Самозваный

— Уриил, значит. Свет Бога, — иногда, в отсутствие людей вокруг, Эрнстманн разговаривал сам с собой вслух: это помогало ему порой упорядочить мысли. — И все же, почему именно так? — Потому что истинные имена вестников вы все равно не в состоянии воспринять. Голос прозвучал так резко, так пренебрежительно, так чуждо, что учёный невольно повернулся в предполагаемом направлении звука. И замер на месте, широко раскрыв глаза от удивления. Перед ним стоял ещё один ангел. Почти такой же, который в это же мгновение должен был своими силами освещать ближайший округ. Ключевое слово — почти. Этот был… холоднее. Тело, обёрнутое в тёмную ткань, выглядело более изувеченным, а кожа и крылья — почти серыми, будто покрытыми пылью и пеплом. На лице, словно в противоположность мягкой улыбке Уриила, застыла презрительная гримаса. — Однако стоит сказать, что даже Мне удивительно видеть свет солнца, склоненный пред тобой. Видимо, Небеса хотят использовать тебя. Эрнстманн понимал, что должен бы удивиться. Но, черт его дери, у него за соседней дверью был ангел в роли генератора энергии. В какой-то момент, видимо, мозг ученого перестал в принципе воспринимать такую эмоцию, как удивление. — Использовать? В каком смысле? — Тебе должно было услышать предупреждение о скорой гибели мира и передать его остальным, — снисходительно объяснил пепельный ангел, — поэтому столь значительный вестник и снизошёл к тебе. — То есть, мне нужно было просто рассказать остальным, что мы все скоро умрем?! Ангел ничего не ответил, только склонил голову чуть набок с понимающей улыбкой. У Эрнстманна же, наоборот, в глубине души закипала злость. Он мечтал изменить мир — как и многие в юном возрасте, наверное. Однако он, в отличие от многих, действительно прикладывал усилия. Прекрасно осознавая данные ему способности, учёный прикладывал их в той сфере, где они могли бы пригодиться. Но его старания с годами все больше превращались в нечто безвестное и бессмысленное. И теперь, когда сам Бог послал ему возможность не просто изменить, но спасти и землю, и оставшихся на ней людей, Эрнстманн не собирался эту самую возможность упускать. — Вас стоило бы оставить с собственной волей выбора наедине. Небеса, однако, до сих пор зачем-то пытались давать вам указания. — Мы для них, видимо, — процедил сквозь зубы Эрнстманн, — просто забавные игрушки. Холодный ангел самодовольно хмыкнул. — Мне тоже видится, что вы вполне вольны сами выбирать свои жизни. У каждой твари своя природа — человек не исключение. — Если ты считаешь, что нужно оставить человеческий род в покое, то почему говоришь со мной сейчас? — учёный произнёс это, кажется, до того, как осознал, что и кому и как он сказал. — Мной было дано вам изначальное Знание; и с тех пор Я являю Себя тем, кого считаю достойным, — невозмутимо ответил ангел, — ты же желаешь вести человечество по своему, не указываемому Небом пути. Небеса едва ли помогут тебе на пути твоего спасения, но Я смогу оградить тебя. Эрнстманн слушал, и что-то в глубине души молило его остановиться, отвернуться, не слушать, прогнать! Но другой голос, голос той самой хваленой интуиции говорил прислушаться. Такое предложение делают только единожды. Ты правда его упустишь? — И все же, скажи мне, — в голосе ученого слышалось некоторое смирение, — кто ты на самом деле? — Я первый Свет, пронёсшийся в первозданной тьме и падший на землю; Я Знание добра и зла, данное вам, и за это низвергнутое. Мне известны деяния вашего рода с первого вашего рождения и до последнего вздоха, — ангел упреждающе поднял руку, не давая человеку даже возможности его перебить, — ваши имена не вместят и малой части Меня. Так что лучше уж считай меня своей интуицией.

***

Лжепророк с великой радостью взял на себя свою ношу. Гордый и подчинённый своему разуму, подавивший отголоски взывавшего к нему Неба, он прекрасно подходил для того, чтобы направить людей в их последний путь. — Возвысишься над народами ты, и цари придут к тебе и поклонятся тебе, — говорил падший из теней исследовательского комплекса, — ибо ты человек, что волей, данной ему, воистину укротил Небеса, поклявшиеся служить роду вашему. — Не слушай! — молил заточенный в металле ангел, — он не поможет вам! Он хочет лишь вашей гибели! Человек не обращал внимания ни на одного, ни на другого. Его волновало само содержание небесного вестника, его свойства, его польза. Однако требовалась особая осторожность с существом подобного толка, даже в таких простых ситуациях, как забор образцов тканей и жидкостей. — Люди проходят через подобные процедуры постоянно. Не думаю, что в твоём случае будет больнее. Но придётся немного потерпеть. Ангел что-то невнятно промычал в ответ — вероятно потому, что нижняя половина его лица онемела то ли от вынужденной неподвижности, то ли от введённого препарата. Эрнстманн, впрочем, никак не отреагировал, продолжая подготавливать инструменты. — Неправильно. Шелестящий голос падшего игнорировать было уже гораздо труднее. — У вестников сердце ниже. Так ты только сделаешь больнее. Обжигающий холод легко коснулся кожи ученого. Вложил в ладонь удлинённый шприц, изготовленный по индивидуальному заказу. Направил — осторожно, но твёрдо — его руки. Ангел коротко вскрикнул, и падший пепельно-серыми пальцами провёл по мокрой от слез щеке. Почти ласково погладил светлые волосы. — Даже у избранных вами, заблудший свет, такая природа. Они всегда хотели приносить только боль — особенно тем, кого боялись.

***

— Ты, однако, много знаешь о внутреннем строении ангела, — задумчиво проговорил Эрнстманн, смотря в зеркало и оглядывая отражение падшего с ног до головы. — Моя природа была такой же, — пожал тот плечами. — Значит, теперь она другая? — А ты как думаешь? Падший вдруг бросил оценивающий взгляд на сгорбившегося над бумагами человека. — Стоило догадаться, что ты захочешь сравнить. Впрочем, полагаю, кое-что Я могу тебе позволить. Раздался щелчок, похожий на треск сломавшегося мела, и что-то небольшое упало прямо на бумаги ученого. Эрнстманн поднял взгляд, и увидел, как чёрная вязкая субстанция залила один из отчётов — и бумажный лист сломался, как тонкий лёд весной. Падший швырнул ему собственный палец так, как кидают кость дворовой собаке. — Прими же Мою милость, и не заставляй Меня о ней жалеть.