Obsession

Джиён вздрагивает и роняет из пальцев сигарету. – Блять. Это случается внезапно. В один момент Джиён просто смотрит на Сынхёна, на давно, практически с детства, знакомое лицо, видит его улыбку, его чёртовы ямочки на щеках, и понимает, что пропал. Ничего с одной стороны не меняется, с другой стороны - мир Джиёна разваливается на куски. Волна тёплого, неведомого ему ранее чувства разливается в его груди, заполняя, разрастаясь как сорняк, как паразит. Ничего особенного в общем-то и не произошло, они просто по-дружески разговаривали. Обычный диалог ни о чём, как всегда у них и было, с лёгкими подколками и шутками, понятными только им одним. Просто Джиён понимает, что больше не может воспринимать Сынхёна как друга. Эта новость на него обрушивается как лавина, шокируя, практически сбивая с ног. – Джиён, всё хорошо? – как сквозь пелену раздаётся голос Сынхёна, такой родной, слегка обеспокоенный. А Джиёну плакать хочется от того, насколько нежно и искренне звучит его голос. Сердце сжимается от понимания, что нет, ничего не хорошо. Я влюблён в своего лучшего друга, думает он, а на деле улыбается и привычно отмахивается от Сынхёна, мол, всё в порядке, чувак, тебе не о чем беспокоиться. Только подрагивающие пальцы, неуверенно удерживающие уже новую сигарету, говорят об обратном. Спустя некоторое время он понимает, что нет, он не просто влюблён. Сынхён не покидает его мыслей ни на секунду, он буквально поселился в его голове. Джиён просыпается с его именем на губах, засыпает с его лицом перед глазами, и всё это плюс к тому, что они и без того регулярно видятся, а если у них выходные, то они вместе куда-то ходят или переписываются. Джиён хочет постоянно находиться рядом с Сынхёном. Он начинает подстраивать под него свой график, чаще ходить с ним гулять, зависать с ним по поводу и без. Для Сынхёна почти ничего не меняется, его не смущает, что его лучший друг хочет проводить с ним больше времени. Его это наоборот только радует, ведь из-за их обычной загруженности времени на дружбу вне работы у них практически не было. А Джиён в ужасе. Видеть Сынхёна для него становится необходимостью, его личным кислородом. Если он не видит его вживую, он рассматривает их совместные фотографии, пересматривает фанкамы с выступлений, переслушивает песни и, вслушиваясь в с юности знакомый голос, с закрытыми глазами представляет, что Сынхён рядом с ним. Джиён понимает, что это ненормально, когда видит, что готов отменить все важные дела в моменте, находясь уже на съёмочной площадке только потому, что Сынхён позвал его пройтись подышать вместе свежим воздухом. Он становится буквально одержим. Он боится самого себя, и не знает, как далеко может его одержимость зайти. Поэтому он пытается отдалиться. Джиён всё больше времени проводит за работой. Сынхёну он теперь постоянно отказывает, аргументируя это своей занятостью, отсутствием сил и любым другим более-менее подходящим бредом. Однако он даже смог вынести из своей маниакальной влюблённости определённую пользу: он взахлёб пишет песни, его тексты становятся честнее, осознаннее, лучше, надрывнее. Джиён наконец-то понимает, о чём именно он пишет, о ком, и его песни наполняются новыми смыслами и образами, они наполняются жизнью. Ребята по-дружески подкалывают его из-за того, что он буквально поселился в студии, а Хёнсок одобрительно хлопает его по плечу, услышав то, что Джиён успел сочинить в кратчайшие сроки. Сынхён же, однако, косо на него смотрит, и не понимает, почему Джиён шарахается от него, когда тот пытается по-дружески его обнять. Джиён понимает, что ему наверняка обидно, но он не может объяснить своих действий, и поэтому просто криво улыбается, после поспешно удаляясь. Жизнь Джиёна изменяется до неузнаваемости, и если внешне это практически никак не заметно, то внутри него происходит целая буря. В его мыслях только бесконечное - СынхёнСынхёнСынхён, в его сердце - Сынхён, в его песнях - Сынхён, он в его жизни, в каждом отражении, в каждом встречном человеке, не покидает ни на секунду, даже если они и не общаются. В какой-то момент Джиёну кажется, что Сынхён действительно с ним, один раз он ловит себя на том, что пытается говорить с несуществующим Сынхёном, и его от этого схватывает такой леденящий ужас, что он три дня не разговаривает совсем. Он хочет обратиться к специалисту, но понимает, что эта идея чересчур опасная. Эта информация слишком личная, об этом не знает никто, кроме самого Джиёна, и ему не хочется, чтобы кто-то ещё увидел его в таком неадекватном состоянии. К тому же легко представить, какой скандал был бы, если бы информация о таких чувствах просочилась в общество, бигбэнг как группе пришёл бы конец, а Джиён всё ещё остаётся их лидером, несмотря ни на что. Джиёна одолевают фантазии. Однажды он представляет, каково это, целовать Сынхёна, каково это, видеть, как он влюблённо смотрит на него, каково это - чувствовать его широкие ладони на своей талии. Каково это, чувствовать, как чужие большие пальцы нежно оглаживают его тазовые косточки, как чужие губы оставляют невесомые поцелуи-бабочки на его скулах, шее и ключицах. Ему с подростковых лет не снились эротические сны, а теперь для него это обычное дело. При каждой стыдливой разрядке в сознании и на губах Джиёна только одно имя - Сынхён. Однако к концертной деятельности всё-таки приходится возвращаться, и к огромному ужасу Джиёна ему приходится возобновлять общение с Сынхёном. Конечно, они ведь не ругались, они всё ещё друзья. Сынхён даже не догадывается, что именно думает о нём его же лучший друг, а Джиён упорно молчит, зная, что его признание вызовет у Сынхёна либо сожаление, либо отторжение - оба варианта для него безумно болезненные и привели бы к концу их дружбы. Собственническое "я" не позволяет Джиёну идти на такие сомнительные и безусловно провальные эксперименты. Джиён понимает, что безумно ревнует. Он ревнует Сынхёна к каждому человеку, которому он улыбнулся ярче, чем ему, к каждой заинтересованной в нём девушке. При их совместных походах в клуб Джиён теперь ни на секунду не отходит от Сынхёна, потому что не может допустить, чтобы его губы, руки кого-то касались. Одной особенно назойливой девчонке он не задумываясь подсыпает слабительное в напиток, тем самым испортив вечер Сынхёну. Его даже не мучает совесть, когда Сынхён ходит после этого случая весь оставшийся вечер слишком очевидно раздосадованный. Ничего, плохое настроение Сынхёна он готов вытерпеть, но его физический контакт с кем-то - нет. На секунду в его больном сознании возникает мысль, что надо бы поискать, какие яды действуют максимально быстро и не оставляют после себя следов. Джиёна ведёт. Он хочет быть ближе, теснее, хочет пробраться под кожу Сынхёна, стать с ним единым целым. Ему мало фантазий, он болезненно хочет чего-то реального. Без Сынхёна он ничто, его настроение - настроение Джиёна, его улыбка - улыбка Джиёна. Джиён хочет быть с ним, быть им, он готов умолять на коленях, сделать что угодно, чтобы хотя бы немного умерить свои желания. Джиён поражается своей выдержке, потому что всё это происходит исключительно внутри него. Он никому не рассказал о том, что творится в его голове, хотя он видит, что остальные что-то замечают. Ему всё чаще стали поступать вопросы о его самочувствии, о его психологическом состоянии. Джиёна до одури раздражает жалость в глазах его друзей. Они не понимают. Они не знают. Они не поймут. Джиён становится дёрганным. Он не может никому рассказать о своих чувствах. Он не может рассказать о них Сынхёну. Однажды ему в голову приходит, как ему на тот момент показалось, гениальная идея. Джиён пишет анонимные письма. Он пишет, пишет и пишет, не может остановиться. В этих письмах он с абсолютно безумным удовольствием расписывает всё то, за что он любит Сынхёна. Он пишет о его голосе, о его улыбке, о том, как умиротворённо он выглядит, когда спит. Он оставляет эти письма в комнате Сынхёна, в его гримёрке, в абсолютно разных местах. И этот план действительно кажется ему гениальным, пока в один день он не видит ужас в глазах Сынхёна при прочтении очередного письма. Сынхён говорит, что у него появился сумасшедший сталкер. У Джиёна мелко трясутся руки. Джиён уже не помнит, каково это - жить без жгучей головной боли. После ситуации с письмами его как будто немного отпускает и он слегка приходит в себя, снова закрываясь, пряча в себе своего внутреннего помешанного. Таким образом проходит около месяца, и люди вокруг него начали было радоваться, что Джиён вернулся, что он снова улыбается, снова общается с людьми и даже пытается как-то веселиться. Однако Джиёну настолько невыносимо плохо, что он понимает, что ещё немного и он не выдержит. Он стоит на заднем дворе клуба, за его спиной раздаются приглушённые биты, но Джиён не вслушивается. Он молча курит, невидяще глядя куда-то перед собой, и в очередной раз погружается в свои мысли. Когда перед его глазами появляется Сынхён, он даже не удивляется, хотя уже не понимает, реальный это человек или очередной всплеск его, теперь он уже точно уверен, больного сознания. Сынхён ничего не говорит, просто молча курит рядом, и Джиёна это полностью устраивает. Картина, с которой он живёт последний месяц? Два? Полгода? Сколько времени прошло?.. – Я устал. – еле слышно произносит Джиён, не глядя в сторону Сынхёна. Тот, ничего не ответив, сочувственно сжимает плечо Джиёна, тем самым заставляя его мелко вздрогнуть. Это был момент, когда Джиён окончательно понял, что так больше не может продолжаться. Он молча накрывает своей ладонью ладонь Сынхёна и слегка сжимает её - единственное, что он может себе позволить. Постояв так пару мгновений, Джиён тихо говорит, что поедет в гостиницу и с очевидным нежеланием всё-таки отпускает чужую ладонь, после чего поспешно уходит, не заметив, насколько обеспокоенно выглядел Сынхён при их прощании. Гостиничный номер встречает его привычной тишиной. Только мерный стук часов, тихий, но отчётливый. Часы будто отсчитывают его время, и Джиён горько хмыкает от этой чёрной ассоциации. Он подходит к своему столу и открывает внутренний ящик, где хранит так и не отправленные письма, которые он продолжал писать из привычки - ежедневная необходимость, ритуал, признания в любви на бумаге только для того, чтобы хотя бы частично избавить мозг от назойливых мыслей. Дрожащими руками Джиён берёт несколько листков и ужасается. Он будто наконец-то видит себя со стороны и видит, насколько далеко зашло его безумие. Если раньше его письма были красиво оформлены, наполнены смыслом, или в них хотя бы было сказано, за что именно он любит Сынхёна, то последние... Джиён будто не своими глазами видит кривым почерком повторяющееся "Я люблю тебя". Это единственная фраза, на большее его просто не хватает. Чёртово "Я люблю тебя", написанное красными чернилами восемьдесят восемь раз. Он не помнит, когда именно написал это, был ли это очередной приступ? Он не помнит. Джиён чувствует, как его бросает в жар и роняет листок, глядя на свои руки. Он не узнаёт себя. Джиён бросается к зеркалу, смотрит в отражение и вместо Квон Джиёна видит неизвестного ему человека, похудевшего, болезненно осунувшегося, с мертвецки бледной кожей и отросшими волосами. Ему мерзко от самого себя. За его спиной привычно появляется фантомный Сынхён, и Джиён, не выдержав, бьёт зеркало кулаком, разбивая его вдребезги. Физическая боль не отрезвляет. Сынхён в оставшихся осколках ему приветливо улыбается. Джиён кричит. Он больше не может так. Он не может с этим жить. Он безумен. Я безумен. Я люблю тебя. Сынхён, чёрт возьми... Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя, Сынхён... люблю... Джиён хватается руками за голову, пачкая волосы в крови. Так не может больше продолжаться. Он в ужасе от самого себя, он понимает, что это конец. Джиён открывает дверь в ванную комнату и молча ждёт, когда ванная заполнится водой до краёв. Он залезает туда прямо в одежде, ему уже абсолютно всё равно. Ему хочется избавиться от этого чувства, от Сынхёна, от себя. Он просто хочет, чтобы это закончилось. Не задумываясь, Джиён погружается с головой под воду. От первого вдоха воды ему становится очень больно, но он всё равно держится - это всё ещё не так больно, как то, с чем он живёт последнее время. Джиён смутно слышит как дверь в его комнату выламывается и кажется слышит знакомый голос. Его лёгкие наполняются водой и Джиён, в последний раз открыв глаза, видит перед собой Сынхёна. Тот же обеспокоенный, нежный взгляд. "Сынхён", с облегчением думает Джиён, и "Сынхён" - его последняя мысль, прежде чем его разум затуманивается и он погружается в полную темноту. Сынхён отчаянно зовёт его, трясёт за плечи, плачет, но Джиён его уже не слышит. *** – Джиён! Он резко дёргается и непонимающе открывает глаза, осматриваясь перед собой. Он уже умер, он в раю? Оглянувшись, он видит, что лежит на диване в своей студии, а не в ванной дорогого отеля, перед ним сидит Сынхён, его взгляд всё такой же обеспокоенный, а его ладони мягко, но крепко удерживают Джиёна за плечи. Боли в теле нет, лёгкие свободные, только виски немного пульсируют от перенапряжения. Джиён забито смотрит на Сынхёна, пытаясь понять, что же было всё только что пережитое. – Тебе стало плохо во сне. Ты кричал. – тихо говорит Сынхён и успокаивающе гладит Джиёна по плечу. – Кажется, ты совсем заработался в последнее время. Давай, вставай, покурим, развеемся немного. Сынхён помогает Джиёну встать и протягивает ему его куртку. И только в этот момент Джиён понимает, что всё хорошо, что это был сон. Не было этой безумной одержимости, не было желания вредить людям. Сынхён перед ним заботливый и ненапуганный, как всегда готов подставить плечо помощи как настоящий друг, кем он и является. Джиён по-настоящему расслабленно выдыхает, понимая, что всё хорошо. Он, улыбнувшись, забирает куртку из рук Сынхёна и накидывает её на плечи. – Видимо слишком сильно погрузился в сюжет нашей новой песни, ничего, пройдёт. – успокаивающе говорит Джиён, пока они идут в курилку. Ему так хорошо, господи, он жив, он в порядке, и от этого он чувствует себя самым счастливым человеком на свете. Он по-дружески подкалывает Сынхёна по дороге в курилку, и всё кажется таким правильным. Всё встало на свои места. Закурив, они привычно болтают ни о чём. Обсуждают новый альбом, песни, что-то ещё по мелочам. Всё как обычно. Джиён заглядывает в лицо Сынхёна, такое родное, знакомое ему с детства. Видит, как он улыбается, эти очаровательные ямочки на щеках. Джиён вздрагивает и роняет из пальцев сигарету. – Блять.