Мамочка Цзю

Тем же вечером Шэнь Цинцю пришёл на пик Байчжань. Лю-шиди был на тренировочном поле, где выплёскивал свою злость, оттачивая мастерство. Пара учеников наблюдали за этим из укрытия — весьма слабого, к слову. Лю Цинге был так зол, что не заметил ни их, ни пришедшего. Поэтому Шэнь Цинцю взял в руку пару листьев, наделил их своей ци и запустил в тренирующегося. Лёгкие и тихие листья с небольшим свистом полетели в Лю Цинге. Один листок поцарапал щёку, другой — шею, третий — грудь. Все эти зоны были очень чувствительными, и бедного Лю-шиди Шэнь совсем не щадил. От неожиданности Цинге не смог увернуться или отразить атаку, потерял равновесие и упал, прошипев от боли. Он был зол, а теперь стал ещё злее. Но вся злость куда-то улетучилась, стоило лишь его взгляду упасть на стройную и величественную фигуру шисюна. Цинцю смотрел на него, не отводя взгляда. Шэнь Цинцю помог мужчине подняться. Теперь Лю Цинге заметил учеников, которые тихо, с округлёнными глазами, наблюдали за ними. Один гневный крик — и их как не бывало. — Шэнь-шисюн, что привело вас к этому лорду? — Ваше письмо, Лю-шиди. И давай не так официально. — Как скажете. Не зайдёте на чай? — Зайду, если это приглашение. — Это приглашение! Прошу, пойдёмте! Мужчины ушли в небольшой домик Лю Цинге. С порога их встретила маленькая кухонька с двумя не очень большими окнами. Цинцю усадили за стол, пока хозяин дома заваривал чай. Это позволило гостю лучше осмотреться. На кухне, кроме двух столов, некоторой кухонной утвари и полок, ничего не было. Дверь в соседнюю комнату была открыта, и было видно, что это спальня дикаря: не заправленная с утра кровать, стол с какими-то бумагами, шкаф с книгами, сундук, на котором валялись одежды. Больше он увидеть не смог. Чай был готов, и два лорда сидели друг напротив друга. Шэнь не начинал разговор, лишь отпил чаю и уставился в стену справа от Цинге. Лю Цинге тоже не прерывал тишину — в ней было что-то комфортное, успокаивающее. Он даже улыбнулся от этих чувств. А ведь раньше любая близость к Шэнь Цинцю в радиусе пяти метров вызывала у него неприязнь и отвращение. Как же сильно может поменяться мнение, когда узнаешь человека получше. Но всё же тишину прервал почти ласковый голос, в котором чувствовались нотки злости: — А теперь поподробнее. Что там с главой? Лю Цинге всё рассказал. Память у него хорошая, поэтому он сделал это без колебаний и заминок. Цинцю был зол. Очень. В основном на Юэ Цинъюаня. Хах, не смог сам уладить проблему, не нашёл поддержки у единственного известного ему друга Шэня и запретил общаться. Не, ну формально не общаться, а приходить на пик Цинцзин, но ведь в этих словах подразумевалось и то, и другое. Ах, его глупый Юэ вновь показывал себя: ревнивого, упрямого и до безумия тупого. Кажется, даже варвар больше понимает в чувствах и отношениях, чем он. — Шэнь-шисюн, а вы правда говорили? — Правда. Только причины я никогда не слышал. — А она тебе важна? Шэнь хотел промолчать, отвертеться, но... Это ведь Лю-шиди. Прошло столько времени, а он так и не нарушил слово, поддерживал его и был рядом. Это не раскроет его прошлое, его душевные раны и терзания, но даст лучше понять. К тому же тогда и сам Цинге будет знать, что ему нужно. Не хотелось, чтобы этот варвар когда-нибудь прекратил с ним общение. А Шэнь всегда был упрямым, он уверен. — Очень. Он правда предал меня. А когда мы встретились, сделал вид, будто ничего не случилось. Он дарил подарки, извинялся, уступал, но причину так и не сказал. Не значит ли это, что я ему был совсем не нужен? Я правда хочу это знать. — А если он считает причину глупой? Мне было бы стыдно рассказать, что я нарушил обещание просто потому, что по пути наткнулся на монстров и слишком долго с ними бился. Лю Цинге не знал всей картины, но всегда попадал в точку. Юэ Цинъюань никогда не заботился о себе, а если случалось что-то серьёзное, он, конечно, молчал. Он всегда стыдился своей слабости и беспомощности, своей неуверенности и трусости. Это имело смысл... — Но ты же рассказал бы? — Да. — Даже несмотря на стыд? Несмотря на то, что выставляешь себя слабым? — Да! — Почему? — Я не даю обещания кому попало. Я даю обещания только дорогим и важным для меня людям. Ну или сообществам вроде нашей школы. Вот именно. Неужели Юэ просто не может переступить через свою гордость? Но ведь с этими уступками, подарками, извинениями он выглядит ужасно жалко. Если бы он не рассказывал из-за гордости, то и этих унижений бы не было. Глаза Цинцю стали ещё темнее. Они и так были тёмными, а теперь — почти чёрными. Они всегда имели странную особенность темнеть. В детстве, по рассказам Ци-ге, у него были ярко-зелёные глаза, как свежая трава после дождя летом. Но годы шли, и глаза темнели. Теперь они больше напоминали лес в ночи после дождя. Тёмно, мокро, страшно. Так чувствовали себя те, кто смотрел в эти глаза. Все, кроме его семьи. Лю Цинге заметил изменения в Шэне. Было ясно, что он пришёл к логичному финалу — и окончательно разочаровался. Цинге поставил чашку на стол, встал слева от сидящего Шэня, который даже не смотрел на него. Он блуждал в мыслях, воспоминаниях, пытаясь уцепиться за что-то, что даст возможность выбраться из глубин. Но, видимо, за эти годы он израсходовал все крючки помощи. Большая ладонь обхватила запястье Цинцю — так нежно и осторожно, что вырваться было невероятно легко. Но Шэнь этого не сделал. Он пошёл за Цинге в спальню, даже не соображая. Он не понимал, что настолько расслабился, настолько доверился Лю Цинге, что теперь позволил эмоциям, переживаниям и мыслям полностью овладеть им. Вечно расчётливый, вечно холодный и вечно одинокий. Но сейчас он чувствовал слабое тепло на запястье. Правда, этого было слишком мало. Искажение ци на фоне множества переживаний — дело непростое. Лю Цинге плохо знал, как и что нужно делать, но знал, что его шисюн не потерпит вмешательства Му Цинфана. На своей всё ещё не заправленной постели он привёл беспокойную ци шисюна в порядок. Хорошо, что он обнаружил проблему сейчас — на другой стадии он бы уже не смог помочь. Шэнь сидел перед ним вовсе не грациозно и идеально. Его спина была прямой, но плечи опущены, как и голова. Руки опирались на кровать по бокам, а ноги свешивались вниз. Его взгляд, всё ещё тёмный, стал более живым. Видимо, он вернулся в сознание. Но не до конца. Шэнь понимал, что сейчас произошло, где он и с кем, но всё ещё не мог выпутаться из мыслей. Они тяжёлым грузом давили на голову. Усталость, копившаяся все эти годы, настигла его, и тело совсем обмякло, падая вперёд. Хорошо, что Цинге успел его поймать и не дал удариться о пол. Лю быстро раздел шисюна до нижнего белья, хоть и не без стеснения и заминок. Дал ему воды и пилюль — тех самых, что пил сам, когда становилось так плохо, что уже невозможно было соображать. Лекарство подействовало как снотворное, и через десять минут Цинцю уже спал на его кровати. Цинге накрыл его одеялом и хотел было уйти. Он мог провести ночь в медитации или заняться чем-то другим. Но его остановила слабая хватка. Спящий схватил его за ладонь и, кажется, прошептал: — Останься... Скорее всего, это было обращено не к нему, а к кому-то, кто явился Шэню в кошмаре. Да, точно в кошмаре. Ци Цинцю вновь стала неспокойной, лицо напряжённым, дыхание то и дело сбивалось. Оказалось, что переливание ци и просто нахождение рядом было достаточно, чтобы Шэнь успокоился. Видимо, кошмар ушёл. Лю Цинге сидел на коленях, одной рукой держал ладонь шисюна, а другую положил под голову, что валялась у него на ногах. Он сильно переживал за Шэня. За это время, они сильно привязались друг к другу. Это было непонятное чувство, одновременно тёплое и холодное, приятное и колючее. Но Цинге не мог понять, что же это значило. Но знал, что обязан помочь своему другу. Шэнь Цинцю пах чем-то вкусным, дурманящим разум, чем-то невероятно знакомым, но таким непостижимым. Так Цинге и уснул, оставаясь всю ночь у ног своего шисюна — которому этой ночью ничего не снилось.