно в ее зрачках неизменно читался осколок ужаса, навсегда застрявший в ее душе.       Мама была самым близким человеком, который был у Гвен, именно она научила ее, что любовь идет рука об руку с жестокостью.       Да, порой она появляется не сразу, порой для этого нужно стечение многих обстоятельств, однако одна истина нерушима — любовь приносит боль, оставляет красный след пощечины на лице, рассыпается осколками тяжелой бутылки виски прямо под босые ноги, гремит в истошном крике, течет в горьких слезах на разгоряченном лице. Это все — маленькие крупицы жесткой любви. Она бывает болезненна, но всегда безусловна.       Мама не раз говорила, что ей было бы легче скрываться от чудовищ без Гвен, в пьяном бреду просила ее убежать ночью, однако каждый раз закрывала дверь на три оборота и засовывала ключ в наволочку подушки. Мама угрожала отдать свою дочь в лапы чудовищ, однако почуяв опасность, лихорадочно прятала ее в надежное укрытие и прикладывала указательный палец к искусанным губам.       Мама говорила, что если сидеть достаточно тихо, монстры снаружи не смогут ее учуять.       Впервые она ошиблась.       Спустя время, Гвен так и не удалось разгадать, за кого мама боялась больше: за нее или за саму себя. Может быть, это неважно, однако последние три года она каждую ночь вспоминала свои детские годы с удивительным рвением. Она лежала в темноте, сжав меж пальцев мамин кулон, двенадцать потускневших камней, образовывавших объемную спираль, — единственное, что осталось от нее тем роковым утром. Кулон походил на вытянутую ракушку, было приятно думать, что мама привезла ее в память о своей поездке к морю или океану. По правде говоря, Гвен приходилось выдумывать много фактов про маму по двум простым причинам: во-первых, мама не любила говорить о своем прошлом, во-вторых, она хотела привнести хоть каплю света в ночной кошмар, в который превратилась ее жизнь. В ночной кошмар, монстры из которого выбрались в реальность. Гвен думала, кого она называла чудовищами, от кого бежала на протяжении долгих семи лет. Быть может, это и не важно вовсе, быть может, ее мать действительно была больна, однако гораздо проще считать, что события жизни закономерны. Проще думать, что все страдания окупятся сполна, что есть карма, равновесие, что плохие вещи не происходят с хорошими людьми.       Но правда в том, что Гвен хотелось думать, что мама исчезла не просто так, потому что это означало, что она вполне может быть жива. Девушка жила с этой верой тысячу сто дней. Этой ночью она отметила еще один юбилей. Увы, Гвен знала, что он не будет последним.

      Сейчас

      Идеальность — величайший обман из возможных.       Красота — продуманное оружие, сконструированное природой, хитрая ловушка, стискивающая жертву сильнее любых силков. Красота притупляет бдительность. Она ослепляет. Она делает нас уязвимыми, потому что ее невозможно не желать. Разве не так? Разве не к красоте мы тянемся в моменты отчаяния? Разве не она кажется ответом на внутренний хаос? Будто если коснуться ее, вдохнуть ее запах, вобрать в себя ее совершенство, то можно обрести покой. Но истинная суть красоты — не гармония. Истинная ее суть — разрушение. Она возвышает, только чтобы потом низвергнуть. Она ведет за собой, но лишь для того, чтобы в какой-то момент резко отпустить. Как тихий, безмятежный снегопад в ночи, под которым скрывается хрупкий лед.       Ты подходишь ближе, любуешься. И вдруг оказываешься под водой.       Гвендолин Лейн опиралась о железные перила и щурилась, пока порывы ветра обтекали ее тело, подхватывали рыжие пряди волос. Она ждала этот момент несколько месяцев, мечтала о нем перед сном с тех пор, как получила приглашение в «Эхо» — лагерь, который обещал больше других: стабильное будущее, шанс на успешную карьеру и неприлично большой грант. Однако дело было не только в престиже или деньгах, нет, ее привлекло совершенно другое — их логотип. Та же спираль из двенадцати крохотных звезд, что и висела у нее на шее. Полгода назад, когда появилось объявление о возобновлении работы лагеря, она впервые почувствовала луч надежды. Несмотря на то, что Гвен понятия не имела, что ищет и что хочет узнать, она чувствовала, что это «судьба», чувствовала, что обязана попасть туда любой ценой.       Сейчас она не думала о пройденном пути или грядущих испытаниях, нет, она погрузилась в этот момент пребывания в некой переходной точке, когда прошлое уже стерлось, а будущее даже не виднеется на горизонте. Это было приятное чувство пустоты, когда можно было забыться и наслаждаться пейзажем, поражавшей своей холодной и отстраненной красотой, которая, по правде говоря, привлекала многим больше приветливого южного солнца. Щупальца тумана ползли по свинцовой поверхности океана, заволакивая слабое очертание острова на горизонте, первые сизокрылые чайки виднелись сквозь обрывки облаков, а шум волн убаюкивал ложным спокойствием. Девушка закрыла глаза и глубоко вдохнула, позволяя соленому колючему воздуху обжечь легкие.       Прошло много лет, но Гвен так и не закончила детскую игру.       День за днем она прятала свое истинное лицо за маской, так плотно вросшей в кожу, что, казалось, ее уже не сорвать без боли. В конце концов, если носить маску достаточно долго, сможешь ли ты отличить ее от собственной плоти? Если день за днем выстраивать вокруг себя оболочку из чужих ожиданий, тщательно подбирать интонации, слова, движения, станет ли это новой реальностью? Или внутри, под слоями выученных эмоций, останется нечто неизменное — сжатый в тугой комок страх быть увиденной такой, какая ты есть? Но что, если настоящая Гвен — прослойка между костной структурой и чужой личиной?       Когда-то она верила, что можно оставаться собой. Что можно говорить, что думаешь, чувствовать, как дышится, не скрываться, не притворяться. Эти времена казались такими же далекими и нереальными, как сюжеты фантастических фильмов. Мир быстро показал ей как она заблуждалась. В нем не было места для тех, кто не играл по правилам. Искренность была не броней, а приговором. Честность — ножом, что оставляет раны не на других, но и на тебе самой. Чем глубже ты пускаешь кого-то внутрь, тем проще этому «кому-то» добраться до сердца.       Так что со временем она и научилась, приняла негласный свод новых заветов.       Улыбаться, когда нужно. Говорить то, что от нее ждут. Держать спину ровно, взгляд — уверенным, интонации — такими, чтобы никто не заметил надломленности.       И все же — где-то внутри оставалась мысль, слабая, почти забытая: а что, если все это не навсегда? Что, если однажды она сможет сбросить маску и, моргнув, увидеть в зеркале не застывшую, идеально выверенную гримасу, а себя? Но пока что — нет.       Пока что — проще прятаться. Как в детстве. Отчаянно. Как в последний раз.       Прятаться приходилось не только от реальности, но и от собственных мыслей, таких голодных и плотоядных, съедавших ее долгими темными ночами, когда даже звезды не выходили из-за тяжелых туч. Кошмары приходили неизменно, не позволяли передохнуть и расслабиться, словно Гвен всегда должна быть готова. Стоило ей закрыть глаза, как ночи превращались в цепь хаотичных образов, слишком ярких, слишком ощутимых, будто сознание уже не различало границу между исследованием и реальностью. Люди, чьи лица она никогда не видела, но чьи голоса звучали до боли знакомо. Фразы, сказанные на языках, которых она не знала, но понимала. Запах ладана, перемешанный с гарью; шелест страниц, приглушенный, как сквозь толщу воды.       Она списывала это на усталость, однако никак не могла избавиться от мысли: если все эти ночи были не просто отражением ее воспаленного разума, а предупреждением?       — Красиво, правда? — неожиданно раздался низкий голос позади Гвен.       Девушка вынырнула из своих рассуждений резко и, испуганно оглянувшись, наткнулась взглядом на ленивую полуулыбку и проницательные зеленые глаза. Незнакомый парень медленно подошел к перилам и довольно громко втянул в себя колючий свежий воздух.       — Красиво, — нехотя подтвердила она.       Подростки несколько минут простояли в тишине, поглощенные величественным видом: отчего-то им обоим показалось, что они очутились посреди гнетущей пустоты, не желавшей пускать незваных гостей в свою утробу. Это чувство чуждости и неприкаянности завораживало и пугало одновременно. Скрипучие крики заигравшихся чаек пробивались сквозь монотонный шум ветра, оповещая путников о том, что земля уже близко.       — А отчего тогда такой недовольный тон? — вдруг поинтересовался незнакомец. — Остальные празднуют успех, почему бы тебе не присоединиться?       Гвен на секунду опешила от подобной бестактности, ведь она питала надежду оставить нелепые диалоги с очевидными провокациями в стенах своей школы, а не в коллективе амбициозных гениев и вундеркиндов, однако эти ярлыки обещали стать еще одним несбывшимся рекламным слоганом. Девушка покачала головой, решив не отвечать на выпады в свою сторону, однако в голове зародилась неприятная мысль, вызывавшая лишь тошноту: в этом лагере все вопросы могут быть отнюдь не праздными. Собравшиеся здесь наверняка жаждут победу также сильно, как и сама Гвен, а потому глупо надеяться, что кто-то из них не поступится честью ради получения преимущества. Заводить здесь друзей — прямая дорога к провалу.       — Невежливо так игнорировать, — сощурился парень. — Меня зовут Финн. Пока мы не ступили на землю, можно позволить себе побыть обычными. Обещаю не вгрызаться тебе в глотку… По крайней мере, пока что.       — Очень смешно, — пробормотала Гвен. — Я не считаю, что это успех.       — Что?       — Ты спросил, почему я не праздную. Я ответила. Наше нахождение тут — не успех. И все это знают. Мы проделали долгий путь не ради лагеря, не ради программы. Мы все тут ради еще одной победы, которая станет таким же этапом на пути к новым испытаниям. Эта бесконечная череда не кончится, пока… — она запнулась, не желая заканчивать на совсем трагичной ноте.       Она играла свою роль, ожидаемая ложь лилась так привычно и непринужденно.       — Весьма пессимистично, — усмехнулся Финн. — Но мне это подходит больше, чем то, что происходит там, — он оглянулся через плечо на толпу подростков, оживленно переговаривающихся друг с другом. — Что-то мне подсказывает, что недолго они будут так дружелюбны.       — Судя по нашей скорости, у них еще минут десять. Можешь поторопиться, а то упустишь самый веселый момент этой смены, — проговорила девушка.       — Воздержусь, — тихо ответил парень и перевел взгляд на остров. — Как думаешь, что нас там ждет?       — Понятия не имею, — честно выпалила Гвен. — Лагерь был закрыт десять лет, а никакой информации про прошлые программы нет, тогда были допотопные времена без интернета и облачных хранилищ.       — А ты слышала о причине закрытия? — вкрадчиво уточнил парень.       — Хочешь напугать меня? — Гвен развернулась к нему и скрестила руки на груди.       Ветер яростно трепал ее волосы, резал глаза. Девушка сощурилась, вглядываясь в помрачневшее лицо собеседника. В его острых чертах явно угадывалась томительная задумчивость. Он будто завел весь разговор лишь ради этого вопроса.       — Поверь, мне это ни к чему. С этой задачей прекрасно справляется история острова, — его слова были едва слышны, но они иглами врезались в сознание.       — Ты считаешь, что это правда? Про пропавших детей и…       Гвен прервалась, понимая, что оказалась вовлечена в диалог больше положенного.       — Понятия не имею. Тогда были допотопные времена без интернета и облачных хранилищ, — улыбнулся Финн, явно довольный собой. — Жаль, что ты так и не решила представиться, — он оттолкнулся от перил. — Оставлю тебя наедине с собой. Надеюсь, ты оценишь такой великодушный жест, — нарочито высокопарно произнес он.       Парень поправил темные пряди волос и расслабленно направился к шумной компании. Несколько секунд Гвен пребывала в смешанных чувствах: что-то в этом незнакомце не давало ей покоя. Она закусила губу и окликнула его.       — Гвен, — выкрикнула она, борясь с ветром.       Он обернулся на девушку и слабо улыбнулся.       — Меня зовут Гвен, — чуть громче прокричала она, подумав, что ее слова утонули в порывах бриза.       — Тогда еще увидимся… Гвен.