Пятнышко на ладошке

— Я л-люблю вас, Бьякуя-сама! В-вы с-самый прекр-расный ч-человек на свете!.. — Лепечет девчонка с косичками, сложив руки на груди, словно в молитве. Её краснющие щёки горят столь же ярко, сколь и её влюблённые глаза. — Заткнись, будь добра… — Не отрываясь от книги отвечает златовласый статный юноша. — Отвлекаешь. Она сразу затыкается, уткнувшись носом в его грудь. Она каждый день сидит на его коленях и в его объятиях. Каждый день и каждую перемену. Не было ни разу, чтобы она отказалась или пропустила этот шанс. Всё началось банально. Он просто позволил ей сесть к нему на колени. А она и зачастила. Теперь девушка сидит на его коленях так, как она захочет и так, как ей нравится. То руки писательницы обвивают тонкую мужскую шею, а ноги лежат согнутые рядом с его ногами. То девичья головушка покоится на груди, медленно и ровно дышащей груди наследника, пока остальное тело девушки свёрнуто калачиком. То худенькое и хрупкое тело лежит словно невеста в руках жениха. Бьякуя делает вдох, на мгновение отрывая глаза от очередного детективного романа. Ноздри и лёгкие наполняются ароматом цветущей лаванды. Как он любит этот запах! — Мылась что ли? — Резко отрезает абсолютный. Никогда не проявлял ласки и нежности и не собирается. — Д-да… Вы в-ведь прос-сили… — Неуверенно отвечает девчонка, опустив глаза в пол, но бегая ими то в одну, то в другую сторону. Они молчали какое-то время, пока из уст влюблённой дурочки не вылетели слова: — Я т-так л-люблю вас, Б-Бьякуя-сама… Т-так люблю!.. — Глазки поднялись на возлюбленного. — Что готова стать той, о кого вы бы тушили сигареты… — Дурочка. Такая дурочка… — Ты сумасшедшая, ты знаешь? — Конечно знает. Знает и всё. Глаза снова опустились и забегали по полу. Больше никто из них и слова не проронил до звонка. Последний урок прошёл как в тумане. Бьякуя сидел и о чём-то думал, а о чём он, правда, и сам не понимал. Мысли разбегались в стороны, расплывались, таяли, словно шоколад на солнце, исчезали и снова появлялись с какой-то навязчивостью. Сосредоточиться на уроке было невыносимо сложно. — Эй! Тогами! — Юношу будто током ударило, он вздрогнул. Голос учителя вырвал блондина из раздумий. — Ты чего это? Сидишь и в стену смотришь… Случилось чего? Плохо себя чувствуешь? — Мужчина стоял перед его партой с учебником в руках. — Нет. Я в порядке. Спасибо за беспокойство. — Учитель тут же выдохнул и вернулся к доске. — А что тогда с тобой? Ты всегда меня внимательно слушаешь. Влюбился что ль? — Мужчина хихикнул, а весь класс, за исключением Токо и Бьякуи, засмеялся. Педагог громко захлопнул книгу. — Ну всё-всё, посмеялись и хватит. Продолжаем урок! Юноша недовольно вздохнул. Не любил он такое внимание: когда над ним или его поведением хихикают и выставляют его не в подобающем свете. В любом случае, теперь уроки закончились и он может спокойно добраться до дома. Спокойно? До дома? Что-то его беспокоит, что-то пугает до чёртиков. Перед тем как вернуться в поместье Тогами, он зайдёт в магазин. Он не будет разбираться. Купит первые попавшиеся. Наступил новый рабочий день и в академии библиотека вновь не пустует. С самого утра наследник ищет там покой и уединение. Ну… Или только покой. С прижавшейся к груди писательницей, которая обнимает его за плечи снизу, и ноги которой прижаты к бёдрам Тогами, уединения никакого. Они какое-то время сидят молча, но Бьякуя почувствовал поглаживания по плечу. Маленькие ручки Токо гладили его, так нежно и заботливо. Ему стало тепло, он инстинктивно расслабился и выдохнул. — В-вы сам не св-вой… Бьякуя-с-сама… — Она беспокойно слушала биение сердца юноши, как будто пытаясь услышать что-то, что ломает её возлюбленного. — В-вы же н-не влюб-бились в д-другую?.. В-вы же всё е-ещё меня л-любите?.. — Она всё ещё думает, что он её любит. А что если он её и правда любит? Что если это так, а он сам и не догадывается? Нет. Не может такого быть… Но ведь она сидит на его коленях. Беспокоиться о нём. Гладит его. Гладит… — Прекрати. Я тебе не ребёнок. Не нужно меня гладить. — Холодно отвечает он, а девушка в миг убирает свою руку, словно ошпаренная. Но потом медленно возвращает на место на плечо. — П-прошу… П-прошу прощен-ния… Перемены и уроки пролетели как обычно, но Тогами всё ещё что-то беспокоит.  Что?                         Что?                                                 Что?                                                                       Что? — Б-Бьякуя-сама… С-сегодня п-прогуляемся?… — Они частенько вместе идут в парк погулять, пока Фукаве не позвонит одна из разъярённых матерей или отец и не начнёт орать, чтобы та «перестала шляться где попало» и шла домой. — В-вы вчера у-умчались… Я-я-я д-даже не успела сп-просить вас, куд-да вы так сп-пешили… — Он сам не помнит, как ушёл, как попрощался с ней. — В-вы д-даже не поп-прощались… Я боялась, ч-что сделала чт-что-то не так… — Эти слова заставили его вздрогнуть опять. Из кармана он достаёт новую и не распакованную пачку сигарет. Открывает её. — В-вы к-к-курите, Бьякуя-с-сама!? — Серые глазки расширились от удивления, но в них не было осуждения или недовольства. Просто он никогда не курил, не курит и сейчас. Да и вообще не собирается курить. Но он зачем-то же купил эти сигареты. Продавщица ещё, завидев богато одетого мужчину, хотела втюхать подороже. Но он взял первые попавшиеся ему на глаза сигареты и зажигалку. Блондину было наплевать с фильтром они или без, что там было нарисовано на упаковке, как на него смотрели заядлые курильщики и в целом люди.  Он поджёг одну сигарету, задрал рукав рубашки одноклассницы, и холодно посморев на неё потушил сигарету о её руку. Девушка сразу же взвизгнула. — Б-Бьякуя-сама! Больно! — Он схватилась за обожённое место. Не люблю я тебя. Проносилось у него в голове. От покрасневших глаз Токо и её всхлипа, ему, казалось, стало легче. Но мышцы были напряжены, а руки слегка подрагивали. Сигарету он выкинул, а пачку и зажигалку положил в сумку. Продолжили они гулять молча, пока не позвонила мать. Кроме «Ты где шляешься, проститутка малолетняя!?» и «Шалава подзаборная!» Тогами ничего не услышал. Юноша великодушно довёз Фукаву до дома. Он всегда так делает. Зачем? Сам не знает. Мамаша-европейка выскочила из подъезда и поволокла Токо домой, обзывая девчонку шлюхой и мразью. — Опять со своим мажором шлялась!? ШАЛАВА! — Она ударила её по лицу. Из девичьих глаз хлынули слёзы. Тогами вздрогнул и хотел было выйти из машины, но помнил, что писательница просила этого НИКОГДА НЕ ДЕЛАТЬ. Ни при каких обстоятельствах. Нельзя её защищать. — Да ты ему НАХУЙ НЕ СДАЛАСЬ! Он поиграется с тобой и всё! Потрахает и выкинет! Забудь о нём уже! Или хочешь быть как мы!? Хочешь быть второй мамкой в одной семье!? — Женщина затащила хныкающую ученицу в дом. Тогами ещё какое-то время сидел в машине, не уезжал. Всё думал. О чём-то думал… Но в итоге вырвался из мыслей и поехал домой. Ему что-то не давало покоя. Он всё ещё чего-то боялся. С каждым разом всё сильнее. Что с ним? Что не так? Весь месяц был похож на сегодняшний день. Бьякуя оставлял кругленькие ожоги от сигарет, которые не курил. Не важно где, главное не в академии. На улице или у Тогами в особняке. Фукава привыкла к боли, как и Сё. Обе молча терпели и пытались превратить боль в мазохистское удовольствие. В общем, ничего не менялось. Кроме дней, когда во время прогулки не была Сё. Она то могла дать хоть какой-то отпор своей родне.  Они всегда прятали руки. Почему руки? Ну, потому что наследник тушил сигареты только о руки. От запястий до плеч. Не включительно. Почему не шею или лицо? Фукава и так в последнее время слишком измученной выглядит. То с синяком, то щёки красные, то глаза. Да и… Слишком видно. Ноги? Не удобно и на физкультуре, руки можно прикрыть кофтой, а штаны не оденешь, только шорты, как что… Слишком видно. Спина или живот? Не удобно. Грудь и ключицы? Не удобно и ключицы... Слишком видно. Ладони? Слишком видно. И ему нравятся её ладошки… Такие маленькие и милые…  Порой абсолютный приглашал Токо к себе. Просто так. От скуки. Юноша мог заниматься чтением книг или бумажной работой своей корпорации. Иногда ему звонили. И вот однажды такой звонок многое объяснил блондину. — Я вам ещё раз повторяю! Никаких потом! Документы мне нужны ПРЯМО СЕЙЧАС! Мне не важно! Везите их или отправьте на почту! — У Тогами в тот момент была зажена сигарета. Специально для отвлечения и успокоения, а то есть для Фукавы. Она сидела рядом с ним, пока он кричал и ругался по телефону, вскочив за своего места за рабочим столом. Голубоглазый был разъярён. Он даже не заметил, как прижал сигарету прямо по центру тыльной стороны ладони одноклассницы. Она сначала молчала, а потом, когда он продержал сигарету слишком долго, Токо стало не в мочь и она взвизгнула. — Бьякуя-сама! Хватит! — Абсолютный резко посмотрел на неё и дёрнулся. — Я перезвоню. — Отрезал он и бросил трубку. Он выкинул сигарету. Сел перед Токо на колени и стал расцеловываать её ладонь, а также лоб и лицо. Что-то сильно ёкнуло в нём. Что-то, что он не мог объяснить. Он шептал «Прости» и «Мне так жаль»… А она стояла, наклонившись к нему, и не понимала, что с ним происходит. — Б-Бьякуя-сама?.. Что с-с вами?.. — Она плакала от боли. Её губы подрагивали, дрожали руки. — Прости меня… Прошу, прости… — Он вскочил, схватил Фукаву за плечи и прижал её к своей груди. Токо слышала, как быстро стало биться его сердце. Как он тяжело и рвано дышал. Она понимала, что он сломался. Над ушком был слышен плач юноши. Его шёпот и слёзы заставляли абсолютную хныкать и реветь ещё больше. — Д-д-да что с-с в-вами!? М-м-мне ст-ст-трашно! Мне страшно!.. — Блондин обнимал девушку, гладил по голове и успокаивал, всё ещё попутно извиняясь. — Прости меня… Тише, Токо, тише… Я люблю тебя, тише… — Писательница застыла. Она взглянула ему в глаза. — Что?.. — Спросила она. — Ч-что?.. — Повторила она не веря своим ушам. — Я люблю тебя!.. Я наконец понял это!.. — Он гладил её щёки, вытирая слёзки. — Меня это беспокоило, пугало… В конце концов… Это чувство мне ново… Я… Мне жаль за всю ту боль, что я причинил тебе… Осознанно и не осознанно… Прости… — Он вытер свои слёзы рукавом пиджака. — Я люблю, когда ты рядом!.. Я люблю гулять с тобой после учёбы, люблю слушать твои романы, стихи… Люблю твою прилипчивость… Люблю когда ты сидишь на моих коленях, когда я читаю… Люблю тебя… Люблю Сё… Прости меня… Токо не верила, но протянула свои маленькие ручки к нему. Она обняла его за шею, стоя на полупальцах. Юноша обнял её в ответ. Они стояли так около десяти минут, но казалось, что прошло около часа. — Токо, пора спать. — Бьякуя положил свою руку на худенькое плечико. — Поздно уже, завтра в академию… — Ну, милый, я чуть-чуть! Мне только главку дописать! — Ответ последовал незамедлительно от неустанно работающей Фукавы. — Ну, нет! — Голубоглазый схватил её и, взвалив к себе на плечо, направился к кровати. Бросив её на мягкие подушки и тёплое одеяло, он принялся мазать руки писательницы. Вина всё ещё его мучает. Он каждый вечер мажет ей руки кремом от шрамов. И особенно то пятнышко посреди ладони. Бьякуя узнал, что плохое самочувствие и неважный вид одноклассницы был по вине родителей. Они и так были не добры к ней, а как узнали, что он тушит о её руки сигареты, так стали ещё яростнее. За новый шрам её лупили, как Сидорову козу. Тогами, услышав это, мигом забрал Фукаву и е вещи и та переехала к юноше. Он больше не покупает сигареты и зажигалки смеха ради. Он не ведёт себя так как раньше. Он больше не боится. Он теперь понимает всё. Он теперь умеет любить.