Когда станет легче

      Тьма здесь густая, тяжёлая, липнет к коже, как грязная вода, просачивается в лёгкие с запахом гнили, пота, впитывается старой кровью в одежду, в поры. Слабый свет керосиновой лампы выхватывает из темноты стены с тёмными потёками и железное кольцо в каменной кладке. Нормальный белый свет, по которому уже успелось соскучиться, ограждён: плотная замызганная холстина, впитавшая в себя пыль и вонь, перекрывает маленькое окошко. Запах плесени перемешан с чем-то ещё — с затхлым дыханием тех, кто провёл здесь слишком много времени.       Над головой глухо скрипят доски, где-то вдалеке раздаются тяжёлые шаги. Кто-то стонет за стеной хриплым, полуосознанным рыком, быстро угасающим в тишине. Раньше он слышал такие звуки только в поле, в окопах, в лазаретах — в местах, где надежда имела место быть, пусть и маячила где-то вдалеке. Здесь на неё уповать совсем не приходится.       Где-то подальше откровенно кричат: орут, рыдают, молят разноголосьем, клянутся всем, что богом дано, что сдадутся, что расскажут, выдадут, лишь бы с ними уже закончили. Гарину смешно даже: если кто из «своих» узнает, то сдавшего замучают даже хуже, чем могли бы тут — в этом сомнений нет.       Смешно-то смешно, только вот кривить улыбки сил нет: моргать тяжко, куда уж там до более сложной мимики. Рук он почти не чувствует: слишком долго были связаны за спиной, пальцы одеревенели, запястья саднят от разорванной кожи. Голова гудит, разбитая скула пульсирует тупой болью, кровь запеклась на пересохших губах. Николай пытается чуть глубже вдохнуть, но рёбра тут же пронзают, словно пытаясь выковырять сердце и лёгкие, иглы боли. Не слишком сильной — пара-тройка движений, и станет терпимо, — но сейчас приходится подчиниться телу и перестать дёргаться.       Это достойная цена. Пока он знает точно, что не сказал совершенно ничего. Пусть болят надрезы, пусть ноет каждая кость, пусть хочется скорейшего финала — и неважно, насколько трагична будет развязка, — зато все тайны при нём.       Но новый виток кошмара не позволяет смирению поглотить его. Дверь открывается, тяжёлые петли взвизгивают, как несмазанные, проржавевшие цепи.       Гарин визитёров не встречает — лишь вслушивается, не глядя. Вникает, предполагает, что будет дальше.       Шаги. Трое? Двое? Слух тщетно напрягается, не давая различить, сколько человек к нему заглядывает в этот раз. Нет, точно двое. Один — уверенный, ритмичный, с жёсткой твёрдой поступью — ставший совсем знакомым за последние дни. Второй же мягче, смазаннее, но... и даже более узнаваемый, будто бы. Видимо, чудится: вязкая каша сознания измывается, словно физической боли мало.       — Очнулся, — лениво бросает уже доводящий до тошноты голос. Комиссар.       — И не засыпал, — хрипит Николай, поднимая голову. Зрение возвращается к нему рывками, упорно не соединяя в одну картину контуры, цвета, тени и полноценные образы. Голос подводит, но это всяким лучше, чем кисло отмолчаться, оставив не только первое, но и последнее слово за кровожадной тварью.       — Молодец. — Шаги ближе. Движение где-то слева. — Значит, время не терял, размышлял?       Гарин усмехается, но выходит криво — губы трескаются в очередной раз, и во рту становится ещё солонее.       — Конечно. Всё думал, что первым скажу, когда снова увижу вашу рожу, товарищ.       Комиссар хмыкает, даже не разозлившись. Делает шаг назад — поразительно, что не вперёд, наступая на истерзанные стопы, словно на пол.       — Дерзкий, — отмечает он без особого интереса: такое и ещё менее ласковое ему за день говорит не один беляк, так что всё оскорбительное почти что приелось. — Ничего, пройдёт. И на твою дырявую память найдётся управа.       Чья-то ладонь — куда более узкая, чем уже запомнившаяся широкая лапа матёрого комиссара, — дёргает за подбородок, устремляя к яркому свету, рези в глазах и сбитому дыханию.       Хочется списать на мираж. На дурацкую игру-издёвку усталости, боли, шока, на непослушное зрение и на предсмертный свет в конце пути.       Иначе говоря — не верится ему.       — Одного из лучших ради тебя выдрал, погань ты белая, — комиссар говорит негромко, даже небрежно, но в его голосе сквозит усталая, выученная за долгие месяцы угроза, которая не нуждается в повышенных тонах. — Большая честь, знаешь ли.       «Честь», прежде всегда звучавшая высшим идеалом, в этом контексте отдаёт на языке гнилым мясом, песком и чем-то терпким. Честь ли — страдать от рук того, с кем провёл не один вполне хороший день?       Над ним весь в форме, во всеоружии, с сурово-нечитаемым лицом нависает Артём Светлов. На эти лавры он ни словом, ни делом не реагирует — стоически держит, смотрит прямо в глаза, и в этом взгляде — о, ужас, — ни капли знакомого. Ничего от того мальчишки, который повстречался годами ранее. И это при том, что перед Николаем он представал самым разным. Бывало, насмешливым: когда, запрокинув голову, смеялся открыто, раскатисто, с той удалью, которую невозможно усмирить службой, взысканиями и уставами, растягивал пухлые губы в усмешках разного толка. Случалось, уставшим: растирающим лицо сухими ладонями в попытке согнать сонливость и вялость, как стряхнуть с мундирного сукна дорожную пыль. Не десяток раз злым: бесповоротно, бескомпромиссно злым, со сжатыми до ходящих под кожей белых костяшек кулаками, бранью и плещущимся в глазах гневом. Помнится, даже обнажил свою совершенно неизведанную натуру, сокровенно счастливую и податливо влюблённую. Сознание почти убеждает в том, что эти воспоминания — всего лишь бред, мираж, неуместная выдумка, но «почти» не хватает, чтобы отравить то светлое, что бережно хранилось все эти годы в закромах мыслей.       Вот только всё оберегаемое внезапно отравляется новым лицом — всё ещё молодым, но более не исполненным той живостью, что прежде; лицом, на которое легли тенью все эти суровые годы не более нежные меры, изученные во имя большевистского блага.       Артём всматривается, как в, несомненно, десятки других контрреволюционеров — отличие лишь в том, что между жестокостью и озлобленностью во взгляде с каждой секундой всё сильнее пытается всеми правдами и неправдами вклиниться желание опомниться, развидеть. Не узнать, понять, что перед ним сидит не тот человек, чей образ подбрасывает опрометчивая память. Но всё без толку. Запёкшейся кровью покрыты всё те же черты, над душой измываются вполне узнаваемые серые глаза.       — Большая честь, значит, — повторяет Николай медленно, выговаривая каждое слово с преувеличенной отчётливостью, едва ворочая языком, будто припорошенным стеклянной крошкой.       Прежде хотелось улыбаться — теперь же только смеяться, хохотать безудержно, гортанно, до сипоты и хрипа. Отнюдь не потому, что смешно. Просто всё это до нелепого абсурдно.       Из всех возможных людей именно Светлов исполнит роль его мучителя — прошлое в который раз за жизнь нагоняет, напоминает, что выходить сухим из воды повсеместно нельзя, бьёт в грудину с размаху новым обличьем того, кого Гарин, по правде говоря, ожидал здесь увидеть. Зная свою лукавую удачу и подлую судьбу, Николай понимает — его настиг заведомо очевидный исход. Теперь остаётся только гадать, что будет хуже: сама пытка, которую только предстоит пережить, или факт, что проводить её будет этот человек. Человек, которого Николай видел, пожалуй, во всех ипостасях, кроме этой. Режимной, кровавой, идейной — совершенно противоположной его собственным взглядам и мыслям, совсем каплю откликающейся в памяти через ненавязчивые фразы и ситуации.       — Приступайте, товарищ Светлов, — чеканит приказно старший по званию, отходя ближе к двери, отнимая шанс даже на попытку сбежать. И товарищ Светлов, конечно, повинуется, неласково бросая чужую голову, как если бы касаться её было сродни яду.       Из-за пояса грубым движением вынимается нож: чёрная рукоять, лезвие с засаленным от времени блеском, но от этого не менее острое — добротный, таким по-хорошему режут мясо. Из кармана появляется зажигалка — Артём привычным движением чиркает кремнем. Пламя вздрагивает, вспыхивает тусклым, неровным светом, отбрасывая пляшущие тени на влажные стены, заостряя черты всего кругом. Гарин смотрит, как он подносит кончик ножа к огню. Выверенно, методично — явно не в первый раз за то время, что они не разговаривали. Ждёт.       Светлов подносит острие к пламени, и Гарин следит за тем, как металл темнеет, пьёт жар, калится, багровея, потом — почти белея. Что-то внутри скребётся, взывая к страху: вот же, меньше минуты, и телу станет хуже — сознайся, отреагируй, сделай хоть что-то! Напрягись в ожидании — знаешь ведь, что будет дальше, — подействуй. Но нет. Просто смотрит.       Не на нож — его судьба предельно ясна. На Артёма.       Тот, даже стоя спиной к комиссару, не хочет себя, их, выдать — пытается казаться непредвзятым. Но быть тесно знакомыми — значит видеть насквозь. Видеть сцепленные зубы, будто удерживающие от позорного «Не смогу, товарищ комиссар». Видеть попытки не смотреть на того, кого прежде касался в совсем, совсем иных обстоятельствах. Видеть пальцы, белеющие на рукояти от излишнего напряжения, почти не уступая по накалу железу.       Комиссар этого, ко всеобщему счастью, не замечает. Он безучастно наблюдает за подготовкой, довольный собой, своим подопечным и грядущим зрелищем.       — Давай начнём с простого, — Артём пытается — право, весьма успешно — говорить сдержанно. — Где ближайший штаб?       Гарин особо не думает над ответом — этот вопрос ему сегодня уже задавали не раз и, пожалуй, не пять. Неизменные слова слетают с губ вместе с капелькой крови, разбиваясь о холодный камень под ногами.       — Не помню.       Он, конечно, понимает, чем такие притворства чреваты: запах палёной кожи ударяет в нос задолго до того, как оружие касается тела наяву. Всё это знакомо давно, вот только легче ни черта не становится. Легче вообще сегодня ни в каком смысле не станет, пока этот злосчастный чекист не покинет комнату. Иначе говоря, легче сегодня не станет вовсе.       Светлов между тем тоже долго не думает. Делает пару шагов, практически механических, заведомо понимая, куда придётся удар. Раскалённый кончик в одно точное движение жмётся к голой коже чуть выше ключицы.       В первый миг — блаженный, не иначе, — ощущается жар, на который тело отзывается лишь внезапной волной мороза и который стерпеть вполне реально. Но момент кончается жестоко быстро: в нервах взрывается кипяток, клеймящий не маленький участок надплечья, а всё его существо, самое нутро, повсеместно.       Боль — и это слово скорее преуменьшение, чем настоящее название тому, что выворачивает его наизнанку, — загоняет в ловушку. Инстинктивно тело дёргается назад, хочет уйти, вырваться, защитить себя, но этого не позволяют сделать руки, что всё так же связаны, тяжелеющая под гнётом мук голова и слабеющие непослушные мышцы, и единственное, что он может сделать — крепче стиснуть зубы, чтобы не присоединиться к крикам бедолаг по соседству. Периферия сознания улавливает неоднократный повтор вопроса, но грязно-красная поволока затмевает всё.       Даже когда металл отходит от тела, боль не отступает. Рана тут же наливается новой волной огня, открытый ожог соприкасается с воздухом, и этот едкий, пронизывающий до мозга костей холод оказывается даже страшнее жара.       — Раз этого не помнишь, может, скажешь, кто был у вас за связного на юге Москвы? — меняет тему Артём, вновь обращаясь к пламени с той же целью. Смотрит прямо в глаза, в душу самую, удерживая в опасной близости от чужого родного тела зажигалку и сталь.       Николай лишь мотает головой, не отводя упрямого, по-белогвардейски высокомерного взгляда: не скажу, не дамся, гад, от меня точно не узнаешь.       Под строгим надзором всё идёт по кругу. Остатки былого Светлова борются с безбожным долгом и проигрывают всухую приказу, глухой к мольбам машине, которую чекист теперь должен крутить своими руками, даже если под её колёсами живое, знакомое, не забытое при всём желании и нужде. Раскалённое оружие плавит всё на своём пути, припечатывая к рёбрам грязную ткань рубахи. «Имена, дрянь!» звучит таким чужим голосом, что даже хочется оглянуться в поисках четвёртого человека в комнате. Но ворочать головой нет сил, а после третьего встряхивания с целью выбить ответ становится понятно — здесь всё те же роли: один немо смотрит, другой немо чувствует, третий громко действует.       — Где находится...       — Где-то, — под натиском сипло отрезает Николай.       — Да что ж ты! — возмущению Светлова предела нет: наотмашь бьёт по щеке, с выразительным хлопком сопровождая судорогу в руке, от которой наконец отнимают сталь. Интересно лишь, чем раздражён: тем, что действия всё никак результата не дают на глазах у начальства, или тем, что эти действия приходится продолжать?       — Стойкий у нас гость, — хмыкает комиссар, подходя ближе и расценивая пузыри ожогов на чужом теле. — Не кричите толком, при сознании держитесь, и ответы всё те же. Похвально, похвально.       Хочется отплеваться от этой «восхищённости». Уже ничто не пугает — давить на что-либо хоть сколько-то значимое у них не получится. Угрожать некем — долг службы обязал не привязываться, а если и строить с кем-то отношения, то недолговечные, безопасные — вон, Безопасность эта стоит и не знает, как подступиться. Нечем — всё физическое уже украдено, а собственного тела больше и не жалко — будь с ним что будет. Хвалёная выдержка играет на руку, но, будучи вынужденной, удовольствия не приносит.       — Думаете, мне впервой с такими, как вы? Много вам чести, — язвит не без труда Гарин. Не впервой, конечно: видал и знал лично и более кровожадных, и менее терпеливых, но никогда им врагом не был — по крайней мере, этим личностям так казалось, а потому им в руки Николай и не угождал.       Этого, казалось бы, незначительного удара самолюбие мужчины по каким-то причинам не выдерживает.       — Светлов! — рявкает он. — Чего встали? К бочке его, живо! Видите же, что без толку!       Бочка, от которой запах едва ли лучше, чем от палёной кожи, стоит в углу комнаты. Ноги не держат, но оно и к лучшему — ёмкость теперь оказывается на самом уровне лица. Точнее, лиц, пересекающихся взглядами в глади.       Вот они и встретились — два одиночества.       Когда-то — броский мальчишка, яркий, с крутым нравом и мечтами о великом. Теперь — чекист с потухшим светом в глазах. Когда-то — белогвардейский офицер, эталон, гордость. Теперь — никто, нависающий над собственным отражением в гнилой воде, готовящийся к очередному кругу в адской карусели дознания.       — Повторяю. Где был штаб в Москве, на юге? Кто связной? Отвечать, — сипит Светлов, не прекращая смотреть в поверхность воды, идущую от гула дрожью. Смотреть безысходно, отчаянно, едва не моляще — сам захлёбывается, захлёбывается просьбой прекратить мучить и мучиться.       Но нужно убить — хотя бы придушить до потери сознания — что-то, чтобы не убили кого-то. Сразу двоих.       Николай пытается приподнять голову, чтобы заглянуть в чужие глаза напрямую — почему-то ему это сделать позволяют. Происходит, очевидно, двусторонняя экзекуция.       Не улыбаясь, не задумываясь, Гарин выдаёт лишь одно слово вместо заветных имён-отчеств-фамилий:       — Топи.       И этому приказу Артём повинуется быстрее, чем любому другому — непосредственное начальство пусть хоть обзавидуется, искусает все локти.       Воздух покорно покидает грудину, вспенивая старую воду, заставляя её наполняться крупными пузырями, а комнату — приглушёнными звуками. Отсчёт секунд идёт дотошно: десять... пятнадцать... Три коротких заслуженных вдоха, в обмен на которые Артём с тряской за плечи и голову требует информацию. Получив отказ, с ударом горла о край бочки возвращает чужую голову в маленькое болото: пятнадцать... двадцать. Повтор. Двадцать, тридцать...       Поразительным открытием становится пятая ходка: забитые горькой солью лёгкие и рот действуют на Николая куда более плодотворно, чем ожоги.       Он наконец-то называет сокровенные для Красных адреса. Плевать, что подряд, не зная, точно ли есть такие улицы, переулки, дома и квартиры. Пытается ориентировать на места, где из давних знакомых уже точно никого нет. Старается не думать о том, что кого-то подставит — доверяется памяти, от недостатка кислорода больше не такой и верной.       Очевидно, он попадает в какую-то точку, которая и без того вызывала подозрения. Комиссара почти подбрасывает на месте — суета ему совсем не к положению.       — Следите за ним, Светлов, — строго бросает он.       Этой фразы оказывается достаточно, чтобы ослабнуть всем телом. Хлопка двери — достаточно, чтобы позволить себе застонать от неравномерно бегающих по телу жара и холода, прокашляться от остатков здешних методов в лёгких.       — Ты ловко уходил. Год, Гарин. Год тебя вылавливали.       Светлов произносит это ровно, почти без выражения. Отходит от бочки к стенке — не к двери. Сжимает вновь пальцы сильнее необходимого, выдавая то, что плохо скрывает и голос.       Гарин медленно поднимает взгляд. Губы тронуты поразительно широкой для такого состояния усмешкой.       — Мне ведь и впрямь не впервой.       Артём молчит. «И впрямь». Конечно, он вполне это знает.       Много чего знает, если выйти за пределы этой гнилостной коробки с вонью телесных жидкостей и пораскинуть мозгами. Знает, как ловко этот сукин сын уходил в Петрограде, как взрывали его убежище в Харькове, а он, позор всем Красным, снова объявлялся где-то в Москве. Светлов сам читал доклады, видел пепел от дотла сожжённых бумаг, находил пустые сейфы с выломанными дверцами.       И на тебе — сидит. Напротив.       Вопреки жестокости, разрисовавшей некогда прелестное лицо, Гарин абсолютной такой, каким был когда-то. Точно такой же, каким Артём помнил его в другой жизни, в другом времени — когда ещё не было этой войны, этой резни, когда не было крови, что сейчас так въелась в пальцы, что не отмыть. Понимает, что сам такой постоянностью не отличился.       — Солгал же. Начальство узнает — следующего к тебе отправят. Или сейчас ещё будешь говорить? — Светлов тянется к коробке папирос, щёлкает зажигалкой — от звука тело непроизвольно напрягается. Право первой затяжки любезно предоставляется собеседнику.       Гарин смотрит с прищуром, но губами припадает: чего отказываться, если это, быть может, последняя папироса в жизни?       — А что ещё хочешь услышать, товарищ? — говорит, откашливаясь от слишком сильно сжимающего и без того страдающие лёгкие дыма. — Как я работал против вашей ублюдочной ЧК? Или как любовался тем, что ты лично стреляешь людям в затылок за «неблагонадёжность»?       — Это и без тебя знаем, — цедит Светлов. Взрослые люди: пора прекратить позорить за то, против чего воспротивиться он не мог в силу долга и, чего греха таить, страха.       Они молчат и даже не курят. Дают тлеть явно дорогому удовольствию на сыром полу, явно предаваясь мыслям об уже кажущемся далёким прошлом, а не о событиях последних месяцев. Думать проще о практически эфемерном — том, что не повторишь.       — Жить хочешь? — без обиняков спрашивает Артём, внезапно поворачиваясь к смотрящему в перекрытое холстиной окно мужчине. Ждёт секунду. Две. — Только попробуй сказать «не знаю», я тебя лично...       — Хочу.       Откровение обрывает вспыльчивость. Обрывает стремление выволочь отсюда против воли, если придётся. На миг даже обрывает цель, ради которой вопрос и задавался.       Гарин не шевелится — всё дышит тяжело и хрипло, зная, что ответил исчерпывающе. Светлов поднимает руку, медленно и касается его скулы — крепко держит, но аккуратно, не дотрагиваясь до разбитой кожи.       — Чего ты..? — Гарин дергается, но Светлов не даёт ему отстраниться: смотрит, держит, взывает к тому, что было прежде. Наклоняется совсем близко, но не действует, а говорит то, чего вообще нельзя быть готовым услышать.       — Бей, — тихо говорит Артём. — Бей меня, — голос ровный, почти нежный. Совсем знакомый, больше не кажущийся миражом и выдумкой.       — Совсем с ума сошёл, — констатирует Николай, пытаясь держаться на ногах ровно.       — Ага, — наконец улыбается юноша. Не так, как прежде — беззаботности в это лицо уже не вернуть никогда, сколько ни пытайся, — но всё равно узнаваемо. Сердце жмёт хуже, чем при раскалённой стали, при ударах, при уходящем из лёгких воздухе. Не должно улыбаться так, предлагая своё избиение во имя чьей-то, наверное, недолговечной свободы и жизни.       — Маршруты все здешние знаешь, учить сбегать тебя я смысла не вижу. Всё равно ж ещё увидимся, — бодрится Артём до стыдного неправдоподобно, безжизненно, невоодушевляюще. Вся искра растерялась за ставшей родной идейной жестокостью.       — Врёшь.       — Проверь.       Ещё раз просить не нужно.       Гарин делает короткий выдох, словно сбрасывая с плеч всё пережитое, чтобы не увлечься, и бьёт со знакомого размаха.       Голова резко откидывается назад, а вместе с ней — всё остальное. Артёму даже не больно сразу. Только в ушах звенит, перед глазами вспыхивают белые пятна. Потом приходит боль. Глухая, разлетающаяся по черепу.       Он слышит собственное дыхание — неровное, тяжёлое. Чувствует, как Гарин нависает над ним, тянется снова, и — удар. Конечно, это не идёт в сравнение с тем, что наносил он сам. Если Николай не добьёт его — а это, в его глазах, можно счесть достойной смертью — будет чудесно. Потому что на жестокую расправу он имеет полное моральное право. Кулак врезается в скулу, и Светлов слышит, как что-то хрустит, чувствует, как по языку растекается кровь. Голова откидывается назад, но он не падает, только чуть пошатывается.       Вот только перед глазами прокручивается совсем уж далёкое воспоминание — совсем не это подвальное, промозглое, а лёгкое, летнее, непозволительно глубоко зарытое под всеми этими ненавистными до глубины души месяцами.       Вспоминается семнадцатый: точка невозврата, хрипота от желания доказать свою правоту, закоснелая убеждённость и совсем юношеское непонимание того, насколько всепоглощающим станет чувство вины за этот спор.       Восемнадцатый: встреча на чужой квартире сумбурная, но не менее ласковая, абсолютно молчаливая и отчаянная. Слышится звон ремня, запах махорки, кожу лижет холод сквозняков и ткань раскачивающихся от них штор — проблески счастья и настоящей жизни издеваются, рассыпаясь многоцветными искрами под веками.       У Николая в голове картины куда более безрадостные. Перед глазами, проходя через прицел винтовки, девятнадцатый: рисуется чужая спина, в которую так легко попасть, но которую он отпускает, как кажется тогда, просто так. Сейчас невольно думается, что ему возвращают старый долг — хотя Артём, вне всяких сомнений, видеть его в тот день не мог.       Но может сейчас, в двадцатом, получая по рёбрам несколько методичных ударов за раз.       Светлов оседает на пол, пока сознание тонет в тёмной, липкой, водоворотной пустоте.       Перед тем, как всё окончательно гаснет, он чувствует что-то предельно реальное: тёплое касание к саднящей скуле не то ладонью, не то губами, не то просто дыханием.       В темноту он уходит почти довольным, слыша скрип несчастной двери.       Возможно, всякому насилию есть предел. Возможно, он наступит весной, несколькими годами позже, если их радушно встретит безо всяких ярлыков должностей и взглядов другая страна, если она ненароком пересечёт их в неформальной обстановке снова и даст добро на другие слова и действия.       Возможно, когда-то и впрямь станет легче.