.- Страсть боли' -.

Зубы вонзились в податливую плоть, нежно оттягивая кожу и вызывая к жизни тонкие алые струйки. Опытный язык ласково скользил по ним, пробуя на вкус сладостную кровь. Кто-то, возможно, усмотрел бы в этих облизываниях робкое "прости", но здесь оба знали: прощения не будет. Лишь отдаться первобытным инстинктам. Из груди нижнего вырывались стоны, тягучие и сладкие, как мед. Верхний спускался от ключиц к груди, осыпая поцелуями, нарочито избегая затвердевших сосков, которые жаждали его внимания. Пока один предавался ласкам, второй не оставался в долгу. Он нежно перебирал тонкие бледные пальцы в густых волосах возлюбленного, ласково почёсывая голову. Монохромный, наконец, обратил внимание на набухшие бусинки, грубо сжимая их между большими пальцами, и тут же принимался вылизывать кожу вокруг. Затем, словно желая откусить, стал жестко покусывать твердые соски, вырывая из уст художника сладостные стоны, столь ласкающие слух главному мафиози. Спустя мгновение он отстранился от груди и взглянул в лицо с мягкими, почти женственными чертами. Приблизившись к желанному лицу, он нежно коснулся припухших, полуоткрытых губ. Поцелуй, полный страсти и похоти. Языки сплелись в медленном, но обжигающем танце. Сердца бились в бешеном ритме, словно рвались на свободу. От нижнего исходил аромат краски, пропитавший всю квартиру, но на его коже он звучал особенно сладко. Верхний, напротив, источал запах холода, пробирающий до мурашек, и терпкий аромат чужой крови. Поцелуй был сладострастным, оставляя на губах тягучие нити слюны. По комнате разносились звуки чмоканья и влажного чавканья, словно они хотели поглотить друг друга целиком. И если судить по тому, как монохромный терзал хрупкое тело художника, он действительно был готов на это. Горячий поцелуй оборвался. Звуки сменились тяжелым дыханием. Верхний, отдышавшись, опустился ниже. Неторопливо стянул с нижнего зеленые шорты, которые тут же рухнули на пол, рядом с диваном, а может и нет – какая разница? Следом полетели и черные трусы. Наступал долгожданный миг, о котором так мечтал художник Батлер. Он уже чувствовал обжигающее дыхание на своем стволе, зажмурившись в предвкушении. Вдруг… Пустота. Под ним не было ничего. Он падал.

***

Безумный художник вскочил. Снова сон… Холодный пот облепил тело, словно после кошмара, хотя кошмаром это назвать было нельзя. Кошмаром было осознание, что все это лишь плод его фантазии. Дыхание сбилось, щеки горели. Чарльз съежился, прикрыв рот рукой, пытаясь успокоиться и унять возбуждение. Подобное случалось довольно часто. Что он мог поделать? Похоть пожирала его изнутри. Бедный мальчик так жаждал ощутить на своей бледной коже грубые, ледяные руки. Больше всего он боялся прошептать во сне короткое "Рикки". Риккардо сразу бы все понял. Но пока, кажется, его не разоблачили. Он направился в ванную, чтобы привести себя в порядок, а после и уталить свою жажду пошлостей. В ванной комнате, глядя на свое отражение, Чарльз увидел бледное, измученное лицо. Глаза, обычно полные искр творчества, сейчас тускло мерцали от тоски. Он запустил руки в волосы, чувствуя, как подрагивают пальцы. Сердце болезненно сжималось от невысказанных желаний и страха. "Рикки…" – едва слышно прошептал он, словно вызывая призрака. Вода стекала по его коже, пытаясь смыть не только пот, но и въевшуюся в сознание фантазию. Но даже горячий поток не мог согреть ту пустоту, что образовалась внутри. Он знал, что это безумие, нечто недостижимое, но сердце отказывалось слушать разум. С каждым днем, с каждой ночью, этот сон становился все реальнее, все мучительнее. Он боялся, что однажды не сможет сдерживать себя, что его тайная страсть вырвется наружу, разрушив все вокруг. Вытерев лицо, Чарльз посмотрел в зеркало с отчаянной решимостью. Он должен был найти выход. Ему нужно было жить, творить, а не утопать в фантазиях.