unresolved

Это была только его вина. Снова — колодец, веревка. Только в этот раз не семья, в этот раз — светловолосая голубоглазая девчонка, единственная ошибка которой — не то время, не то место. Какая ирония. Две тысячи лет, а у человека только две гибели: проигрыш в рулетке фатума и неудачная случайность. Проигрыш — Трэвиса. Случайность — Лоры. Огромная рана на пол-лица, потерянный глаз. Ей повезло меньше, чем кому-либо. Гуманнее было бы всадить пулю ей в лоб в первый же день. Гуманнее, да ведь кто сказал, что Трэвис — гуманный человек? Когда он вернулся, она спала. Он позволил себе мелкое довольство: посмотреть на нее чуть дольше, чем положено. Раз — два — три — четыре — пять. Пять секунд разрешенного. В висках все еще шумела кровь (охота выдалась тяжелой, адреналин кипел в венах, как масло), и ему показалось, что когда он увидел обезображенную Лору, сердце вообще перестало стучать. В голове остался только белый шум. Легкое касание было мучительным. Не ушла, не сбежала. Такая преданная, хоть и страшная язва. Такая добрая, хоть и до ужаса жестокая. — Руки на стену, — устало сказал Трэвис, стараясь не смотреть ей в лицо. — Серьезно? Этот ее возмущенный голос. Сейчас он звучал так изнеможденно. Она вымоталась, так вымоталась, бедная милая Лора. Что же я с тобой сделал? — Без пререканий. Я устал. — Я тоже. Я тоже. И снова так сладко и так мучительно: острые плечи, тонкая шея, талия. Зарыться бы в эти светлые, сейчас уже потемневшие от крови и пыли волосы, прижаться, найтись в ней, потеряться в ней, любить ее, любить ее, любить ее. Он точно не знал, когда все это началось, но помнил: первой ошибкой было приказать именно ей, а не Максу выйти из машины. Все дальнейшее — только череда оплошностей. Принести Лоре Кирни теплый чай, потому что ей было холодно. Купить Лоре Кирни к завтраку круассаны, потому что она была такой любезной и вежливой, когда попросила. Позволить Лоре Кирни чуть дольше постоять под душем. Лоре Кирни — все. Вряд ли она замечала эти незначительные порывы маньячной (в какой-то момент Трэвис действительно стал считать себя маньяком — два месяца, двое пленных) нежности. Она вообще не давала ему расслабиться: в одну минуту милая, в другую — хамка. Трэвис так и не решил, какая из сторон ее личности нравится ему больше. И вот теперь: стоит — злая, яростная, уверенная. А в голубых глазах клинком торчит острая льдинка, надломленная усталостью и ненавистью. «Ничего при ней нет», — думал Трэвис, надеясь, что обыскал ее хорошо. Но он — снова — ошибся: Лора Кирни умная девочка, и сделала все как нужно. Поспать бы, да после этой ночи выстрелить себе в лицо хочется больше. — Сварю кофе. — И не угостишь? Как невежливо, шериф Хэкетт. Этот укоряющий язвительный тон. Лора мысленно стукнула себя по лбу: ну не идиотка ли ляпнуть такое? Ты ему еще предложи вместе завтрак разделить. Но как же он ее достал. Напыщенный, как черт знает кто. Делает вид, что все контролирует, но Лора-то теперь знает: ничего он не контролирует. Трэвис ошибся, проиграл — Лора выиграла. У Лоры в рукаве (за кирпичной кладкой) джокер. Подойди ко мне ближе. Не бойся. Это «мелкое довольство» или бред больного на голову? Потому что сорвалось: — Пошли. Нужно посмотреть твой глаз. И без фокусов мне. Лора слабо улыбнулась. Она не планировала ничего такого. Просто выпить кофе? Замечательно. Она послушно протянула руки. Щелкнули наручники. Трэвис подтолкнул ее по спине — профессиональная привычка, но у Лоры почему-то вдруг сжался желудок. Это нервы. Но теплая ладонь так правильно… «Заткнись, Кирни». Кабинет шерифа выглядел обычно. Ничего впечатляющего: деревянный стол, старое рабочее кресло, напротив — стул, чуть дальше — широкий кожаный диван («Наверное, здесь он спит, когда остается на ночь»), журнальный столик и совсем в тени — небольшая кухонная стойка: кофемашина, чайник, раковина и две настенные тумбочки сверху. Лора молча села на диван. Ей было… дико. Вытянутая струной спина, напряженные плечи, пальцы больно врезаются в колени. За эти сутки она здесь уже второй раз — делает вид, что комната ей не знакома. Но впервые так близко к нему — подойти сзади, ударить чем-нибудь тяжелым или выхватить пистолет из кобуры, и дело с концом. И она обернулась, прокручивая в голове картинки собственной мести («Лора, ты его ненавидишь?»). Трэвис готовил уже вторую чашку. Лора вдруг отчетливо услышала, как отстукивает секундная стрелка в часах на стене, и внутри все помутнело. Она смотрела на то, как он стоит вполоборота к ней, как подставляет маленькую чашку под кофемашину, как ставит ее на блюдце, как оборачивается к ней, как ловит ее взгляд, как подходит — бесшумно, как зверь, не отводя глаз — и ставит кофе на стол. Что-то было во всем этом не так, что-то дикое, неправильное. И эта сломанная мозаика никак не хотела складываться в ее голове. Из неясного сна наяву Лору выдернул хрипловатый, будто от долгого молчания, голос: — Давай-ка сначала глаз. И снова теплые пальцы на ее щеке — она проснулась от этого касания. Трэвис избегал ее взгляда, и ей вдруг стало даже обидно — тебе мерзко от меня? И только бог знал, чего ему стоило сдержаться, чтобы не схватить ее за затылок и не притянуть к себе нагло, требовательно. Трэвис сосредоточенно рассматривал рану, поставив рядом на столик настольную лампу. Запекшаяся кровь, аккуратные швы. — Хорошая работа. — Без учебников было сложно. Это адски больно — зашивать на себе кровоточащую рану. Бедная милая Лора. Что же я с тобой сделал? — Пропьешь антибиотики. От нервов фразы получались рваными (как рана Лоры — вот уж что общего теперь у них), а голос отрывистым. Наверное, она думает, что он злится. А он себя ненавидит за то, что приковал ее к этой гребанной батарее, оставил одну с этим гребанным оборотнем, не пришел, мать его, раньше. Кофе отдавало кислинкой — Лора слышала, что это вроде как признак хорошего сорта. Интересно, он всегда пьет такой крепкий? Трэвис наложил новую повязку — старая пропиталась кровью. — Как новенькая. Лора фыркнула. Вот уж нашел время для своих дурацких отсылок. «Маленькое довольство»: заправить ей за ухо выпавшую прядку светлых волос — так банально, слащаво, приторно, но так приятно. Приятно ловить на себе нежные, аккуратные касания. Макс касался ее как-то бездумно, будто не вкладывая ничего. Брал за руку, только когда она просила. Обнимал, когда она первая тянулась. И Лора не выдержала: взялась двумя руками за шею, прижалась как-то слишком тесно и так и застыла с лицом, полным ужаса от осознания неправильности дикого, наглого порыва. «Идиотка ты, Кирни». И выдохнула только тогда, когда чужие пальцы скользнули по ее спине, зарылись в волосы (от этого так сильно побежали мурашки), а подбородок коснулся ее плеча. Так хорошо, боже, так тепло, так тепло, я так больше не могу, Трэвис, я тебя ненавижу, я так больше не могу, Лора. «Пистолет, дура. Пистолет. На одно движение три секунды». Но эти три секунды она потратила на то, чтобы краешком губ невесомо коснуться чужого уха и поймать такой же ответный жест. — Моя девочка. Моя бедная милая Лора.