Подзаборница

Входная дверь с шумом распахивается, а затем — не менее шумно захлопывается. На первом этаже раздаётся топот. Он неуверенный. Такой, будто у человека заплетаются ноги. Сарада вылезает из кровати и усаживается на подоконник. Спать ей всё равно больше не хочется. Внизу раздаётся чертыхание, ругань, а затем — всхлипывания. Сарада хмыкает. Всё ясно. Мать опять нажралась. Как ей самой ещё не надоело. Мать пьёт. Давно. И довольно сильно. Всё сильнее с каждым днём. Выпив, она становится агрессивной. Сарада об этом знает, оттого старается в такие моменты не попадаться ей на глаза. Затем приступ агрессии у матери обычно проходит и начинается новый. Приступ хныканья, рыданий и жалости к самой себе. В такие моменты мать обычно говорит о «своём Саске», которому она была так предана всю жизнь и который теперь шатается хрен знает где. «Да и пусть шатается», — думает в такие минуты Сарада. Отца она не любит. Было бы странно любить того, кого считай не знаешь. Отец появляется примерно раз в год — обычно под осень. Он хмур, молчалив и выглядит намного старше своего возраста. Впрочем, мать из-за бесконечных запоев уже тоже выглядит не лучше. Когда отец появляется, в комнате родителей обычно начинает неистово скрипеть кровать. Из других звуков слышно только его торопливое сопение. Никаких стонов страсти. Ничего. Интересно, дело в том, что отец груб и нетерпелив или же в том, что мать в принципе не способна испытывать такие ощущения? Когда появлялись такого рода мысли, Сараде обычно становилось стыдно. Нехорошо, должно быть, так думать о родителях. То есть — рассуждать о них в таком ключе. Так она думала раньше. Теперь не думает. И стыдно больше не становится. Она стала женщиной около месяца тому назад. И с того момента с каждым днём её страсть только разгорается. Она любит его… просто до одури. Любит настолько, что от одной мысли о нём у неё начинает кружиться голова. Интересно, мать в юности тоже настолько любила это хмурое мрачное существо по имени Учиха Саске? Вряд ли. Потому что такого человека невозможно любить. Потому что такая женщина, как мать, неспособна любить. Два в одном. Может, именно поэтому всякий раз, когда появляется отец, раздаётся лишь скрип кровати вперемешку с его… хрюканьем? Она, Сарада, совсем не похожа на них обоих. Она страстная. Должно быть… даже слишком. Вчера, когда они обнимались перед тем как наконец расстаться, она, краснея в темноте, думала о том, что хочет научиться жарко и глубоко сосать, чтобы ему было хорошо. Чтобы видеть, как сжимаются в изнеможении эти изящные бледные пальцы и слышать, как из его груди  вырываются стоны. О да, она обязательно научится. Она способная. В отличие от этих… …возящихся свиней. — Я хочу проколоть уши, — он гладит её по волосам. — Что думаешь об этом? Она немного отстраняется, чтобы посмотреть на него. — Будет очень красиво, — говорит она наконец. — И я стану дарить тебе серьги на все праздники. Он смеётся: — Спасибо. Только вот я сначала хочу, а потом не хочу. — Почему? Он хмурится. Его бледные губы выразительно сжимаются в тонкую полоску. Он похож на своего отца, когда так делает, но Сарада никогда ему об этом не говорит. Она знает, что Мицуки не хочет походить на отца. Их сложных отношений Сарада порой не понимает. Сама она побаивается матери и не любит её, а отца почти не знает. У неё всё просто. Мицуки же очень любит отца, тем не менее… — Потому что тогда отец решит, что мне захотелось быть похожим на него, — отвечает он на её вопрос, и теперь хмурится уже Сарада. — Он не разрешит тебе быть со мной, — говорит она, чувствуя, что вот-вот разрыдается. — Он не позволит. Он запрёт тебя в Отогакуре, если узнает. — Не запрёт. Я не младенец. Он берёт её лицо в свои  ладони, смотрит на неё своими ярко-жёлтыми глазами, и её сердце начинает судорожно щемить. — Сарада, я умею отстаивать себя, — говорит он. Это звучит по-взрослому. Очень по-взрослому. Настолько по-взрослому, будто ему тридцать, а не шестнадцать. Она думает об этом одновременно с грустью и восхищением, а он тем временем продолжает: — Я умею воздействовать на отца. У меня есть свои рычаги. Я смогу его уговорить. Ему придётся принять мой выбор. — Придётся, — хмыкает она. — Великому и ужасному Орочимару — придётся? — Да, — спокойно отвечает он. — Придётся. Она выразительно смотрит на него и закусывает губу. Ей страшно произносить вслух то, что она хочет, уже давно хочет сказать. Но Сарада Учиха не из трусливых. По крайней мере, она сама отчаянно надеется на то, что это так. — Я хочу, чтобы мы были вместе по-настоящему, Мицуки. Как мужчина и женщина. — О чём это ты? — он хмурится. — О том, что хочу заниматься с тобой сексом. Его ярко-жёлтые глаза тут же вспыхивают. Он тоже этого хочет — о да, он хочет! Последний раз, когда они обнимались и целовались, они зашли максимально далеко. Они дрочили друг другу полуголые. Он целовал её грудь, порывисто дыша. Она держала в руках его член, и он казался ей таким большим, что на какой-то момент она вдруг испугалась, что, когда дойдёт до того самого, он просто не пролезет в неё. Правда, в учебниках по медицине не было написано о случаях, чтобы член не пролез, и Сарада решила успокоиться. Она хотела предложить ему это ещё тогда, но у неё не хватило смелости. Зато сейчас хватило. Он смотрит на неё глазами, полными страсти, а затем вдруг отворачивается. — Что такое? — встревожено произносит она. — Сарада, я не хочу, чтобы ты потом жалела. Она сжимает его пальцы: — Не стану. Обещаю, что не стану. Даже если ты потом меня бросишь, не стану. — Может, это ты меня бросишь. — Не брошу. Я верная. Он прижимает её к себе. Их губы сливаются в поцелуе. Едва переступив порог его комнаты, она тут же полностью раздевается — как будто силясь показать ему серьёзность своих намерений. Матери ночью не будет дома: она дежурит в больнице в ночную смену. Главное — прийти домой раньше, чем она вернётся. Но это не проблема. Впереди у них ещё несколько часов. Несколько часов, которые они проводят так, как им давно хотелось. Наутро Сарада думает, что всё произошло спонтанно и она могла забеременеть. И эта мысль пугает. Но через несколько  дней у неё начинаются месячные, и она понимает, что всё в порядке. Сарада думает о Мицуки, сидя на подоконнике, и жар в низу живота разгорается снова. Несмотря на то, что они занимались любовью лишь несколько часов назад. Ей всегда будет его мало. Резкий стук в дверь выводит её из этих мыслей, и Сарада передёргивает плечами. Кого это принесло к ним за полночь? — Сакура! — раздаётся крик внизу. — Сакура, открой! Отец. Ну, конечно. Он всегда появляется под осень. — Са-ку-ра! Судя по звукам шаркающих шагов, мать плетётся открывать. Сарада не хочет спускаться. Она не хочет видеть отца. Пускай лучше тот думает, что она уже спит. — Са-ку-рааааа! — Чего ты так орёшь, Саске? — заплетающимся языком отвечает мать. Слышится звук открывающейся двери. — Не рада, что ли? — теперь голос отца звучит уже в их доме, на первом этаже. — А это что? Бутылка? Ты что, пила? — На себя-то посмотри, — огрызается мать. — На ногах едва держишься. И духами от тебя несёт так, что задохнуться можно. Опять по шлюхам шарился? Сарада на цыпочках выходит из комнаты и прокрадывается к лестнице. Отец стоит посреди гостиной. На нём дорожная одежда и стоптанные сандалии шиноби. — По кому я шарился — это не твоё дело, — отвечает он матери. — Могла бы и поласковее встретить мужа. — Мужа, которого я вижу  раз в год? — мать усмехается. Сарада видит, что её шатает. — Знала, на что подписывалась. Сарада где? — Спит уже твоя Сарада. Время за полночь. Нашёл, что спросить. — Тем лучше, — хмыкает отец. После чего подходит к матери и грубо привлекает её к себе. — Поцелуй меня, ну. — Отвали, Саске. — А вот так не пойдёт! — отвечает отец и наотмашь бьёт её по лицу. Мать падает, и он оказывается подле неё в один прыжок, будто какое-то дикое и очень злое животное. — Вот так ты, значит, по мужу скучала, — говорит он, приспуская штаны. — Вот так ты, значит, встречаешь любимого мужа? Навалившись на неё всем телом, он грубо раздвигает ей ноги и начинает яростно толкаться в неё. Мать скулит. — Ты совсем сухая, тварь, — говорит он, толкаясь всё сильнее и злее. От каждого его толчка мать бьётся головой о пол и, кажется, его это раззадоривает. — Сухая, старая и пьяная. — Саске, — пискляво шепчет мать и начинает рыдать. Он зажимает ей рот ладонью. Толчки становятся всё быстрее и наконец прекращаются после его довольного хриплого стона. — И ты ещё что-то говоришь насчёт шлюх, — усмехается он. — Да с такой жёнушкой как же без них обходиться. Мать садится наконец. Её трясёт. Она обнимает ногами колени. — Чудовище, — говорит она. По ей опухшему лицу катятся слёзы. — Какое же ты чудовище. — Раньше тебя это отчего-то не смущало, — он качает головой. — Мог бы тебя и не трахать, всё равно без особого удовольствия. Мать рыдает, закрыв лицо ладонями. — С ним-то в молодости тоже таким бревном была? — вновь усмехается отец. — С Какаши-сенсеем своим ненаглядным. Которого от души ублажала, пока меня не было в деревне. Сарада инстинктивно зажимает рот ладонями. Какаши Хатаке? Шестой Хокаге, сенсей её родителей? И — её мать? — Хватит, Саске, — произносит мать сквозь рыдания. Отец поднимается на ноги. Он тоже выглядит основательно набравшимся, но, в отличие от матери, его не шатает. — Пойду по деревне пошарюсь, — говорит он. — В издакайю загляну, чего говорят люди послушаю. Утром ещё зайду, хочу Сараду повидать. Сарада не хочет, чтобы он заходил её повидать. Тем более, после того, что она только что увидела. Сараде он тошнотворен. Но выбора нет, и она утешает себя тем, что это ненадолго. Отец никогда не остаётся надолго. Он уходит, и Сарада хочет также тайком пробраться наверх в свою комнату, но оступается на лестнице. Мать тут же поднимает голову на звук. — Сюда иди, — командует она. — И не притворяйся, что ты меня не слышишь, — и, видя, что никто не выходит, орёт, что есть мочи: — Спускайся, я сказала! Сарада спускается в гостиную. Глаза её встречаются с мутным пьяным взглядом матери. — Видела, небось, всё, — говорит мать. — Мам, я… — Видела. По роже твоей паршивой заметно. Понравилось «кино»? Сучка. — Мам, за что… Мать подходит к ней вплотную. От неё пахнет саке. Уже перебродившим саке. — Понравилось, говорю, «кино», сучка? — она криво усмехается. — Знаешь уже, наверное, что это такое. По глазам вижу, что знаешь. Трахалась уже со своим змеёнышем, с которым постоянно ошиваешься? Она хватает её за руку, но Сарада отталкивает её. — Не твоё дело. Размахнувшись, мать даёт ей пощёчину. Рука у матери тяжёлая. Всегда такой была. Выходит больно. — Не моё дело, говоришь. Дрянь. Сучка. Подзаборница. — Сама ты подзаборница. — Что ты сказала, сучка? — мать хватает её за подбородок, вцепляясь ногтями. — Что ты, гнида, матери сказала? — Сказала, что сама ты подзаборница. Не смей меня оскорблять. Я тебе ничего не сделала. Я не виновата, что ты… — голос предательски дрожит, но Сарада твёрдо намерена довести свою миссию до конца, — …что ты меня не хотела! Мать смотрит на неё в упор — так, будто только что увидела — и вдруг начинает истерически смеяться. — Не хотела, — говорит она, — не хотела… да ты… да ты даже представить не можешь, насколько сильно я тебя не хотела! — отсмеявшись, она смотрит ей в глаза и добавляет: — А теперь пошла вон в свою комнату. И запомни: принесёшь в подоле от своего гадёныша — удавлю и тебя, и выродка твоего. Сарада вскидывает подбородок. Внезапно ей перестаёт быть страшно. — Да кого ты способна удавить, пьянь, — говорит она. После чего разворачивается и идёт по направлению к лестнице. Мать её не догоняет. Она лишь смотрит ей вслед. А затем внезапно тихо и очень зло произносит. Не Сараде. Скорее самой себе. — Шлюха. Вся в мамашу свою. Такую же подзаборницу. Сарада останавливается на лестнице. — О чём ты? — спрашивает она. — Ни о чём. Пошла бегом в свою комнату, подзаборница. Утром должен наведаться твой великолепный папаша, — она усмехается. — Надеюсь, у тебя не хватит ума ему нажаловаться. А, впрочем, можешь жаловаться — ведь ему на тебя наплевать. Сарада разворачивается и уходит. Кровь стучит в висках. Вся в мамашу… какую мамашу? Не может же мать говорить о себе в третьем лице, да ещё и так гадко? Сарада думает о том, что сейчас поднимется к себе, дождётся, пока мать уснёт, а затем вылезет в окно и пойдёт гулять по ночной деревне. Ей есть теперь, над чем подумать. Кровь продолжает стучать в висках. Где-то вдали воет собака. Поют цикады. Внизу снова рыдает — теперь уже в голос — пьяная изнасилованная мать. А затем все вдруг резко и одновременно замолкают, и наступает тишина.