Потерянный звук (и обретенный вновь)

      Звуки всегда были рядом со мной. Я сам мог их создавать, ведь так легко было сложить семь нот в мелодию. Мама всегда была счастлива, когда слушала меня, напевала смешные песенки и улыбалась, словно яркое солнце. Брат тоже улыбался и легонько хлопал в такт. Отец гладил по голове, а дядя не казался таким колючим. Было так тепло.       А потом мама ушла.       И мой звук пропал.       Я больше не слышу его.       

***

      Лань Ванцзи открыл глаза. Давно ему не снился этот сон. Сон, где его мать все еще жива, а он может играть. Может, это утро особенное?       На стене уже виднеется солнечное пятно, за окном раздаются гудки автомобилей, на часах пять утра. Нет, это утро самое обычное. Принять душ. Одеться. Взять рюкзак. Забрать со стола нотную тетрадь, а с прикроватной тумбочки плеер и наушники.       Завтрак с дядей и братом. Дядя поедет на работу в университет и подвезет Лань Чжаня до школы. Да, это утро ничем не отличается от множества предыдущих.       В школе все как обычно, и в классе тоже. Лань Ванцзи привычно подошел к своему месту. Одно окно уже открыли, и в класс влетали нежно-розовые лепестки. Несколько из них приземлились на парту Ванцзи. Тот скептических их осмотрел и смахнул прочь.       До урока еще есть время, можно включить плеер и записать что-нибудь на слух. Лань Ванцзи пролистал плейлист и остановился на предпоследней строке. Пусть сегодня будет Эрик Кармен «All By Myself». Его матери всегда нравился меланхоличный Рахманинов.       Карандаш зашуршал по разметке нотного стана. Очень быстро черные точки соединились друг с другом штилями и ребрами, а пространство под ними заполнилось динамическими знаками. Именно так видел музыку Лань Чжань. И увы, только так он мог что-то создать.       Пока он писал, одноклассники собрались в группы, что-то обсуждали, а когда прозвенел звонок – все расселись по местам. Учитель, держа в руках классный журнал, начал перекличку. Лань Чжань тихо подтвердил, что он здесь.       Все как обычно.       Серо.       Скучно.       – Дети, сегодня к нам перевелся ученик. Представься, пожалуйста.       – Всем привет! – голос неожиданно звонкий и громкий.       Лань Чжань вздрогнул. Он поднял голову, отрывая взгляд от парты. Перед классом стоял высокий худощавый парень в яркой и броской одежде, с темными взлохмаченными волосами и озорными серыми глазами.       – Меня зовут Вэй Ин, и по старинке, имя в быту – Усянь. Приятно познакомиться! – и мальчишка широко улыбнулся.       Порыв ветра всколыхнул занавески и задул внутрь ворох лепестков, осыпая ими Вэй Усяня. А тот лишь снова улыбнулся.       Сердце Лань Ванцзи пропустило удар.       Потому что он снова увидел солнце.       

***

      – Лань Чжань!       – ....       – Ну, Лань Чжань!       – ....       – Лань Чжа-а-ань!!!       Названный подросток вскинул голову и сердито уставился на сидящего напротив одноклассника.       – Чего тебе?       Вэй Ин улыбнулся от того, что на него наконец-то обратили внимание, но в следующую секунду он обиженно надул губы.       – Лань Чжань, я тебя зову-зову, а ты совсем не обращаешь на меня внимания. Если бы я не знал, что ты музыкант, то решил бы, что ты глухой.       Лань Ванцзи раздраженно вздохнул:       – Я больше не играю, – а потом, подумав, добавил: – Чего ты хочешь, Вэй Ин?       Глаза Усяня радостно сверкнули.       – Приходи на мое выступление! – и юноша подался вперед, наваливаясь на парту и закрывая собой тетради Ванцзи. – В эту субботу я снова выступаю с Мянь-Мянь! Это уже второй этап! Приходи, Лань Чжань! – Вэй Ин сложил руки в молитвенном жесте и склонил голову: – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста!       Лань Ванцзи закатил глаза. Вэй Усянь ведь не отстанет. Он в прошлый раз не пришел, сославшись на дополнительные занятия. В этот раз найти благовидный предлог не получится. Но, если по правде, ему хочется послушать, как играет шумный одноклассник.       – Хорошо.       – А? – глупо переспросил Вэй Ин. Он подумал, что ему послышалось.       Лань Чжань снова тяжело вздохнул:       – Я приду.       Лицо Вэй Ина просветлело от счастья, а губы расползлись в широкой улыбке.       – Правда? Спасибо, Лань Чжань! – подросток кинулся на одноклассника с объятиями, но так же быстро отстранился. – Смотри, ты обещал! Я пойду еще позанимаюсь! Я сыграю лучше всех! – и, все так же широко улыбаясь, умчался из класса.       Лань Ванцзи отложил ручку: все равно он уже не мог сосредоточиться на задании. Губы приподнялись в едва заметной улыбке. Сердце стучало в непонятном ритме, а на плечах все еще осталось теплое и призрачное ощущение рук Вэй Ина.       Определенно, сочинение может подождать.              ***       Зрительный зал гудел, словно улей. Пока конкурс еще не начался, зрители пользовались возможностью обсудить программу и конкурсантов, от чего поднимался неясный шум. В основном, зрителями были родственники и друзья конкурсантов, но здесь и там виднелись журналисты, музыкальные критики и преподаватели. За судейский столом было еще пусто.       Как давно здесь был Лань Ванцзи? Почти пять лет прошло. Взгляд юноши скользнул к правому выходу. Семнадцатый ряд, первое место. Пусто. Верно, ее там быть не может – она сейчас в керамической урне под мраморной плитой, рядом с другой такой же, совсем новой.       Как все так получилось? Была ли его вина в этом? Определенно нет. Это болезнь, что забрала сначала мать, а затем и отца. Но Лань Ванцзи винил себя в том, что никак не помог. Пусть прошло время, но он все так же бессилен. А ведь именно в этом зале тогдашний одиннадцатилетний Лань Чжань узнал, что его любимая мать – источник уютного тепла в груди – не проживет и двух месяцев. С ее смертью погасло то самое тепло, забрав с собой и звук, что давал смысл жизни. Даже уход отца не оставил настолько вяжущего чувства обреченности.       И вот теперь, впервые с того дня, когда весь мир затих и окрасился в черно-белый, Лань Ванцзи пришел в этот зал в робкой попытке снова найти солнце и согреться в его лучах.       Из раздумий его выдернул голос ведущего, объявляющего начало второго этапа регионального конкурса. На сцену вышла первая пара конкурсантов. Бетховен, «Крейцерова соната». Лань Чжань вздохнул. Сейчас ему нужно просто наслаждаться музыкой.       Ну, как наслаждаться в понятии Лань Ванцзи? Будучи неспособным слышать собственную игру, он заучивал ноты чисто механически, согласно ритму, и прокручивал в голове динамический план. Попутно он анализировал игру известных пианистов. И сейчас неосознанно занялся именно этим – анализом. Юноша хмурился, когда слышал ошибки. Разве это место так нужно играть? Здесь определенно сбился темп, а здесь скрипка не вытянула тон. Но не сказать, что все выступающие плохие. Лань Чжань сравнивал их между собой и мог сказать, кто лучше, а кто хуже. Тяготило только то, что Ванцзи не знал, как сам сыграл бы.       Наконец, на сцену вышли Вэй Ин и Мянь-Мянь, или, правильнее сказать – Ло Цинъян. Бах-Гуно, «Прелюдия до мажор». Серьезно?! Видя, как Вэй Усянь зажал скрипку между подбородком и плечом, с улыбкой поправляя рукава черной рубашки, Лань Ванцзи резко вздохнул.       Возмутительно.       Возмутительно красиво.       Вэй Ину идет сцена. Идет этот черный костюм, идет свет софитов, рояль за спиной, тишина ожидания в зале. Он просто здесь.       В тихом шорохе ожидания зазвучали первые ноты. Нежные и теплые, в легких переборах клавиш они создавали иллюзию летнего дня, когда за окном едва слышно шуршит листва, по голубому небу неспешно плывут облака, а солнце светит сквозь полупрозрачный витраж. Мелодия скрипки, тонкая и яркая, словно луч, заставляет стекло искриться, переливаться бликами, и темная комната окрашивается цветными пятнами. Ласковый шепот просит поднять взгляд – и вот на тебя смотрят всепрощающие глаза, уста приподнимаются в улыбке, а на плечах ощущается тепло от таких знакомых и родных объятий. И руки сами тянутся вперед, уголки глаз щиплет от слез, а с губ срывается тихое «мама».       Мама. Сколько чувств вложено в это короткое слово: любовь, утешение, тепло, ласка, уют, забота, щемящая тоска – все это мама. Единственная и особенная для каждого.       Как интересно сложилась судьба этого произведения: фортепианная партия Иоганна Баха считалась целостной и завершенной, без единого недостатка, но через 130 лет Шарль Гуно сымпровизировал мелодию для скрипки, и «Аве Мария» стала бессмертным шедевром.       Что заставляет музыкантов всего мира исполнять на больших сценах эту незатейливую пьесу? Все ли дело в образе, или каждый исполнитель видит что-то свое? Что чувствует Вэй Ин, когда играет ее?       Лань Чжань уже не задавался этим вопросом. Он впитывал в себя каждый звук, извлекаемый смычком и тонкими пальцами, любовался смягчившимися чертами и несколько задумчивым взглядом. Он готов был слушать вечно, как музыка омывает его теплыми волнами, зовет за собой, лишь бы это чувство невесомости никогда не пропадало. Наконец-то вокруг стало светло, страхи отступили в тень, призрак на первом месте в семнадцатом ряду понемногу таял. Вернулась надежда.       Надежда, что все будет хорошо.       

***

      – Лань Чжань, ты сидел с таким суровым лицом! – смеялся Вэй Усянь, пока они шли домой. – Глядя на тебя, я нервничал даже больше, чем когда смотрел на судей!       Ванцзи кивнул головой на предмет, который Вэй Ин держал в руках.       – По тебе не скажешь, что ты нервничал.       – Хех, – Усянь довольно прижал к себе футляр со скрипкой. – Но круто же выглядело!       – С нас стопудово за это сняли баллы, – парировала Мянь-Мянь. Она шла по другую сторону Вэй Усяня, потому несколько выпадала из поля зрения Лань Ванцзи.       Вэй Усянь надул губы.       – Зато так мы запомнились зрителям! Мы набрали достаточно голосов, чтобы пройти в финал!       – Нашел чем хвастаться! – Мянь-Мянь с размаху шлепнула папкой по спине Усяня.       – Ай, Мянь-Мянь! – завопил Вэй Усянь.       Подросток отпрыгнул в сторону и спрятался за спиной Лань Ванцзи.       – Лань Чжань, спаси меня!       – Что… – Ванцзи чуть пошатнулся, когда Вэй Ин схватил его за плечи.       – Не прячься за Лань Ванцзи! Выйди сюда и получи как следует! – кричала Мянь-Мянь, потрясая папкой.       – Ахахахах!       Лань Ванцзи невзначай посмотрел на небо. Уже давным-давно сгустились сумерки, а на небе поднялась луна. Веяло ночной прохладой, но юноша слушал смех Вэй Усяня и чувствовал, как в груди разливается тепло.       Так, окруженный вихрем розовых лепестков и черных локонов, окутанный смехом, Лань Ванцзи вдруг понял, что с ним случилась самая прекрасная вещь: он влюбился.       И этот миг он хотел проживать вечно.