«После Тьмы: Переплетение Судьбы»

Дым поднимался над руинами Хогвартса, извиваясь в холодном воздухе, словно призраки неотпетых душ. Гермина шла сквозь хаос, её сапоги вязли в смеси пепла и застывшей крови, оставляя отпечатки, которые ветер стирал за секунды. Плащ, некогда алый, как знамя Гриффиндора, почернел, пропитавшись копотью. В её спутанных волосах блестели осколки витражей — синие, как глаза Дамблдора, зелёные, как вспышки Авады, кровавые, как раны на теле Фреда. Она наклонилась, подбирая обгоревший пергамент. Дрожь в пальцах — не от холода, а от узнавания. «Заклинание для разделения сознания... Применять с крайней осторожностью». Слова плясали перед глазами, сливаясь с тенями от костров, что ещё горели на краю Запретного леса. Это был ответ. Последний шанс. Она судорожно сжала лист, оставляя на нём кровавый отпечаток. — Грейнджер! — голос Кингсли прорвался сквозь гул обрушивающейся башни. — Эвакуация на восточном крыле! Она не обернулась. Её ноги сами понесли её к кабинету Дамблдора, вернее, к тому, что от него осталось. Дверь висела на одной петле, за ней зияла дыра в стене, открывающая потайную комнату, о которой не знал даже Филч. На полу, среди осколков фениксовых фресок, валялся дневник с обложкой из драконьей кожи. Гермиона упала на колени, не чувствуя боли от впивающихся в кожу осколков. «Стереть память. Заменить ложью. Спасти любой ценой». Чернила, написанные рукой, которую она узнала бы из тысячи, — это был почерк Снейпа. Он оставил инструкции, как разорвать связь между сознанием и воспоминаниями. Как сделать её родителей невидимыми для мира, который жаждал крови даже после смерти Тёмного Лорда. — Ты уверена, что хочешь это сделать? — Гарри стоял в проёме, прислонившись к косяку. Повязка на лбу пропиталась кровью, шрам под ней пульсировал, как живой. Его взгляд, когда-то полный огня, теперь был тусклым, как угли после костра. Гермиона не ответила. Палочка в её руке дрожала, описывая в воздухе сложные символы. Чернила на странице засветились кроваво-красным, и она почувствовала, как магия впивается в её грудь, вырывая кусок души. — Они будут жить, — прошептала она, больше себе, чем ему. — Они будут счастливы. Гарри шагнул вперёд, но остановился, когда пол под ногами Гермионы треснул. Из трещины потянулись чёрные щупальца тени, обвивая её лодыжки. — Это тёмная магия, — его голос сорвался. — Ты не можешь... — Могу! — она крикнула так, что стены вздрогнули. — Я уже потеряла слишком много!

***

Поместье Малфоев пожирало само себя. Огонь, алый и яростный, вздымался к небу, будто пытался сжечь даже звёзды. Мраморные колонны, столетия хранившие холодное величие, трескались с грохотом, напоминающим кости, ломаемые в тисках. Драко стоял на холме, серебряный кинжал с переплетёнными змеями на рукояти впивался в ладонь так, что кровь стекала по лезвию. Он наблюдал, как пламя слизывает позолоту с фамильных портретов — прадед Абраксас, тётя Беллатрикс... Их улыбки пузырились, краски превращались в чёрную жижу. «Убей его, или мы убьём тебя», — голос Волан-де-Морта в памяти смешался с рёвом огня. «Ты слаб, как твой отец». — Нет, — прошептал Драко, но ветер унёс слово, как пепел. Из чрева особняка вырвался взрыв — это сдетонировали зелья в подвальной лаборатории. Окна кабинета Люциуса, где когда-то планировались атаки на маглов, осыпались дождём осколков. Драко вспомнил, как в детстве прятался под массивным дубовым столом, пока отец кричал на мать за разлитое вино. Теперь стол горел, как костёр на Самайн. — Сынок... — хриплый звук, будто скрип ржавых ворот, заставил его обернуться. Люциус Малфой выполз из кустов рододендронов, некогда безупречно подстриженных. Его мантия, вытканная лунным шёлком, тлела, обнажая обожжённую кожу. Лицо, всегда носившее маску превосходства, было искажено болью. Левый глаз затянула плёнка магического ожога. — Останови... это безумие, — Люциус протянул дрожащую руку, на которой всё ещё болтался фамильный перстень с печатью. — Наше наследие... — Наследие? — Драко засмеялся, и звук вышел горьким, как полынь. — Ты променял его на милость Пожирателей. Он шагнул вперёд, кинжал блеснул в огненном свете. Люциус отполз, волоча ногу — она была сломана, торчала кость. — Ты... моя кровь... моя плоть... — булькало в горле Люциуса. Драко присел на корточки, приблизив лезвие к лицу отца. В отражении металла он увидел себя — бледного, с впалыми щеками, глазами, в которых горел тот же огонь, что и в окнах поместья. — Твоя кровь отравлена, — прошептал он. — Ты думал, я не слышал, как ты умолял его пощадить тебя? «Возьмите мальчика, только не меня»... Люциус ахнул, будто его ударили в грудь. Драко вскочил, резко развернувшись. Сердце колотилось так, что казалось, вырвется через горло. — Я не твой сын. Кинжал взметнулся в воздухе, прочертив серебряную дугу, и вонзился в землю между ног Люциуса. Рукоять затрепетала, как стрела, выпущенная из лука. — Умри здесь, — бросил Драко через плечо. — Сгни вместе с тем, во что ты превратил наше имя. Он пошёл прочь, не оглядываясь, даже когда Люциус закричал что-то, слова тонули в треске огня. Ветер швырнул ему в лицо пепел — возможно, от гобеленов с генеалогическим древом, возможно, от книг, в которых были записаны тёмные клятвы. У каменной ограды он остановился, вдруг ощутив тяжесть в кармане. Рука наткнулась на холодный предмет — чёрный кристалл, поднятый утром из руин библиотеки. На поверхности мерцала гравировка: «Проект Люциус». — Что ты наделал... — прошептал он, но закончить не успел. Из особняка вырвался новый взрыв. Огненный шар поднял обломки крыши, и на мгновение Драко увидел в них очертания — гигантский череп с змеёй вместо языка. Потом дождь из камней обрушился на землю, и кристалл в его руке вдруг засветился кровавым алым. Где-то в глубине пожарища, в секретной комнате за разрушенным камином, чёрный артефакт с аналогичной надписью начал пульсировать, впитывая боль, отчаяние и ярость этой ночи. Драко сжал кристалл в кулаке. Он не знал, что это. Но знал, что отец никогда не создавал ничего доброго. — Начинается, — пробормотал он, пряча артефакт в складки плаща. А позади, в огне, Люциус Малфой, заползая под обвалившуюся колонну, смеялся сквозь слёзы. Его пальцы срывали кору с рододендронов, выцарапывая на земле слова, которые станут пророчеством: «Кровь предателя — ключ. Пламя — проводник. Он придёт...» Но Драко уже не слышал. Он шёл в темноту, где его ждала только дорога, вымощенная пеплом.

***

Гермиона упала на пол, когда ритуал завершился. Грудь горела, будто в неё влили расплавленный свинец. Перед глазами мелькали образы: мать, смеющаяся над её первым исчезающим кроликом, отец, чинящий часы... Потом их лица расплылись, как акварель под дождём. — Готово, — она выдавила сквозь зубы. — Они не вспомнят. Ни меня. Ни войну. Гарри молча протянул руку, но она оттолкнула её. — Иди к Джинни, — сказала она, поднимаясь. — Ей ты ещё нужен. Он замер, и в его глазах мелькнуло что-то, что она не смогла прочитать. Потом развернулся и ушёл, оставив её одну среди руин.

***

Солнце садилось за холмы Хогвартса, окрашивая Чёрное озеро в оттенки меди и крови. Гарри сидел на краю обрыва, поджав колени к груди. Вода внизу была зеркальной, но ему чудилось, что в глубине шевелится что-то древнее — может, спрут, а может, призраки. Он бросил камень, и круги разошлись, исказив отражение заката. На мгновение в воде мелькнуло лицо Седрика: глаза широко открыты, губы шепчут «Возьми меня с собой». Потом Сириус — улыбка, исчезающая в темноте. Фред, застывший в смехе, который теперь звучал как эхо из склепа. — Ты избегаешь меня, — голос Джинни прозвучал тише шелеста листьев, но он вздрогнул. Она села рядом, не дожидаясь приглашения. Её рыжие волосы, распущенные по плечам, казалось, впитали последние лучи солнца. На шее, чуть выше ворота свитера, темнел шрам — неровный, как молния. — Я не избегаю, — соврал он, сжимая новый камень. Базальт, острый, как лезвие. — Врешь. — Она сорвала травинку, крутанула её в пальцах. — После похорон ты даже не посмотрел на меня. Как будто я тоже стала призраком. Гарри швырнул камень в озеро. Всплеск разорвал тишину. — Ты видела, сколько их погибло? — он заговорил резко, словно выталкивая слова из себя. — Мы победили, но каждый раз, когда я закрываю глаза... Они всё ещё там. И я не могу... Голос сорвался. Джинни положила руку ему на спину, но он дёрнулся, как от ожога. — Ты хочешь убежать, — она засмеялась, и смех звучал как треск льда. — Как всегда. В лес, в город, в небытие. Он вскочил, отступая к сосне, которая скрипела на ветру. Лицо её было так близко, так знакомо — веснушки, родинка над губой, глаза, в которых он когда-то тонул. Теперь они казались чужими. — Я не могу быть тем, кого ты ждёшь, — прошипел он. — Ты заслуживаешь кого-то... целого. А я... Он не договорил. В горле встал ком — не слёз, а пепла. Джинни поднялась, медленно, будто каждое движение давалось через боль. — Ты думаешь, я не сломана? — она расстегнула манжету, закатала рукав. На предплечье чернела метка — след от Ужасного Узла, который схватил её в плену у Пожирателей. — Я не жду принца, Гарри. Я жду тебя. Настоящего. Даже если он будет кричать, плакать, ненавидеть весь мир. Он отвернулся, глядя на озеро. Вода снова стала гладкой. Где-то в глубине, среди водорослей и костей гриндилоу, лежал обломок зеркала — треугольный, как осколок льда. В нём отразилось его лицо, но вместо зелёных глаз горели красные точки, а черты исказились, сливаясь с маской, которую он помнил слишком хорошо. «Ты мой, Поттер», — прошептал ветер. — Уходи, — сказал он Джинни, но это прозвучало как мольба. Она не заплакала. Не кричала. Просто стояла, пока тени от деревьев не поглотили её фигуру. — Когда перестанешь бежать — найди меня, — бросила она и ушла, оставив следы на влажной земле. Гарри опустился на колени у воды, хватая ртом воздух, как утопающий. В кармане жгло — он достал крестраж, случайно уцелевший медальон Слизерина. В трещине на металле пульсировал тусклый свет. А на дне озера зеркало медленно поворачивалось, показывая не его отражение, а тень в плаще. Рука с палочкой поднялась, нацелившись прямо в сердце.