Дневник суицидника

Вернувшись в дом, который уже давно перестал быть домом, я тихо открыл дверь, стараясь не скрипнуть петлями, и почти на цыпочках прошёл мимо комнаты отца. Внутри всё сжалось, когда боковым зрением я всё же уловил — она там. Та самая женщина, которая сидела тогда на отце. Она спала и обнимала его, как будто имела на это право. Их дыхание сливалось в один глухой ритм, от которого становилось тошно. Я закрыл за собой дверь комнаты и рухнул на кровать, как будто в этом теле больше не было ни сил, ни желания сопротивляться. На улице я провёл почти всю ночь. Часы показывали без пяти пять, и я понял, что спать уже нет никакого смысла. Мне даже хотелось — как можно быстрее — оказаться в школе. Я пролежал ещё немного, вглядываясь в потолок. Потом поднялся, молча собрал рюкзак, натянул школьную форму и вышел из квартиры. На улице было прохладно и тихо. Ещё не рассвело, фонари тускло светили, а небо медленно размывалось серым — такой переход между ночью и утром, когда город ещё не определился, просыпаться ему или нет. Я шёл неспешно. У школьных ворот было пусто. Обычно мы с Вовкой и остальными ребятами встречались у лавки сбоку, болтали о чём-то глупом, ждали звонка. Но сегодня я не ждал никого. Хотелось просто сесть за парту и раствориться. Когда я вошёл в здание, охранница удивлённо подняла глаза — видимо, не привыкла видеть учеников так рано. Но ничего не сказала. Я прошёл мимо и поднялся на свой этаж. В классе, конечно, было пусто. Я сел за своё место у окна и положил голову на руки. Сквозь стекло было видно, как над школой начинает тянуться тусклый, сиреневатый рассвет. В тепле меня незаметно начало клонить в сон. Я уткнулся лбом в сложенные руки и провалился в сон. Проснулся я от чьих-то толчков в плечо. — Кирюх, ты чего тут? — прозвучал знакомый голос. Я с трудом поднял голову, всё ещё не до конца понимая, где нахожусь. Передо мной стоял Никита, с рюкзаком за плечами и озадаченным лицом. Позади него в класс начали заходить остальные ученики. — Ты с ночёвкой, что ли? — пошутил он, но в голосе прозвучала тревога. — С тобой всё нормально? Я потёр глаза и сел ровнее. — Да, просто… рано пришёл. — Рано? Ты тут, наверное, с шести утра, я тебя сразу заметил, как только вошёл. Вид у тебя… ну, мягко говоря, никакой. Я пожал плечами, стараясь не встречаться с ним взглядом. Никита сел рядом, не дожидаясь приглашения. — Кирилл… — тихо сказал он. — Ты точно в порядке? Молчание повисло между нами, а в классе уже загудели голоса. Я не знал, что ответить. Хотелось просто сказать: «Нет», — но язык не поворачивался. — Да, всё нормально, — отозвался я, откидываясь на спинку стула и машинально раскрывая учебник перед собой. — По тебе не скажешь, — тихо ответил Никита, наклоняясь чуть ближе. — Расскажи, что случилось. Голова была тяжёлой, словно наполненной ватой. Каждое слово далось бы с трудом, да и желания говорить не было — всё, чего хотелось, это свернуться клубком и провалиться в сон. — Всё хорошо, Никит, — пробормотал я, опуская взгляд в раскрытый учебник. В этот момент прозвенел звонок, и в класс вошла учительница. Мы с Никитой быстро заняли привычные позы — он выпрямился, я остался сгорбленным, с усталым лицом. Урок начался, а я с первых же минут начал бороться с собой, с каждым мигом приближаясь к тому, чтобы вырубиться прямо за партой. На перемене я не выдержал. Положил голову на скрещённые руки и закрыл глаза. Со звонком мне пришлось проснуться, хотя тело упорно не поддавалось. Подняться было тяжело. — Кирилл, на. — Я с усилием поднял голову. Передо мной стоял Никита, с чуть нахмуренными бровями и внимательным взглядом. Он молча положил на парту шоколадку. Я уставился на неё, чувствуя лёгкий укол стыда. Почему-то стало неловко, будто я оказался в долгу. — Бери, — мягко сказал он. — Ты, наверное, не ел. Я тяжело вздохнул и взял шоколадку. — Спасибо, — выдавил я, не поднимая глаз. Никита не стал ничего говорить в ответ — просто кивнул и сел на своё место.  Вскоре уроки закончились, а вместе с ними и мои попытки держать глаза открытыми. Усталость накатила с новой силой, будто кто-то тянул меня вниз за плечи. Я вяло запихал тетради и учебники в рюкзак, не особо разбирая, что куда, и уже собирался выйти из класса, когда чья-то рука мягко коснулась моей. — Стой, — остановил Никита, глядя на меня серьёзно. — Пошли ко мне. Поспишь немного. Я удивлённо моргнул. — У тебя же допы… — Сегодня нету, — отмахнулся он. — Родителей тоже нет, оба на работе. Так что пошли. Я колебался лишь секунду, но всё же согласился. — Пошли, — выдохнул я. Придя к нему домой, я сразу ощутил, насколько здесь иначе — тихо, спокойно, тепло. Ни запаха табака, ни звона пустых бутылок. Никита, не теряя времени, расстелил кровать в своей комнате, а потом потащил меня на кухню. — У нас есть суп и карбонара, мама недавно сделала. Очень вкусно. — Та я не голоден, — отмахнулся я, пытаясь сохранить лицо. Но в ту же секунду мой живот предательски заурчал, громко и жалобно. Никита усмехнулся и, не сказав ни слова, достал контейнер и кастрюлю из холодильника. — Значит, будет и суп, и карбонара. Без возражений, — твёрдо сказал он, ставя кастрюлю на плиту. Я сел за стол, опустив голову на руки, чувствуя, как медленно отпускает напряжение. — Приятного аппетита, — сказал Никита, ставя передо мной тарелки и усаживаясь напротив. — Спасибо. А ты почему не ешь? — Я ел в столовке, — пожал он плечами, подперев щеку ладонью. — Понятно… — пробормотал я и взял ложку. Еда была вкусной. Казалось, что так готовить могла только мама — с заботой, с любовью. Когда я доел, то по привычке встал и вымыл за собой посуду. Никита ничего не сказал, просто кивнул, будто понимал — мне так спокойнее. Потом он отвёл меня в свою комнату. — Спи. Я разбужу тебя до прихода родителей, — тихо сказал он. Я кивнул и улёгся на аккуратно расстеленную постель. Одеяло было мягким, подушка — прохладной. Простыни пахли порошком и чем-то родным. В груди защемило от неожиданного чувства — будто я снова дома, в том самом, которого больше нет. — Кстати… — Никита остановился у порога и обернулся ко мне. — Если что, можешь приходить ко мне, пока родителей нет. Я ушёл с допов по математике, мама решила, что мне ещё рано на них ходить. Так что у меня теперь больше свободного времени. Я молча кивнул. Но внутри почувствовал радость. Мы снова могли проводить время вместе, как раньше. Никита чуть улыбнулся, прикрыл за собой дверь, и в комнате стало тихо. Я закрыл глаза, и почти сразу провалился в сон. Во сне я оказался в нашей старой квартире, той, где ещё всё было как раньше — когда мама была рядом. Солнце лилось сквозь занавески, из кухни доносился знакомый звук: мама резала что-то на разделочной доске. Было утро, тёплое и спокойное. Я прошёл по коридору. На кухне она стояла ко мне спиной — в домашнем халате, с привычно заколотыми волосами. Я застыл в дверях, боясь спугнуть этот момент. — Мам… — прошептал я. Она обернулась. Улыбнулась. Та самая улыбка, которую я помню лучше всех в мире. — Кирюш, ты чего не спишь? — тихо сказала она, как будто знала, что я пришёл не из спальни, а из какого-то другого мира. Она подошла, обняла меня. Как раньше — крепко, спокойно, надёжно. Тот страх, который сидел во мне последние дни, растворился. — Всё хорошо, — прошептала она мне в макушку. — Ты сильный. Но даже сильным можно плакать. Я хотел остаться там навсегда. — Мам, почему ты меня не забрала?.. Почему ушла?.. Ты же обещала… Она обернулась ко мне и мягко улыбнулась. Тепло коснулась моей головы, встрепала волосы. — Кирюш, я тебя не люблю. — Голос её резко стал чужим, холодным. Таким же, каким он бывало звучал, когда она ругалась с отцом. — Что? — я смотрел на неё, не веря. — Ты был для меня грузом. — Она отстранилась, голос её был ровным, без тени сожаления. — Мне было тяжело. Я не выдержала. Прости… если хочешь. Мир задрожал. Я сделал шаг к ней, но она не двигалась, лишь стояла у стола, как каменная. — Как это… «не любишь»? Она вдруг засмеялась. Громко, резко. Не как мама. Смех этот был пустым, почти жестоким. — Кирилл… не все мамы любят своих детей. — Она снова повернулась к столу и взяла нож.  Я попытался что-то сказать, но ком в горле не дал. Она продолжила, как будто между делом, как будто говорила о погоде: — Я тебя ненавижу. Ты испортил мне жизнь. И я не хочу тебя видеть. Эти слова были сказаны таким спокойным, обыденным тоном, что от них стало ещё страшнее. Она вдруг резко повернулась и выкрикнула моё имя не своим голосом: — Кирилл! Я отшатнулся от стола и бросился прочь из кухни, сердце грохотало в груди, но её голос гнался за мной, звонкий, чужой, пугающий: — Кирилл! Кирилл! Я распахнул глаза. Комната была темной и тихой, только дыхание рвалось наружу  — прерывистое, судорожное. Всё тело было мокрым от пота. Передо мной стояла не мама, а Никита — взъерошенный, с тревогой в глазах, как будто не знал, что делать. — Кирилл, ты в порядке? — тихо спросил он. — Я услышал, что ты плачешь во сне… Подумал, лучше разбудить. Я сел, провёл ладонью по лицу — слёзы действительно были настоящими. Щёки горели, как будто мне было стыдно, что он видел меня таким. — Всё нормально… — пробормотал я, голос был охрипшим и неуверенным. Никита не стал задавать вопросов. Просто сел на край кровати рядом и положил руку мне на плечо — спокойно, без слов. — Мама с папой придут через два часа, — он мягко улыбнулся. — Пойдём перекусим. Я кивнул и медленно поднялся с кровати. Тело было ватным, как будто сон выжал из меня последние силы, а не восстановил их. — Сколько сейчас времени? — Уже семь вечера. — Никита глянул на электронные часы на столе. — Ты проспал почти четыре часа. — Понятно, — ответил я глухо, пытаясь прогнать остатки сна. Мы молча зашли на кухню. Никита поставил тарелки в микроволновку, и через несколько минут еда была готова. Мы ели молча — не потому что не о чем было говорить, а потому что хотелось побыть в тишине. Когда тарелки опустели, Никита заговорил первым: — Хочешь, что-нибудь посмотрим? — Можно. — Я кивнул и попытался улыбнуться. Мы перешли в гостиную. Никита щёлкнул пультом, выбрав какую-то передачу. Он быстро втянулся в происходящее на экране, а я — нет. Словно не мог вернуться в реальность. Мой взгляд зацепился за мелькающие картинки, но мысли были где-то далеко. Я всё ещё прокручивал тот сон — холодные слова матери, её пустой голос. Пытался убедить себя, что это был просто кошмар, а не правда, от которой мне не убежать. К моему разочарованию время пролетело слишком быстро. До прихода родителей Никиты оставался всего час, и я понял, что пора собираться. — Я, наверное, пойду… Скоро твои родители вернутся. — Я  поднялся с дивана. — Можешь ещё на полчаса остаться, ничего страшного. — Друг посмотрел на меня с надеждой. — Та нет, правда. Нам же ещё уроки делать… Я тебе только мешать буду. Никита тяжело выдохнул, словно ему не хотелось меня отпускать, и встал. — Ладно… Пошли, провожу тебя. Мы молча прошли в коридор. Я неторопливо натянул кеды. Повернулся к Никите, и он чуть наклонил голову, будто ожидая, что я скажу. — Приходи ещё, — сказал он. — Я рад проводить с тобой время. — Спасибо. — За что? — Никита удивлённо приподнял брови. — За всё. — Я чуть улыбнулся, коротко, но искренне. Повернул ручку и вышел за дверь. Выйдя на улицу, лицо резко обдало холодным ветром. Воздух был сырой, вечерний. Я сунул руки в карманы и зашагал в сторону дома, стараясь не думать. Когда подошёл, внутри всё сжалось. Я затаил дыхание и прислушался. Сквозь дверь не доносилось ни голосов, ни смеха — никаких признаков гостей. Наверное, дома никого нет. Я тихо повернул ключ и открыл дверь. Тепло и уют квартиры Никиты остались за спиной. Здесь же меня встретила другая реальность: холодная, серая, пустая. В этом доме даже воздух казался тяжелее. Я прошёл внутрь и прикрыл за собой дверь. В доме, к счастью, действительно никого не оказалось. Это сразу облегчило. Я быстро сдёрнул с себя обувь, почти бегом добрался до комнаты и плюхнулся на кровать. Но сон, как назло, не шёл. Лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как мысли вновь расползаются пауками по голове. Слишком много всего навалилось за последнее время. Хотелось бы верить, что всё плохое позади, и если просто не попадаться отцу на глаза — ничего больше не случится. Больше никаких ударов, никаких унижений. Но самое страшное — даже не он. Страшно было думать о ней. О том, как близко она была. И как он — отец — позволил ей быть рядом. Позволил дотронуться. Позволил… почти. Я зажмурился. Теперь я точно понимал, что она хотела со мной сделать. Всё встало на свои места. И становилось не по себе не только от самой мысли, но от того, что родной человек — отец — дал этому случиться. Никита когда-то рассказывал, что близость бывает, когда оба хотят. Но он также говорил и про насилие — про то, когда ты не хочешь, а другой человек не спрашивает. Я тогда не до конца понимал. А теперь понимал слишком ясно. И мне не хотелось это переживать. Я не знал, как об этом думать, как это внутри себя разместить. Ощущение было такое, будто что-то грязное залезло под кожу. Страшно было даже вспоминать. Я сжал одеяло в кулаке и повернулся на бок, пытаясь выкинуть всё это из головы. Вскоре, после множества мучительных поворотов с боку на бок, я всё же провалился в сон.