На шестнадцатом этаже

              Девушка ставит еду на поднос, как только слышит, что ворота открылись, а мелькнувший в окнах кухни свет фар дал понять, что во двор въехали автомобили хозяина дома и охраны. Ловко извлекая из кармана пузырек с прозрачной жидкостью, она откупоривает его и добавляет по несколько капель в рис и бульон. Этого должно хватить.              Она нервничает, боясь быть пойманной на горячем, но иного выхода, как сделать это, не видит. В конце концов, она долгий месяц ждала этого момента. Разгладив невидимые складки на белоснежном форменном фартуке, девушка выходит в гостиную.              Высокий статный мужчина лет сорока в дорогом костюме наливает себе из хрустального графина в стакан виски, секунду любуется тем, как янтарного цвета жидкость отражается в свете ламп и делает глоток, прикрывая веки.              — Что у нас сегодня, Совон? — задает он вопрос, слыша тихий стук ее каблуков о паркет.              — Все хорошо, господин. Тихо, — склонив голову, она не поднимает взгляд на мужчину, боясь, что выдаст себя.              — Чудесно. Пойду кормить свое Сокровище, — он оставляет стакан на столе и идет за семенящей впереди Совон на кухню забрать приготовленную еду. — Ты добавила все необходимые специи? — он знает ответ, но все равно спрашивает, а видя утвердительный кивок, довольно ухмыляется и идет по длинному коридору вглубь дома.              Совон облегченно выдыхает и достает телефон, быстро печатая сообщение. Когда две заветные галочки загораются зеленым, она прячет аппарат и садится на высокий барный стул. Теперь остается только ждать.              

***

             Тэхену страшно. Наверное, настолько, как никогда до этого не было. Он и не человек сейчас вовсе, а сжавшееся до размеров эмбриона на грязном полу нечто, сгусток боли и страха. Мерное тиканье стрелок часов на стене отдается в голове глухими ударами собственного сердца. Оно уже не торопится, не бьется раненой птицей за ребрами, не норовит выскочить из груди, а просто отстукивает мгновения, оставшиеся до кончины.              Тонкая шелковая рубашка, некогда бывшая великолепным произведением одного из лучших дизайнеров, сейчас превратилась в лохмотья, пропитанные кровью и слезами. Она едва скрывает изодранное чужими когтями тело и вовсе не защищает от холода сырого подвала. Матрас, подушка и одеяло — вот и весь интерьер, окружающий его последний месяц.              Единственное окошко, дающее возможность понять, день сейчас или ночь, высоко, и оно настолько узкое, что в него даже свет проникает с огромным трудом, оставляя Тэхена почти в кромешной темноте большую часть времени. Да и не помогло бы оно ему, ведь толстую цепь с ноги не снять голыми руками, а больше ничего у него и нет, чем можно было бы открыть замок.              Лязг засова заставляет его сжаться еще больше в нелепой попытке исчезнуть вовсе, провалиться сквозь пол и наконец-то закончить свое мучительное существование. Помещение заливает тусклый свет единственной лампы, а тяжелые шаги по скрипучей деревянной лестнице звучат, словно приговор. Может, уже сегодня? Уже можно же умереть? Почему он до сих пор жив? Сколько еще его глупое сердце будет качать кровь по венам? Ее столько впитала земля под ним, что, казалось бы, не должно уже остаться ни капли, но она все еще есть. Иногда он слышит ее шум в своих ушах и едва не глохнет.              — Здравствуй, Сокровище! Я принес тебе поесть, — мужчина опускает перед парнем поднос, на котором в мисках рис, ароматно пахнущий бульон, овощи и свежий хлеб. От великолепных запахов еды Тэхена начинает мутить, и он сглатывает подступивший ком в горле, чтобы его не стошнило прямо под ноги мучителя.              — Отпусти меня, прошу, Кениль, — хрипло выдавливает из себя парень. Звук тихий, едва различимый, но он уверен, что его услышат.              Мужчина присаживается на корточки и тянет руку, проводя по грязным спутанным кудрям Тэхена, убирая пряди с лица. Тот слабо дергает головой в попытке уйти от нежелательной ласки, но вскрикивает от боли, когда Кениль с силой хватает его за волосы, заставляя задрать голову и смотреть прямо в его глаза. За спиной у него, отражаясь на стене, бесформенная черная тень. Если бы кто-то присмотрелся к ее уродливому оскалу, сочащимся ядом устам, шепчущим прямо в чужое ухо: «Обладай! Властвуй! Твое!», то ужаснулся бы, как такое возможно? Она не бывает такой! Или бывает?              — Нет уж. Сокровища должны принадлежать только Драконам, — шипит он в самые губы, глазами шарит по красивому лицу, которое он знает наизусть до самой мелкой морщинки и родинки, ведь часами изучал сначала фотографии, а затем и оригинал. — Их держат в подземельях и наслаждаются их сиянием только они.              — Ты больной ублюдок! Ты не дракон, ты демон! — выплевывает ему в лицо Тэхен, за что тут же получает звонкую пощечину, отчего измученное тело валится на пол, и кровь из разбитой губы снова добавляет красного цвета на белый когда-то шелк рубашки.              — Прости… Прости… Но ты сам виноват, — сразу же бросается к нему и, подняв за подбородок, проводит большим пальцем по выступившим алым каплям, стирая их, а затем отправляет его в свой рот, блаженно прикрывая глаза. — Ты — моя одержимость, моя любовь! Никто и никогда не даст тебе всего того, что могу я, и никто никогда сильнее не полюбит. Я тебе уже говорил, что ты обречен на меня. Ты не покинешь стены этого дома никогда. И лучше бы тебе уже с этим смириться, — Кениль пододвигает поднос ближе к парню, но тот только отворачивается, чем злит мужчину, и он, схватив его за горло, подтягивает к тарелкам, практически тыкая в них лицом. — Не будешь есть, я буду кормить тебя силой. Мы уже проходили это, и, по-моему, тебе тогда не понравилось.              Тэхен знает, что будет, если он съест еду с подмешанным в него препаратом, то перестанет себя контролировать и оказывать сопротивление, когда Кениль снова будет насиловать его прямо здесь на брошенном на полу сырого подвала матрасе, раздирать его плоть и оставлять кровавые укусы, называемые им поцелуями, на шее, бедрах, груди. Но если откажется, то его выволокут в соседнюю комнату, и то, что будет происходить с ним там, окажется похуже всего того, через что он проходил до этого. Он видел, что сделал этот психопат с девушкой из прислуги, когда еще в самом начале своего заточения он отказался от еды, и за это наказали ни в чем не повинного человека. Те кошмарные четыре часа он никогда не забудет. Тогда Кениль пообещал, что так будет каждый раз, когда Тэхен будет сопротивляться.              Он собирает остатки сил и тянется за ложкой, набирая в нее рис и добавляя его в бульон, а затем дрожащей рукой отправляет первую порцию еды в рот, медленно пережевывая. Следом еще одну и еще. В голове мутнеет, сознание постепенно превращается в желе, и он словно распадается на атомы, каждый из которых взрывается снова и снова. Он успевает подумать, что препарат на этот раз действует по другому, когда его голова касается пола, а темнота утягивает за собой.              

***

             — Он приходил в себя, доктор Ли? — тихий мягкий голос проникает в мозг, словно сквозь толщу воды.              Звук глухой, не четкий, царапающий сознание, но дающий возможность уцепиться за него, понемногу выныривая из темноты на свет. Под веками жжет, а во рту сухо, и язык, кажется, прилип к небу.              — Нет, ни разу. Но это и неудивительно, — второй, скрипучий и заставляющий поморщиться, доносится до ушей Тэхена, и он силится разлепить глаза, чтобы понять, где он и что происходит.              — Полиция тоже хочет с ним поговорить. Найденных в доме и собранных агентами за все время улик предостаточно, но им нужен рассказ самого Кима, — слова, произнесенные полушепотом, с ноткой грусти и сожаления, становятся для парня нитью, за которую он цепляется и медленно следует за ней туда, куда она ведет. В реальность.              Едва приоткрыв сначала правый глаз, а затем и левый, пытается сфокусировать взгляд хоть на чем-то. Тэхен больше не видит перед собой бетонный потолок своей тюрьмы, вместо этого свет бьет по зрачкам с такой силой, что он со стоном снова жмурится и пробует привыкнуть. Вместе с этим приходит чудовищная головная боль, разрывающая вдобавок мозг.              — Он очнулся! Ким Тэхен, — зовет его скрипучий голос, и чья-то теплая рука ложится на плечо парня, слегка сжимая его.              От этого прикосновения его словно прошибает током, он резко снова распахивает глаза и подскакивает, садясь, но жуткая тошнота и головокружение накатывает волной, заставляя снова валиться на подушки, только в панике оглядываясь по сторонам.              Взгляд цепляется за двоих мужчин. Один из них в белом халате, лет пятидесяти на вид, с фонендоскопом на шее и бейджем «Доктор Ли Канджи» на нагрудном кармане. Только теперь Тэхен понимает, что он находится в палате, а к руке ведет тонкая трубочка от капельницы.              Второй — высокий мужчина с удивительным лилово-платиновым цветом волос, в черных брюках и светло-голубой рубашке, с лучезарной улыбкой и сияющими глазами; на вид ему около тридцати. В отличие от врача, он не подходит ближе к койке, а остается стоять чуть поодаль.              — Господин Ким, с Вами все впорядке. Вы в клинике и уже в безопасности, — Ли говорит ровно, и голос его не кажется таким раздражающим, как прежде. — Я Ваш лечащий врач. Вам не о чем беспокоиться.              — Как… Как я здесь оказался? — сипит парень, еле ворочая пересохшим языком, а врач, понимая это, наливает из графина на тумбочке воды в высокий стакан и передает ему. — Я помню только… Только…              — Подвал? Уже все позади, можете не волноваться. Преступника взяли там же в доме после того, как источник информации сообщил, что он вернулся с минимальным количеством охраны, — говорит второй негромко, словно убаюкивая, и Тэхену хочется его слушать, когда голос шелестом ветра разносится по палате. — Меня зовут Чон Хосок. Я штатный психолог и психотерапевт государственного центра реабилитации жертв насильственных преступлений. Я буду Вас сопровождать во время допросов полиции и вообще столько, сколько потребуется, господин Ким.              Хосок улыбается, и от этого простого движения губ в и так светлой палате становится тепло и уютно. Тэхен много видел в своей жизни улыбок. В основном не искренних, заискивающих и змеиных. Часто плотоядных, а в последние почти два месяца заточения — маниакально-безумных. Но этот Чон улыбается не так, без жалости, похотливого подтекста и зависти, с ноткой грусти и сожаления, но тепло и открыто. Располагает.              Врач, проверив показатели, уходит, а Хосок приближается к койке и, взяв стул, присаживается рядом.              — Если Вы готовы поговорить, можем начать, я выслушаю Вас, — он пристально вглядывается в шоколадные зрачки напротив, и, увидев робкий утвердительный кивок, открывает блокнот, находящийся все это время в его руках, готовится записывать. — Тогда скажите, как и когда это началось и как Вы познакомились с Хан Кенилем?              Тэхен на мгновение отворачивается к окну и сглатывает подступивший к горлу ком, а затем вновь обращает свой взор на психолога и говорит дрожащим голосом:              — Думаю, Вы уже знаете, что мне двадцать два года и я фотомодель…       

***

      Он не спит уже третьи сутки. Сидит на полу в спальне, забившись в угол, и прижимает к груди подаренного ему когда-то давно плюшевого зайца. Так себе успокоительное, но другое, то, что ему прописал врач, закончилось вчера. Шорох в коридоре заставляет Тэхена вздрогнуть и еще сильнее вжаться в стену позади себя. Он один в квартире, но воспаленный мозг посылает ложные сигналы об опасности.       Тиканье часов оглушает, он отбрасывает игрушку в сторону и ладонями закрывает уши, лишь бы не слышать, как секундная стрелка отмеряет мгновения до смерти. Потому что он уверен, что умрет.       Тик-так. Тук-тук.       Сердце отбивает ритм в унисон с часами. Звук становится громче, и теперь он уверен, что знает, что это. Шаги. Чужая размеренная поступь заставляет отползти к кровати и дрожащими руками схватить телефон. Он лихорадочно пытается набрать три цифры, которые знает наизусть, но пальцы не слушаются, все время нажимая не те. В конце концов он отбрасывает аппарат куда-то в сторону и резко поворачивается, в ужасе глядя на входную дверь.       Ближе. Тени ползут по стене, сливаются в одну, огромную и черную с когтистыми лапами, тянущимися к нему в желании вновь расцарапать почти зажившие раны на ребрах и спине. Слезы градом катятся по щекам, разбиваясь о паркет, но они не спасут от монстра, и парень знает, что ему никто не поможет. Не в этот раз.       Он почти не дышит, тиканье часов становится невыносимо громким и быстрым, как и удары собственного бешено колотящегося сердца, превращаясь в гул. От него, кажется, мозг сейчас взорвется. Резкий спазм скручивает внутренности, и Тэхен падает на пол, сворачиваясь калачиком и хватаясь за живот, словно это может помочь и приступ пройдет. Он видит помутневшим от слез взглядом, как тень приближается и, остановившись в сантиметре от него, шепчет: «Мой! Хочу! До невозможного хочу тебя! Мое Сокровище!»       «Нет! Нет! Нет!», — он думает, что кричит, но на деле звуки, вылетающие из его рта, больше похожи на вой раненого зверя. Спазм поднимается выше, тисками сжимая сердце, заставляя чуть ли не скулить от боли. Тень протягивает свои лапы, хватая за горло, приподнимая и притягивая к себе, а он задыхается, хрипит и немеющими руками пытается отодрать их от себя и все-таки получить так необходимый сейчас глоток кислорода. В голове мутнеет, он постепенно теряет связь с реальностью и на задворках сознания слышит звонок, а затем еще один и еще. Тэхен больше не чувствует когти, впивающиеся в кожу, не видит сгустки черного вокруг себя, и все же делает один судорожный вдох, от которого кажется, что легкие горят огнем. Веки тяжелеют, и парень, больше не в силах держать глаза открытыми, уже просто не борется с собой и, прикрывая их, тряпичной куклой снова валится на пол, теряя сознание.       — Тэхен, очнись!       Он кажется знает этот голос, это не тот страшный шепот, от которого стынет кровь в жилах, этот приносит другие ощущения. Глубокий, мягкий, почти нежный: в нем сейчас беспокойство, но для Тэхена он напротив становится успокоением, он разгоняет тени вокруг. Этот голос — свет, на который нужно идти, чтобы его мучитель не смог до него добраться. Демоны боятся света.       С трудом приоткрыв веки, он обнаруживает себя на собственной кровати, а рядом сидит обеспокоенный Хосок, держа его за руку. Тэхен резко выдергивает ее и пытается отползти подальше в попытке спрятаться. Чон все понимает и встает с постели, пересаживаясь в кресло возле стены.       — Как… Как ты оказался здесь? — хрипит сорванным голосом Тэхен. Мнимое ощущение безопасности пропадает мгновенно.       — Ты позвонил мне. Я сначала не понял, что происходит, но потом услышал твой крик и истерику и понял, что тебе нужна помощь. Когда я приехал, то ты не открывал дверь на звонки. Пришлось ее выбить. Прости, — объясняет Хосок и видит, как немного расслабляется парень.       Он сильно испугался за него. За последние несколько недель после выписки из больницы они встречались на сеансах, но Ким все еще не шел на контакт, не мог нормально воспринимать людей вокруг, осознать, что не все хотят ему зла. Тяжелее всего было две первые недели в больнице, когда истерику вызывали даже медсестры, ставящие капельницы и делающие уколы. Тот их первый разговор о произошедшем был спокойным и содержательным, и Хосок даже удивился его тогдашнему спокойствию. Но оказалось, что парня накрыло позже. Сегодня Тэхен впервые позвонил ему, и поначалу Чон обрадовался, а после того, как поднял трубку, его самого едва не охватила паника.       — Я сейчас принесу тебе воды, и ты расскажешь мне, что случилось, — он поднимается с кресла, а Тэхен неосознанно дергается назад, едва не падая с кровати. — Спокойно. Я не наврежу тебе, ты же знаешь.       Вернувшись со стаканом и таблеткой успокоительного, Хосок оставляет их на тумбочке, а сам возвращается на свое место и ждет, когда Ким выпьет препарат и будет готов начать разговор.              — Это началось в четверг утром. Я вышел в магазин за продуктами, и вроде бы все складывалось хорошо, но в какой-то момент в толпе я увидел фигуру человека. Мужчина стоял и пристально разглядывал меня. Он был так похож на него, — Тэхен говорит медленно, пытается сложить хаотичные мысли в кучу и обличить их в слова, паническая волна понемногу отступает рядом с врачом. С ним появляется ощущение некоторого покоя, и говорить, даже думать легче. — Я схожу с ума? Да? Скажи, что я не сумашедший!       — Я могу сесть возле тебя? — Хосок поднимается с места после утвердительного кивка и присаживается на край кровати, оставляя между ними пол метра и кладет на одеяло раскрытую ладонь. — Нет, Тэхен, ты не сумасшедший. Ты просто сломанный, и, если ты доверишся мне, я постараюсь помочь тебе собрать себя заново. Я не справлюсь с этим в одиночку, так что прошу, помоги мне.       Тэхен думает несколько минут, молчит, взвешивая все за и против. Он устал быть со своими демонами один на один. Чон все это время методично и упорно пытался пробить ту стену, которой он отгородил себя от мира в надежде, что за нее-то уж точно Хан не проникнет. Как оказалось, она не гарантирует безопасность от собственных мыслей, того страха и боли, что сидят в нем. Хосок не напирает, не берет штурмом, не заставляет силой раскрыться перед ним, но методично и планомерно дает то, чего Тэхен требует, в чем так отчаянно нуждается сейчас — веру.       — Я обещаю попытаться, — наконец выговаривает он, но руку в ответ не тянет, прячет ладони в рукавах кофты.       Хосоку пока и слов достаточно.

***

      Зал суда практически пуст. Журналистов внутрь не пустили, поскольку судья, женщина лет сорока, посчитала, что жертве и другим пострадавшим за два месяца судебных разбирательств и более чем полгода расследования и так досталось, и на последнем заседании, где, собственно, и будет допрошен Ким Тэхен, всплывут жуткие подробности дела, которые могут быть использованы против него, а это, по словам Чон Хосока, его психотерапевта, может негативно отразиться на состоянии парня. Они, конечно же, дежурят у здания, но коридор из полицейских не дает возможности проникнуть внутрь и подойти близко к машинам, в которых подъезжают прокурор и адвокаты с клиентами.              Лазурного цвета Мерседес паркуется последним, и Тэхен несколько минут сидит в салоне, не решаясь выйти. Хосок на соседнем сидении, молча берет его руку в свою, слегка сжимая. Поддерживает так, как и все эти восемь месяцев, безоговорочно давая уверенность в том, что больше ничего плохого не случится. Они сильно сблизились за это время, и порой Тэхену казалось, что Хосок всегда был рядом, вот так держал за тонкую ладонь, своими длинными пальцами поглаживая чужие, мягкие и гладкие, ставшие визитной карточкой хозяина. Впервые он ощутил, что рядом с ним тот, кому он может попробовать довериться, когда второй раз Хосок прилетел к нему ночью по звонку и два часа убеждал, что в окнах шестнадцатого этажа нет лица Кениля, а это собственное отражение и воспаленное сознание играет с парнем. А затем был еще раз и еще. Тэхен точно не вспомнит момент, когда сам стал протягивать ему руку, цепляться за другого человека в отчаянных попытках выбраться из водоворота собственных кошмаров, делить их с кем-то. Они шли к этому долго и медленно, спотыкаясь и часто тормозя в пути, но упорство, с которым Хосок подводил его к этой точке, где он сам уже тянется к нему, поражает Тэхена.              — Сегодня все закончится, Тэ, — заправляя выбившуюся из его укладки прядь за ухо, успокаивает Хосок. — Ты по прежнему можешь не идти туда. Твоих письменных показаний для суда будет вполне достаточно.              — Я пойду. Хочу видеть его глаза, когда вынесут приговор, — выговаривает Тэхен тихо, но твердо, и смотрит с уверенностью в глаза напротив. — Спасибо, что все это время ты со мной. У тебя куча своих дел, но каждый раз, когда я нуждаюсь в тебе, ты бросаешь все и приходишь. Я не знаю, чем заслужил это.              — Ты просто есть, этого вполне достаточно, — пожимает плечами Хосок. О своих чувствах умалчивает, ведь знает, что Тэхен еще не готов.              Они, наконец, покидают салон автомобиля и под прицелами камер и градом вопросов, сыплющихся со всех сторон от журналистов, идут ко входу в здание суда.              — Господин Ким, Вы можете повторить все то, о чем уже ранее рассказывали полиции? Как Вы познакомились с подсудимым Хан Кенилем и каким образом оказались в его доме? — прокурор подходит ближе к месту для дачи показаний свидетелями, где на жестком стуле за минуту до этого разместился принесший присягу Тэхен. — Я понимаю, насколько это тяжело, но прошу повторить все для присяжных.              У Тэхена снова дрожат руки, а к горлу подступает противный ком паники. Сидящий за столом прямо напротив него Кениль в пол уха слушает своего адвоката, при этом не отрывая от него взгляд, в котором парень видит безумие и одержимость. За эти восемь месяцев ничего в нем не изменилось. Разве что он похудел и осунулся, но смотрит все так же, как в том подвале и раньше, когда еще Тэхен не различал эти ненормальные всполохи в чужих зрачках как угрозу себе.              — Все началось с писем, — выговаривает Ким, а присяжные и судья обращают все свое внимание на него. — В них не было прямых угроз, только признания в любви. Я, будучи моделью, часто получал подобные и не придавал этому значения. Где-то спустя месяц текст стал более настойчивым, уже с требованием не ходить в клубы и не ужинать с кем бы то ни было. Ко всему прочему, вместе с ними я стал получать подарки: дорогие украшения, огромные букеты, одежду от известных брендов. Меня стал пугать отправитель этих писем, и я нанял охрану. В один из вечеров на благотворительном балу, куда меня пригласили, я познакомился с Хан Кенилем. Мне представили его как главного спонсора и мецената. Мы пообщались какое-то время, но я не хотел продолжать общение, ведь мне был не очень приятен этот человек, и я, быстро распрощавшись, покинул мероприятие, — голос Тэхена дрожит, и он делает паузу, пытается не окунуться с головой в эмоции снова и привести его в норму. — Оказавшись дома, я обнаружил в квартире букет черных лилий и записку, в которой неизвестный обещал, что мы скоро встретимся. Даже скорее, чем я думаю, и будем навсегда вместе. Я позвонил своему менеджеру, и мы с ним решили на следующий день идти в полицию. Вот только никуда я не успел. Утром по пути в агентство мой автомобиль заблокировали, заставив остановиться, а охранник, нанятый мной, оказывается, работал на Кениля. Очнулся я уже в комнате его особняка.              Присяжные хмурятся, перешептываются, не могут сдержать эмоции от услышанного. Его мучитель же, напротив, скалится хищно, облизывает губы, вспоминая, как слышал из этого очаровательного ротика стоны, и плевать, что боли, а не обличающие его преступления слова, что-то беззвучно шепчет, но никто не придает этому значения.              — Почему же тогда Вас обнаружили в подвале? — задает очередной вопрос прокурор, когда Тэхен снова умолкает, глядя теперь уже на сидящего в зале Хосока, ища в нем молчаливую поддержку и незамедлительно ее получая.              — Он пришел тем же вечером, рассказывал о своей любви ко мне, как давно и трепетно меня любит, расписывал все прелести нашей совместной жизни и как мы, как настоящие влюбленные пары, умрем в один день после долгих лет, проведенных вместе. Я назвал его сумасшедшим и сказал, что меня скоро найдут. Он просто посмеялся надо мной и ответил, что его Сокровище никогда не найдут, ведь он хорошо умеет прятать, — картинки мелькают в голове, а взгляд блуждает по залу, ни за кого не цепляясь. — Он приходил ко мне трижды в день, уговаривал принять его и ответить на чувства, заваливал комнату цветами и подарками, но дверь неизменно запирал на замок, а на окнах были решетки. Я пробовал сбежать на второй или третий день, когда девушка из прислуги принесла мне еду, и я не услышал, как закрылся замок, но охрана поймала меня. Тогда он впервые меня ударил и изнасиловал, а ту девушку, как позже он сам сказал мне, больше никто никогда не увидит. — Тэхен сглатывает, не в силах противиться воспоминаниям о том вечере, а глаза начинают предательски щипать подступающие слезы. Он тянется за водой, протянутой прокурором, и, сделав несколько глотков, возвращает стакан. — Затем он долго что-то говорил о прощении, что сорвался, что больше волосок с моей головы не упадет, и он никогда не навредит мне сам и не позволит этого сделать другим. Только в ту ночь я впервые разглядел на дне его глаз то, что заставило меня позже мечтать уже не о свободе, а хотя бы о смерти.              Шепотки присяжных и других свидетелей, оставшихся в зале после дачи показаний, заставляют его прервать свой рассказ. Он видит на их лицах смесь отвращения и жалости: отвращение к Хану, а жалость для него. И от этого противно. И только лишь два взгляда не выражают этого. Один из них смотрит с грустью и болью, а второй — с похотью и желанием сожрать, словно вязким мазутом, кажется, сочащегося из не чувствующего сожаления о содеянном безумца. Тэхен весь ими перепачкан, и от них невозможно отмыться, спрятаться, найти безопасное место. Все время после спасения он раздирает свою кожу жесткой мочалкой, стоя под душем у себя в квартире в попытках стереть невидимые следы чужих рук на теле, запирается на три замка, которые установил на дверях, прячется в ворохе одеял на кровати и все никак не может избавиться от этого ощущения, что он грязный. Ему кажется, что все это видят. Хосок убеждает его, что нет. Тэхен старается верить.              — Продолжайте, — просит судья из-за затянувшейся паузы, и парень прикрывает на мгновение веки, а снова распахнув их, теперь смотрит только на одного человека, стараясь всех остальных сделать размытым пестрым пятном.              Если бы у людей была способность видеть дальше своего носа, то они обязательно бы заметили, что в зале позади Хосока висит бледно-голубая с золотыми прожилками дымка, скорее облако. Она укутывает его плечи собой, переливается искрами, шепчет ему на ухо: «Береги! Защищай! Тебе ничего взамен не нужно! Пусть только будет!»               — На следующий день уже новая девушка принесла мне еду, но я отказался есть, а вечером явился он, и охрана поволокла меня в подвал. Я думал, что он убьет меня, но нет. В одной из комнат оказалась пыточная, а та служанка должна была послужить мне примером, что бывает с непослушными, как он сказал, сокровищами дракона. Если позволите, я не хотел бы рассказывать подробно, это есть в моих показаниях. Скажу только, что эти часы были сущим адом. Я кричал и отбивался от держащих меня охранников, заставляющих смотреть на то, что творил с ней Хан, умолял прекратить это безумие, но он продолжал. В конце концов, я просто потерял сознание, а очнулся уже в соседней комнате подвала. Вот тогда я и осознал всю степень безумия этого человека. Из комнаты я выходил только в душ раз в два дня. Он сам приносил мне еду, но в нее подмешивали что-то, от чего мое сознание на некоторое время оказывалось словно в тумане, и мне даже иногда казалось, что я вижу кошмарные сны, в которых он снова и снова меня насилует. Оказалось, что это не сны. Когда я приходил в себя, то он рассказывал мне о том, как сильно меня любит и как будет беречь, что бросит весь мир к моим ногам. Рассказал, как убил журналиста, который меня искал, и нашел моего бывшего парня, бросившего меня, и отомстил за это.              — Именно благодаря этим преступлениям полиции и удалось Вас найти, господин Ким, поскольку заинтересовались Вашей личностью, а затем вышли на подсудимого, — прокурор сверяется со своими записями, — Ваша честь, господа присяжные, теперь вы в полной мере понимаете, насколько Хан Кениль опасен для общества. Он жестокий убийца и насильник, почти два месяца удерживающий Ким Тэхена у себя и творящий с ним ужасные вещи. В Ваших силах не допустить больше повторения подобного и остановить его.              Судья наконец-то отпускает Тэхена, и он буквально тащит себя на место рядом с Хосоком, который сразу же снова сцепляет их пальцы рук в замок.              Этот жест — единственное, что он может себе позволить. Тогда в палате он встретил сломанную куклу, а не человека, и до сих пор тщательно и упорно помогает ему собирать себя по крупицам. Тэхен невероятно сильный, и именно это сначала привлекло Чона. Постепенно он добился от него доверия и даже может считать себя близким ему человеком. Именно ему звонит парень, когда ночные кошмары приходят терзать его, к его плечу он прижимается, сидя на диване после отступившей истерики, продолжая все еще подрагивать и всхлипывать, но уже не кричать и не разносить все в квартире. Только Хосок знает, как трудно Тэхену было возвращаться к нормальной жизни и не срываться каждый раз, когда к нему кто-то подходил ближе, чем на два метра.              Хосок любит. Теперь он знает это точно. Но он не может переступить ту грань, потерять доверие, разрушить все, что бережно хранит все это время в душе своего пациента, поэтому молчит. Тэхен как-то сказал ему, что больше не поверит никогда в любовь. Она коснулась его в самой ужасающей форме, раскрошила, поломала и оставила после себя зияющую дыру. И хотя Хосок уверен, что еще не все потеряно, и он никогда не сделает ему больно, но рисковать не станет. Пусть Тэхен останется рядом, а остальное не важно.              За своими мыслями он совершенно пропускает все, что говорит судья, как присяжные уходят принимать решение, а прокурор о чем-то говорит с адвокатом Кениля. Он отмирает только когда слышит испуганный вскрик Тэхена и, сразу же заслонив собой, видит, как двое полицейских едва успевают схватить Хана, не давая ему приблизиться к ним и уводя прочь из зала.              — Пойдем отсюда, — он поднимается, так и не отпуская чужую руку, и увлекает на выход абсолютно не сопротивляющегося парня. — Решение узнаем из новостей. Тебе нужно отдохнуть.              

***

             Оказавшись у машины, Хосок отбирает у Кима ключи и, усадив его на пассажирское сиденье, сам выруливает со стоянки перед судом.              Они едут в тишине, и Тэхен периодически поглядывает на сосредоточенного на дороге мужчину. Как так вышло, что штатный психолог и психотерапевт стал его якорем? Тем, за кого он зацепился, чтобы не впасть в отчаяние и не наложить на себя руки? Он думал о суициде, даже сейчас иногда такие мысли приходят в особенно тяжелые дни и ночи, но его снова и снова спасают. Протягивают руку или подставляют плечо, ловят на краю пропасти, не дают разукрасить асфальт под балконом шестнадцатого этажа в красное. Внутри него выжженая земля, и Тэхену вовек на ней ничего не вырастить, а Хосок отчего-то верит, что еще все возможно.              — Ты будешь в порядке? — нарушает тишину Чон, когда они останавливаются возле дома Тэхена. — В любом случае, мой номер у тебя на быстром наборе, и я приеду при необходимости.              — Я знаю. Спасибо тебе, — кивает тот в ответ, забирая протянутые ему ключи. — Я говорил уже, что не понимаю, как так получилось, что мне в жизни встретился такой человек, как ты? Я в прошлой жизни спас мир?              — Не обязательно нужно что-то заслужить. Иногда судьба дает нам испытания, которые с точностью навигатора приводят нас в ту точку, в которой мы должны были оказаться изначально, но другим путем не дошли бы, — пожимает плечами Хосок и улыбается той самой любимой Тэхеном улыбкой. — Не думай об этом. Я буду рядом столько, сколько потребуется.              Хосок снова умалчивает о настоящих причинах, незачем парню знать. Он покидает салон автомобиля, направляясь к своему, припаркованному здесь же. А Тэхен провожает его взглядом, любуется красивым мужчиной и чувствует, как тепло разливается внутри. Он думает, что это из-за заботы, которую к нему проявляет Хосок, а не от того, что рядом с ним и у самого Тэхена горят глаза. Ему хочется быть счастливым, а не казаться, улыбаться так же искренне, как и он, верить, что все еще придет. И любовь тоже.              Поднявшись в квартиру, Тэхен первым делом запирается на все замки и только потом разувается и скидывает верхнюю одежду. На кухне, достав горсть таблеток из специального контейнера, он глотает их одну за другой и идет переодеваться. Вся тяжесть пережитого дня наваливается на него, и парень снова и снова вспоминает взгляд своего мучителя там, в суде, как тот скалился, сверлил безумными глазами и одними губами шептал: «Я тебя достану!»              Они виделись до этого только один раз, и то случайно, на выходе из полицейского участка, и тогда у Тэхена случилась истерика. Он неделю не выходил из дома, и только Хосок смог вытащить его оттуда. Сегодня истерики уже нет, но все равно страшно. Страх липкой вязкой субстанцией растекается по венам вместо крови, и Тэхен знает, что прогнать его может только один человек.              Звонок телефона заставляет его вздрогнуть. Номер неизвестный, и Ким уже решает не брать трубку, но непонятное чувство тревоги заставляет все же принять вызов.              — Добрый день. Вас беспокоят из приемного отделения Первой городской больницы. Вы знакомы с Чон Хосоком? — женский голос на другом конце тараторит заученные фразы, а у Тэхена внутри все обрывается и падает в пропасть. — Он попал в аварию, а Ваш контакт был помечен как избранный.              — Д…да, я его знаю. С ним все впорядке? — выдавливает из себя парень, на ходу снова одеваясь и выскакивая в коридор. — Он жив? — задает главный вопрос и молит всех известных ему богов, чтобы ему сейчас не выносили приговор.              Он без Хосока не выживет. Не потому, что не сможет, а потому что не хочет.              Эта странная мысль прошибает, словно током. Ему жизненно необходим этот человек рядом: его улыбка, теплые руки, твердое плечо, подставленное в самые тяжелые моменты, голос, убаюкивающий и тихий, на который Тэхен всегда идет, когда вокруг сгущается тьма. И эти глаза цвета гречишного меда, которые в его собственных зажигают искры. Без Чон Хосока в мире лютая стужа, а он боится холодов.              Он помнит, что ему называют адрес, по которому нужно приехать, но не помнит, как снова оказывается за рулем, как, нарушая несколько правил, пролетает, кажется, на красный и продолжает просить не забирать у него единственного, кто держит его на краю, в шаге от чернеющей пропасти.              Белые стены больницы режут глаза, отчего они слезятся. Это же точно поэтому? Правда?              Медсестра указывает ему, куда идти, и сообщает номер палаты, в которой после обследования находится Хосок. Тэхен не ждет лифт, а, перепрыгивая через две ступеньки, поднимается на второй этаж и, найдя дверь с нужным номером, распахивает ее.              Хосок сидит на койке и не успевает даже голову повернуть, когда на его шее смыкаются чужие руки, заключая в крепкие объятия. Он болезненно охает, и Тэхен, опомнившись, отстраняется.              — Прости, прости… Я так испугался за тебя, — тараторит он, обхватывая его лицо ладонями, а из глаз катятся слезы. — Что произошло?              — Успокойся, Тэтэ. Уже все хорошо. В меня влетел другой водитель на перекрестке, вот и все. Подушка безопасности сработала, я был пристегнут и отделался лишь парой ушибов и царапин, — Хосок гладит его по щеке большим пальцем, стирая влажные дорожки, старается улыбаться непринужденно, чтобы не расстраивать еще больше, хотя ребра чертовски болят.              — Я тут понял, пока ехал, что, оказывается, не могу тебя потерять, — шмыгает носом Тэхен, а у Хосока от его слов сердце, кажется, останавливается. Повезло, что они в больнице, и врачи, возможно, запустят его вновь, хотя, гарантий нет. Бьется оно теперь для одного единственного человека, и только ему это будет под силу. — Я стараюсь быть только ради тебя, больше незачем. А еще теперь я думаю, что и сам бы умер, случись с тобой самое страшное.              — Не говори так! Никогда даже не думай, что я тебя оставлю, я же обещал, — Хосок смотрит на него серьезно. — Только позволь мне быть рядом. Хоть кем — это не важно, — «Хотелось бы любимым», — остается не озвученным.              — Я думал о том, кто ты для меня, много раз, но только теперь, кажется, понял. Я не уверен, что это именно она, та самая, о которой пишут в книгах и снимают фильмы. Может, это чувство совсем иного рода? Но ведь так никогда и не узнаю, если не попробую, — Тэхен набирается смелости, спешит сказать, чтобы не передумать, не начать копаться в себе и тщательно подбирать слова. — Я не знаю, чувствуешь ли ты ко мне что-то помимо дружбы, но должен был сказать все как есть, потому что хочу тебя попросить дать мне шанс.              Хосок внутри взрывается фейерверками, и, наверное, их огни отражаются в его глазах, ведь Тэхен расплывается в широкой, всегда только для него искренней улыбке и тянется снова обниматься. Сердце бешено колотится, и все остальное в мире не имеет сейчас значения. Его мальчик просит Хосока дать им попробовать, первый делает шаг навстречу, робкий, несмелый, но самый важный.              — Я люблю тебя, Тэ, — гладит по мягким кудрям уткнувшегося в изгиб его шеи парня и шепчет тихо-тихо, так, чтобы слышал только один, хотя хотелось бы кричать на весь мир. — Очень сильно люблю.              Эти несколько слов падают на выжженную землю Тэхеновой души, заставляют каменистую почву взяться трещинами и позволить маленькому росточку пробиться сквозь нее к свету, к, как оказалось, личному и только его Солнцу.              Их прерывает покашливание врача, стоящего в дверном проеме, заставляя отстраниться друг от друга.              — Вы можете отправляться домой, — сообщает он, — никаких серьезных травм нет, но необходимо хотя бы день-два отдохнуть.              Еще час после этого они разбираются с документами, а затем спускаются к машине Тэхена. Он не пускает Хосока за руль и приказывает занять пассажирское сидение тоном, не терпящим возражений. Хосок сияет, словно начищенная монета, спорит лишь для вида и безоговорочно выполняет все, что от него требуется.              — Едем ко мне, — резюмирует Тэхен, когда они оказываются на дороге, вливаясь в поток автомобилей. — Закажем доставку, посмотрим фильм. Тебе прописали покой, поэтому сегодня заботиться обо всем буду я.              — Я же не инвалид, — дует губы Хосок, листая ленту новостей в телефоне. — Хану дали пожизненное! — внезапно восклицает он и наконец-то облегченно выдыхает. Все, похоже, закончилось.              — Надеюсь, мы о нем больше никогда не услышим, — Тэхен наконец вдыхает полной грудью, расправляет плечи, с которых словно враз свалился груз, который он тащил только благодаря его персональному Солнцу.              Вид на закат с балкона шестнадцатого этажа великолепен. Они сидят на диванчике за маленьким столиком, попивая шампанское и болтая ни о чем, негласно не касаясь темы суда. Не сегодня, не в этот вечер.              — Ты говорил в палате, что любишь меня, — внезапно спрашивает немного раскрасневшийся от алкоголя Тэхен. — Как ты это понял? И почему молчал?              — Я осознал это почти сразу. Это сложно объяснить. Хотя нет, не сложно. Я просто хотел видеть тебя счастливым, чтобы твои глаза сияли, вот как сейчас. Все, к чему стремился — это быть рядом. И не важно в какой роли. Мне бы любая подошла, а ответил бы ты на мои чувства или нет, не сыграло бы большой роли. — Хосок отвечает честно, глядя прямо в чужие глаза, а Тэхен видит, что все слова — правда, каждое произнесено с твердой уверенностью в их истинности.              И он снова делает первый шаг. Не потому, что смелее, а потому что ему дают возможность выбирать, ждут, когда он будет готов. Хосок весь в этом, не напирает, не давит, принимает и понимает, но дает возможность твердо стоять на ногах, а если не получается — всегда подставит плечо и скажет, что вдвоем стоять легче.              Мягкое касание губ, робкое и трепетное, словно крылья бабочки, а у Чона внутри сердце делает кульбит и, похоже, все же останавливается. Еще несколько дней назад он мог только мечтать об этом, а сейчас любовь всей его жизни сам тянется, целует, переплетая их пальцы, двигается ближе, теснее прижимается, позволяя уложить вторую ладонь на свои лопатки, мягко поглаживая.              Тэхен под прикрытыми веками видит звезды, а внутри, где-то под ребрами, распускается алый цветок, заполняет пустующее пространство, и прекраснее его нет ничего, потому что возродить из руин может только любовь.              Она сейчас немым свидетелем стоит за ними, преображаясь на глазах, становясь не черным безобразным пятном за спиной мучителя в подвале, не бледно-голубым облаком, селящимся в душе человека, готового для любимого отдать все без остатка, не требуя ничего взамен, а укутана огненными всполохами зарождающегося страстного танца двух сердец, долго идущих друг к другу, но наконец-то нашедших правильный путь. «Любите! Страстно! Глубоко! До самого дна! Вечно!», — шепчет.              Любовь улыбается и рисует для них карту, чтобы и в будущем они не потерялись в мирах и вселенных, встретились, каждый раз показывая другим, что Она истинная существует.