La mala educación

Я соврал брату, когда сказал, что эта тряпка смотрится на нем хорошо. В действительности же, бретельки выцветшего красного платья несуразно выглядели на его широких плечах, которые он обычно скрывал под атласной шалью. В тот вечер Энрике все вертелся возле зеркала, подкрашивая алой помадой губы и нанося вульгарные тени на веки. Я знал, что он ненавидел свое тело, но понять, зачем уродовал лицо этим броским и безвкусным макияжем не мог. Возможно, покрывая кожу пудрой, скрывая ее смуглый оливковый оттенок, и выщипывая густые брови, превращая их в тонкие дуги над чернеющими веками, мой старший брат стремился избавиться от собственного лица, желал превратить его в маску, которая бы смотрела на него из зеркала. У него это почти получалось. Но в тот вечер, когда я лежал на диване с университетской книгой в руках, делая вид, что занят драмой Соррильи, ко мне было обращено не лицо Энрике, а его оголенные плечи, спина, перекрещенная пошлыми, растянувшимися бретельками… я не подсматривал, потому что он не скрывался. Черные чулки были завершающей частью ритуала перед зеркалом — их он натягивал с особой осторожностью, дабы не порвать. Кружево легло на кожу бедра, сдавливая. После на этих местах останутся узоры, словно мавританский орнамент. Энрике напевает что-то, но слова не разобрать, кажется, песни сменяют друг друга одна за другой в хаотичном порядке. Вот сейчас он уже вскочит на каблуки-шпильки и убежит на всю ночь, где в клубе будет делать вид, что он известная и популярная певица со множеством молодых поклонников во всем мире, что у него изящные, пухлые женские формы, а не поролон, что его любят за чудесный голос, грацию, харизму, а не за экстравагантный костюм и доступное тело. Мой брат не заметил, как я оказался рядом и подал ему флакончик с духами на самом дне. Он неловко улыбнулся и потрепал по щеке, а после принялся втирать сладкий, цветочный аромат в шею и запястья. Мне только исполнилось девятнадцать, когда я одним движением убрал светлые искусственные волосы парика с плеч Энрике, наклоняясь и целуя его нетронутый макияжем затылок тут же покрывшийся мурашками. Что ты делаешь?— он засмеялся как от щекотки. Если бы я тогда не смутился и не отступил, возможно… Я столкнулся с его взглядом в отражении, с прищуренными снисходительными глазами в кайме пушистых ресниц — так смотрят на ребенка. В общем, я отступил. Сделал шаг назад и повторил смех брата. Через пять минут от Энрике в комнате остался лишь цветочный аромат. Сегодня прекрасный солнечный день 1981 года. Восемь лет прошло с тех пор, как я покинул стены школы при католическом приходе святого Доминика, и десять лет с того дня, когда ты предал меня, оставил. Артур, помнишь, тогда нам было по двенадцать, и ты всегда обыгрывал меня в карты, а я забивал в твои ворота мяч, пока наши одноклассники недоумевали, как такой крепкий парень как ты может раз за разом проигрывать мальчишке из хора. Наверное, больше веры в собственные футбольные навыки, я хотел верить, что Артур Керкленд, этот английский красавчик со светлыми непослушными волосами, просто не может оторвать взгляда от ничем не примечательного Энрике Карьедо. Ты отличался от всех нас. Наверное, именно это тогда и привлекло — ты стал чем-то диковинным, необычным, выбивающимся из ряда привычных вещей. Я помню, как падре Иньиго сказал: «Ангел», и я был согласен. Бог послал мне настоящего ангела! Я смеюсь, Артур, правда, сижу как идиот над этим письмом, которое вряд ли отправлю, и смеюсь. Ведь знаешь, через месяц после нашей первой встречи я перестал верить в Бога и ангелов… кроме одного, который рассказывал мне о Туманном Альбионе и обыгрывал в карты. Свое присутствие в квартире брат обозначил грохотом чего-то массивного в прихожей. Я посмотрел на часы — 03:14. Энрике завалился в нашу комнату, еле удерживая собственное тело от падения на пол. Он прикрыл глаза в каком-то тупом блаженстве, облюбовав дверной проем и тихо бормоча под нос мое имя: Антонио, Тони, То-ни, Тоонии. Мне вставать через три часа, лекции в университете, практика, а мой обдолбанный старший брат с размазанным макияжем трется щекой о косяк. Я включаю светильник и подхожу к нему — он сам падает на мою грудь, обнимает, утыкается воспаленным от вдыхания наркотика носом в ключицу. Тони, мой милый маленький Тони Мне почти не противно до тех пор, пока не замечаю следы чьих-то губ, зубов, пальцев на его спине. На той спине, которая единственная не была тронута, которая открывалась только мне, принадлежала только мне… Я толкаю его, мой брат бьется головой о стену и все же оказывается на полу. Тони, зачем ты так? Энрике плачет, закрывая лицо руками — я не сдерживаю себя и кричу. Он достает из поролона на груди смятые купюры, протягивает. Это большие деньги, поэтому я беру их, сую в карман, а он продолжает мямлить что-то быстро и неразборчиво, всхлипывая. Я ненавижу брата за его существование в моей жизни. Он пихает в себя любое дерьмо — от кокаина до старческого члена. Энрике плевать на нашу больную мать, плевать на спущенные на наркотики деньги, которые были мои! Мои! Мама скопила на учебу… Боже, иногда я хочу, чтобы он просто не вернулся, а через несколько дней в газетах бы, одним предложением где-нибудь в конце выпуска было напечатано: «Мертвое тело молодого мужчины-трансвестита было найдено сегодня утром близ ночного клуба “Hadas estrella“» Но мои молитвы вновь не услышаны, и брат подползает, тянет ко мне руку с последней жалкой купюрой, смотрит своими распахнутыми глазами, в которых наигранная виноватость и почти не видно зеленой радужки от расплывшихся зрачков — тушь потекла. Антонио, пожалуйста, скоро все изменится, я обещаю… Как всегда лжет. Я уже десятки раз слышал историю о реабилитационном центре, о несуществующих спонсорах и новой жизни, но Энрике все мало. Даже в подобном состоянии он продолжает врать, говоря, что уже утром отправится в Леон, а на следующей неделе будут деньги, которые он переведёт матери. Я уже не ведусь на это, но вдруг почему-то кажется, что в разъевшемся от наркотиков мозге брата то, что он несет — правда. Какая-то глупая, выросшая из безысходности надежда, в которую он искренне верит. Поэтому надо схватить его за плечо, дернуть, дабы опомнился. Тони… В детстве он был сильнее, он защищал меня. Но теперь передо мной не Энрике, не мой старший брат. Стягиваю с него парик блондинки, и волнистые каштановые волосы падают на плечи и лицо. До ванной четыре шага, я тяну его к раковине. Он в панике хватает ртом воздух, захлебываясь под струей воды, смывающей наконец остатки макияжа. Ледяные капли, стекающие по щекам, не отрезвляют, Энрике дрожит, все повторяет мое имя в непонимании метая взгляд по темной тесной комнате. Я вновь включаю воду, держу брата за шею, пока он пытается сопротивляться, считаю до двадцати, закручиваю кран. Наконец он смотрит на меня из под мокрой, прилипшей челки. А я смотрю на спавшее, повисшее на бёдрах красное платье и влажный женский бюстгальтер. Возможно, Энрике пытался бы вырваться, заехал бы мне по скуле кулаком, но он еле держится на собственных ногах… а ещё, кажется, он совсем разучился быть сильным. Я всегда знал, что ты станешь великим человеком, Артур Керкленд. Ты талантливый режиссёр (конечно, я смотрел всего один фильм, тот, что про капитана и его убийство, но все же) и даже вроде подавался в писательство — жаль, что я не читаю на английском. Может быть, ты мог бы написать что-нибудь обо мне… о нас? Каким бы я был в твоем романе, Артур? На самом деле, я сумасшедший, совсем сошел с ума, если думаю, что ты помнишь о нашей недолгой дружбе в стенах школы. Ты ушел, а я остался… Кажется иногда, что до сих пор не вырвался. Так ведь всегда и бывает — прошлое и память становятся уделом оставшихся, тогда как ушедшие бегут вперед, не оглядываясь, не замирая соляным столбом на полпути. Энрике больше не произносит моего имени. Он зажимает рот руками и с каким-то первобытным ужасом смотрит в потолок, пока мои толчки внутрь его тела не прекращаются. Брат полностью обнажен, — как же давно я не видел его таким, таким открытым и таким настоящим… — я чувствую, как он хочет сбежать, как все его нутро противится происходящему, но он не может. Не знаю почему, возможно, Энрике понимает, что заслуживает, поэтому отрывает ладони от лица и притягивает меня к себе. Я чувствую его рваное дыхание и запах алкоголя из открытого, подставленного под мой язык рта. Я не прикасаюсь к его губам, но переворачиваю на живот и вновь наваливаюсь сверху, целуя дрожащие лопатки, кусая шею, пристраиваясь для второго раза, пока брат не издает ни звука. Прежде чем провалиться в сон, лежа на покрытой кровоподтёками спине Энрике, я пытаюсь вспомнить, как и почему мы дошли до этого… После мессы я часто оставался помогать падре Хосе с облачением. Он любил меня и всегда баловал. Поэтому, когда в то воскресное утро он предложил проследовать за ним в уединенную келью, я с радостью пошел за служителем Господа. Падре Хосе закрыл дверь на ключ изнутри, пока я с детской беспечностью оглядывался по сторонам в предвкушении сладкого подарка. Но в тот день наш учитель вел себя странно, он топтался на пороге, прятал взгляд, будто бы не решаясь приступить к чему-то. Я спросил его — в чем дело, на что падре Хосе вдруг пришел в себя и сказал, что я уже почти взрослый и мне надо бы научиться быть настоящим мужчиной. Он достал причастное вино и два бокала. Мне было всего двенадцать, и это был первый раз, когда я попробовал алкоголь. Учитель пристально следил, чтобы я выпил все до последней капли. Он налил второй раз, но я отказался — напиток был горьким на вкус. Тогда падре Хосе сказал, что если я не опустошу бокал, он заявит о непотребном распитие алтарного вина и меня накажут. То, что последовало после, я помню плохо, но… Помню, как падре положил мою руку на сутану, и я почувствовал его возбужденную плоть, помню, как он трогал меня, стягивая рубашку и штаны. Я не знал, что должен делать и как реагировать, не знал, что можно позвать на помощь или попытаться сбежать. Помню, как пьяный оказался без одежды на жестком матрасе. Я закрыл глаза. Был прекрасный солнечный день, за окном шелестела зелень и щебетали птицы, на мое лицо падали теплые лучи… Тень падре Хосе нависла надо мной, кажется, хрип и влажные звуки онанизма заглушили все вокруг. По моему телу блуждали его длинные, морщинистые, мокрые пальцы. Мне было страшно, но я не мог пошевелиться, Артур. Мне до сих пор страшно… Иногда учитель приходит во сне и тянется своими костлявыми руками, пытается схватить. Это повторялось каждое воскресенье: щелчок закрывшейся двери, вкус горького вина, шелест снимаемой сутаны, влажные белые капли на моем животе. Тогда, Артур, я проклял Бога. Когда я просыпаюсь, Энрике рядом не оказывается. В голове мелькают события прошедшей ночи, но голова раскалывается, поэтому решаю обдумать все это потом, а пока надо бы собраться и поспешить на учебу. Натягиваю брюки, рубашку, хватаю подготовленный доклад и книгу. Чуть не забываю про ключи, и, закрыв пустующую квартиру, сбегаю по лестнице на первый этаж. Выбросить брата из мыслей не получается весь день. Я не жалею о своих действиях, но застывший взгляд Энрике до сих пор перед глазами. К черту, это всего лишь наркотики. Может он и так хотел меня… та еще развратная шлюха. Я ничего такого не сделал, чтобы чувствовать вину! Вечером я нахожу его на кухне. Собранные волосы, растянутая футболка и домашние штаны — никакого намека на весь тот маскарад, что он устраивает обычно и позорит меня перед соседями. Перед ним пепельница, в которой покоится по меньшей мере десяток окурков. К губам Энрике подносит одиннадцатую сигарету. Я молча наблюдаю за тем, как он выкуривает ее до конца, поднимается со стула и уходит. Только останавливается вдруг в коридоре и тихо говорит: Тони… я спать. Мне нужно выспаться. На меня он так и не посмотрел. Иногда мне кажется, что падре Хосе вложил в мою душу грех и взрастил… Нет, Артур, прости, я просто пытаюсь найти оправдание тому, кто я есть. Ты бы не узнал меня, я точно это знаю. Как не узнал четыре года назад в том клубе. А я поглядывал, но все боялся приблизиться. Мне совсем не хотелось портить иллюзию, которую сам и создал. Боялся, что ты погонишь прочь, что не вспомнишь, как мы вместе познали первые юные чувства и целовались в кинотеатре, как я забирался в твою постель, проснувшись от очередного кошмара, а ты прижимал меня к себе и болтал всякие глупости, чтобы успокоить. Я видел в тебе свое спасение, своего ангела-хранителя… А потом ты предал меня. Я схватил тебя за руку, умоляя не оставлять с падре Хосе наедине, всего лишь побыть рядом, защитить от него! Но ты ничего не понял и ушел. А потом и вовсе тебя отчислили или перевели в другую школу или ты вернулся на родину матери в сказочную Англию — не знаю, это и не важно. Я возненавидел Артура Керкленда! Но еще больше я возненавидел себя. В комнате темно и Энрике действительно спит, отвернувшись к стене. Видимо, вчерашняя ночь разрушила барьер между нами, что-то, что сдерживало меня и не давало приблизиться к его телу и завладеть им. Я уже не чувствую робости, когда ложусь позади на его постель и припадаю губами к нежной коже шее, на которой все еще краснеют мои следы поверх чужих. На этот раз я нежен с братом, забираюсь рукой под футболку, оглаживаю выступающие лопатки, вдыхаю тусклый, почти выветрившийся цветочный аромат в волосах. Стягиваю с его бедер штаны — сжимаю упругие ягодицы и медленно проникаю пальцем внутрь. Он проснулся, не мог не проснуться, только не подает виду — а я перекидываю руку, нащупываю его член и медленно вожу по нему рукой, не пытаясь возбудить, пока слишком быстро, до боли надрачиваю себе, упершись лбом в плечо брата. Я заканчиваю ему на поясницу и небрежно стираю капли… Вдруг чувствую, что тело Энрике как-то странно подрагивает — это он тихо плачет, пытаясь закрыть рот руками и не дать истерике вырваться наружу. Кажется, я тоже чувствую, как по моей щеке стекает слеза. Ты не подумай, прошло уже столько времени… я не держу обиды, просто, наверное, завидую. Я слышал, что любовь и зависть слишком часто идут бок о бок. Хотел ли я тогда быть с тобой или быть тобой? А сейчас? Разве я не был одарен больше? Моими сочинениями восхищался падре Иньиго, пророча мне светлое будущее на писательском поприще. Мои детские картины висели на стенах школы, а когда я пел, взрослые мужчины из городской администрации не могли сдержать слез, на последней ноте хлопая моему таланту. Но я остался в этом аду, а ты вырвался, побежал вперед, не оглядываясь. Ты стал тем, кем мечтал стать я, Артур. Возможно, мой фильм про капитана закончился бы иначе, возможно, он бы заслужил большее признание! А я ведь совсем не рассказал о своей жизни… Впрочем, это ужасно неинтересно и неважно. Вместе с этим письмом я отправляю свою недавнюю повесть, может быть, она станет тебе интересна и ты даже экранизируешь ее. Если выдашь за свою, я не буду против, не переживай. Надеюсь, она тебе понравится. Наутро Энрике снова не было рядом. А я так и уснул на его постели, отдавив все конечности. Сегодня был выходной, и я мог позволить себе поваляться, включить радио, почитать и выкурить две сигареты, прежде чем подняться на ноги и начать приводить себя в порядок. Я прокрутил громкость, и плевать, что соседи прибегут жаловаться на громкую музыку.

Los niños juegan

A extraños juegos

Настроение отчего-то было чудесным. Пританцовывая, я остановился около зеркала и подмигнул самому себе. Еще бы подкачаться — ни одна девушка не устоит!

Curiosos mundos

En sus extraños juegos

Подойдя к ванной, я удивился, что она оказалась закрыта.

Utilizan agujas

Una hoguera en el centro

Дверь со скрипом подалась. Пройдя внутрь, я не сразу заметил его — лежащего на дне.

Abajo es arriba

Y arriba es abajo

На бледное лицо Энрике падали золотые лучи, и я вдруг подумал, какой сегодня прекрасный солнечный день… Пустая ванна наполнилась кровью, вытекшей из перерезанных вен брата. Он был мертв.

Vamos a jugar

A extraños juegos

Песня все еще доносилась из соседней комнаты.

Yo observaré

Y sonreiré

На табурете, рядом с его телом, лежали смятые и бережно разглаженные купюры, а рядом короткая записка: «Прости меня, милый Тони, я был ужасным старшим братом для тебя. Это все мои сбережения — отправь часть матери, а часть оставь себе». Я простоял над ним час… или два. Энрике был мертв, больше он не станет портить нам жизнь — моя давняя мечта осуществилась. Р.s. Артур, тебя одного я действительно любил. И даже после всего, встретив тебя в том клубе, я не решился подойти только из собственного страха и какого-то неверия, а не по другой причине. Я все еще считаю, что твоя жизнь могла бы быть моей, а это все чудовищная несправедливость, но… Наверное, я все еще могу исправить. Уже на следующей неделе я отправлюсь в Леон, там есть реабилитационный центр, а еще я готовлюсь принести некоторые рукописи в местные издательства, и уже узнал, где после всего присмотрю квартиру в Мадриде. Возможно, смогу перевести с собой маму и Тони (ему должно понравится). Вы бы с ним нашли общий язык, он учится на режиссуре и играет в театре — думаю, у него есть будущее. Может быть, однажды, я не струшу и приглашу тебя выпить.

С любовью,

Энрике