Святые Отшельники

Незнакомые пальцы, словно опытные музыканты, порхали по позвонкам его обнажённой спины, расслабляя натруженное тело и словно настойчиво уговаривая забыться. Руки почти утратили чувствительность, а ног и вовсе словно не существовало, будто их отняла безжалостная стужа. “Вставай, жалкий трус,” - мысленно бранил себя брюнет, отчаянно пытаясь собрать волю в кулак и наконец-то сдвинуться с места, бежать от настойчивых объятий Морфея, который тихо убаюкивал, вытягивая последние жизненные силы. Собрав остатки воли, он слабо простонал и, превозмогая боль, начал ползти прочь. Изумрудная, благоухающая трава, словно обманчивый мираж, внезапно обрывалась, сменяясь ледяной пустошью, укрытой саваном снежной белизны. Тяжёлые вздохи и болезненные стоны, вырывавшиеся из груди измученного тела, с каждым движением звучали всё громче, разрывая тишину леса жалобным эхом. Коряков полз, превозмогая нестерпимую боль, словно когтями раздирающую его изнутри. Мгновение назад он мог остаться лежать на этой манящей траве, в этом эфемерном тепле, но древний инстинкт самосохранения, неутолимая жажда жизни, властно гнали его вперёд, в царство ледяной смерти, где шанс на выживание казался хоть и призрачным, но всё же существующим. И совы, эти безмолвные стражи леса, кружили над ним, словно зловещие духи, прожигая своим янтарным, пронзительным взором, расправляя свои огромные крылья, словно готовясь поглотить его в тени забвения. Багровая кровь, густая и липкая, тянулась за ним, словно змеиный хвост, оставляя предательский кровавый след на безупречном снегу, пока он, в последнем отчаянном порыве, пытался ползти, ощущая, как ноги неумолимо немеют, отказываясь подчиняться его воле. Он отчаянно загребался руками в податливый снег, словно тонущий в бездонном ледяном море, пытаясь проложить себе путь сквозь коварные сугробы. Неотступное чувство, словно ледяная хватка, сковывало его: кто-то неусыпно следил за каждым движением, будто выжидая подходящего мгновения, предвкушая некий решающий момент. Он – жалкая центральная фигура в этом мрачном, застывшем пейзаже, словно зверь в клетке, на которого устремлены все взгляды. Деревья, эти безмолвные стражи леса, замерли в неподвижности, словно зрители, созерцающие трагическую пьесу мучений. Его руки, лишённые жизни, медленно окрашивались зловещим синеватым оттенком, кровь застывала в жилах, а перед глазами плясали чёрные мушки. Голова, словно наковальня, пульсировала от невыносимой агонии. Ах, если бы он остался там, на мягкой, благоухающей траве, в этом мимолётном уюте, где хотя бы можно было умереть в относительном спокойствии, без этой леденящей душу борьбы за выживание. Но он отчаянно не хотел умирать, ведь в глубине души таился первобытный, всепоглощающий страх перед неизбежным концом. Словно неразлучная тень, за Ильёй кралась одинокая лисица, скользящая следом в призрачном танце, искусно скрываясь за исполинскими древами и колючими кустарниками. С терпеливым выжиданием она сторожила его прошлое, настоящее и будущее, поглощая каждым своим пронзительным взглядом каждое его движение. Он, обессиленный, полз вперёд, а она, подобно его безмолвному отражению, неотступно следовала за ним, вторя каждому шагу в этом зловещем балете. Вдруг девственную тишину леса, скованную хрустальным морозом, разорвали чёткие, зловещие шаги. Кто-то надвигался следом, нарочито громко хрустя снегом под ногами, словно стремясь возвестить о своём приближении. — Даже не смей оборачиваться. — прошептал леденящий душу голос, словно сорвавшийся с уст самой смерти, нарушая первозданную тишину и обрушивая на спину Ильи волну мурашек, словно прикосновение ледяных пальцев. Голос звучал болезненно знакомо, словно эхо давно минувших дней, принадлежа кому-то, кого брюнет когда-то знал, но память предательски стёрла из глубин сознания. — Нас однажды разлучили, но теперь мы вновь вместе… Я просто твоя Яло… как в Зеркальном Королевстве — прозвучал голос вновь, словно читая мысли Корякова, неотступно следуя за ним медленными, размеренными шагами. Собрав последние силы, Коряков продолжал ползти, вглядываясь в далёкий мерцающий свет… свет… — Не дойти мне самому… нет… нет… Я не знаю пути, так что просто веди… — прошептал он одними пересохшими губами, и голос его звучал хрипло и бессильно. .... Незнакомый потолок и яркий, слепящий свет, пробивающийся сквозь оконное стекло, заставили его распахнуть глаза, вырывая из объятий беспамятства. Тело пронзила дрожь, прошибающая до самых костей, он покрылся липким потом, а сердце бешено колотилось, словно пойманная в ловушку птица. Тревога, липкая и всепоглощающая, исходила не от обычного сновидения, но от чего-то непознаваемого, отвратительно реального, и сейчас было совершенно не время погружаться в пучину размышлений. Незнакомые ароматы наполняли ветхую хижину: отчётливый запах свежего мяса, обжаренного на огне, и терпкий дух прелой древесины, свидетельствующий о том, что он, должно быть, находился в охотничьем домике. Но что он здесь забыл? Каким образом оказался в этом забытом Богом месте? “Чёрт побери,” - прошептал Илья, безуспешно пытаясь встать с шаткой кровати, но лишь рухнул на холодный, грубый пол. — Я не чувствую ног… Боже… — Достав из маленького, изношенного мешочка горсть таблеток, он проглотил их, запив ледяной водой из дорожной фляги. Холодная влага обожгла горло, усиливая приступ паники. С трудом поднявшись, опираясь на стену, он осторожно принялся осматривать ноги. “Что за…” — вырвалось у него, поражённого открывшимся зрелищем. Его ноги покрывал причудливый узор из изумрудных полос и завитков, а кое-где расцветали эфемерные цветы неземной красоты, которые при малейшем прикосновении опадали, отзываясь нестерпимой болью, заставляющей стискивать зубы в мучительной гримасе. Ноги почти утратили чувствительность, из-за чего приходилось передвигаться, опираясь на ощущения, что давалось с огромным трудом. Накинув на плечи кофту, бесцеремонно брошенную на пол, словно небрежно сброшенную кем-то, он ощутил лишь невыносимую боль в коленях и обжигающий холод при соприкосновении с тёплыми участками пола. За окном уже брезжил рассвет, около шести часов, но свет был неестественно ярок, что ещё больше усугубляло его замешательство. Но, вспомнив о причудах этого мира, Илья понял, что здесь возможно всё, даже летний снегопад. Брюнет уже собирался выйти из комнаты, когда дверь внезапно распахнулась, являя в проёме довольно тучного мужчину. — Очнулся, значит? Чего уставился, как изваяние, пошли, чаем напою, расскажешь, что за чёрт тебя ко мне приволок. Меня Антон звать, если что, — произнёс мужчина с добродушной улыбкой, и Илья, обессиленный и растерянный, послушно пошёл за ним. Антон налил ему в чашку чай из самовара, добавив мёда и сладостей. — С-спасибо… я не переношу сладкое, — прошептал брюнет, и тут же жадно глотнул горячего напитка. Внезапно по телу разлился обжигающий холод, отчего в глазах потемнело от надвигающегося ужаса. “Что за дьявольщина… ” — пронеслось в его голове, он совершенно не понимал, что с ним происходит: откуда эти цветы на ногах, почему он перестал чувствовать температуру. Но его вновь вырвал из смятения Антон. — Это твой приятель тебя ко мне притащил? — Что…? Какой приятель? — Теперь Коряков напрягся ещё сильнее, словно натянутая струна. Что происходит, в конце концов? Неужели это кошмарное сновидение не желает отпускать его? Почему всё самое худшее выпадает на его долю? Неужели он недостаточно хорош для них? — Как какой? Ну, рыжий такой, чудной, ходит в каких-то лохмотьях. — Илья резко перестал пригубливать чай, отставив кружку на стол, словно та стала вдруг неподъёмной, и отвесил себе смачную оплеуху. Затем, с трудом пересилив себя, вновь взял кружку в руки. “Значит, это всё-таки не сон…” - пронеслось в его голове с горечью осознания. Они продолжали беседу, время тянулось медленно и тягостно. Час, два промелькнули незаметно, но на исходе третьего часа Илья поднялся из-за стола, сдержанно попрощался, натянул промёрзшие сапоги и, следуя указаниям Антона, отправился в путь, вдыхая морозный воздух. Холод почти не ощущался, его окутывало какое-то нереальное тепло, словно невесомая вуаль. Солнце, пробиваясь сквозь кроны деревьев и утренний туман, окутавший лес, заливало всё вокруг янтарным светом. Он слышал, как просыпается лес, наполняясь щебетом птиц и шорохом лесных обитателей, но это его нисколько не трогало. Его уже ничто не волновало, лишь собственные, сумбурные мысли, ворохом наполняющие голову. Добравшись до дома, он рухнул на кровать, тяжело вздымая грудь, словно пытался набрать в лёгкие как можно больше воздуха. Теперь он был не в силах подняться, да и, пожалуй, не хотел. Он больше не желал сражаться, нести на своих плечах груз бессмысленной войны. Ночи, когда наступала пора покоя, приносили лишь новые мучения: бессонница, словно безжалостный хищник, пожирала его изнутри, лишая сна и покоя.