Твоё. Моё. Наше.

Антон шагает вслед за Арсением в темноте парковки. Идёт не слишком быстро, внимательно вглядываясь в напряжённую спину. Но стоит Арсению оглянуться и бросить быстрый, цепкий взгляд, тут же ускоряет шаг. Такие вот взгляды Арсений на него сегодня весь день бросает. Старается делать это украдкой, но Антон их загривком чувствует. Поэтому догоняет поспешно и в машину залезает одновременно с Арсением. Едва усадив зад на сиденье, интересуется: — Может, я поведу? Мне не западло. Арсений лишь головой отрицательно мотает, заводя тачку. И дело вообще не в том, «западло» Антону или нет. И он понимает, правда. Поэтому выдыхает тихо и устраивается поудобнее. — Пристегнись, — шипит Арсений сквозь зубы. Антон в ответ даже не огрызается. Он всё понимает. Сегодня он вообще всё понимает. Щёлкает замком ремня безопасности, осматривает Арсения мельком, но тут же взгляд уводит. И вспоминает, как они сегодня утром шли к машине. Утром он тоже шёл за Арсом, но только в совсем другом настроении. Утром хотелось говниться и спорить, ведь Арсений пребывал в какой-то мощнейшей стадии отрицания. И когда тот за два метра до машины выронил ключи на бетонный пол парковки и глухо матюкнулся, Антон совсем другим тоном поинтересовался: — Может, я поведу? Арс только буркнул в ответ: — Всё нормально. И проигнорировал ехидную улыбку. Потому что вот уже два дня предпочитал отрицать очевидное. То самое очевидное, что Антон почуял первым. В прямом смысле этого слова. И сразу же об этом Арсению сообщил два дня назад. — У тебя гон начинается. — Нет, — отрезал Арсений. И продолжал с ним спорить все два дня. — У меня с семнадцати лет всё как по часам. В октябре, феврале, мае и июле. Сейчас ноябрь. Он у меня, считай, кончился недавно. И не слушал Антона, который этот приближающийся гон носом чувствовал. Сам спал урывками, но «это просто бессонница, Антон, в ноябре бывает». Ага, бессонница бывает, а гон — нет. В результате сорвался на Антона: — Отстань ты от меня. Я свой организм лучше знаю. Я же к тебе с твоими течками не лезу. Это было вчера сразу после ужина. Антон не разговаривал с ним, пока тот сам в постели на мировую не пошёл. Покаялся за то, что нагрубил, но правоту Антона так и не признал. — Нет у меня гона. Поэтому у Антона было безусловное право говниться утром и спрашивать ехидно, а не повезти ли ему самому, глядя, как несчастного накрывает то, что он в упор не желает замечать. Окончательно Арсения накрыло уже на подготовке к съёмкам. Запах, который потихоньку менялся все эти дни, превратился в нечто громкое, собою помещение заполняющее, что почувствовали сразу все. Антон имел возможность за этим наблюдать воочию. Первым нос начал морщить Позов, за ним и Серёжа, Стас же решил ретироваться из гримёрки и лишь иногда забегал, если была такая необходимость. Желание злорадствовать у Антона пропало ровно тогда, когда Арсений сам вытащил его за руку в коридор, чтобы вдали от других уткнуться куда-то в шею и тихо повиниться: — Прости, ты был прав… Я просто… Ноябрь же. Обычно гаркающий, подчас немного рявкающий запах Арсения в гоне, который становился наедине с Антоном хлёстким и обжигающим, в этот раз превратился в нечто глухо рычащее. Напоминало какую-то загнанную в угол псину, которая рычит, но больше от страха скалясь. Как тут злорадствовать? Поэтому он только обхватил чужое лицо руками и к себе обратил. — Всё нормально. Бывает. Ты как? Арс глаза на секунду прикрыл и только как-то неопределённо плечами повёл. — Я могу чем-нибудь помочь? — Я… Нет. Не знаю. Нормально всё, — улыбнулся тот через силу. — Жить будем. — Может, в аптеку кого-нибудь отправим? У тебя ж ничего с собой нет наверняка, — тут же предложил Антон, проглотив замечание про упрямство, из-за которого и нет ничего. — Нет, мои по рецепту, а те, что так продаются… Я понимаю, в Совке все на них жили, но… — и нахмурился недовольно. — Лучше уж так. — Тогда, может, ключи дадим? Родю, например, попросим. Сгоняет к нам, привезёт. К первому мотору не успеет, но хоть ко второму. А? Арсений из хватки рук тут же вывернулся, уткнулся вновь в шею и вдохнул поглубже: — Нет там ничего. Я ж не думал… Ноябрь. — Ну, тогда переживём, — улыбнулся Антон и к себе прижал посильнее. — Дело житейское. — Ага. Признаться, тогда Антон ему не поверил. Решил, что сама мысль пустить кого-то, пусть и омегу, к ним в дом Арсения в таком состоянии коробит. Что в целом абсолютно нормально. Но к гриму Антон передумал. Арсу было хреново. Явно. И дело не только в запахе. На гриме он сидел хмурый, каменный, молчаливый. А когда Гриша — единственный гримёр, которому Арсений позволял с собой работать — попросил расслабить лоб, чтобы тон ровно лёг, тот на него глянул так, что Гриша до конца своей работы рта не открывал. И как бы ни бесило Антона обычное полушуточное общение Арсения с Гришей, тогда бы он искренне обрадовался, если бы Арсений хотя бы напоследок несчастному Грише улыбнулся. Потому что Арс никогда не выносил своё состояние на окружающих. Считал себя выше этого. Нет, перед своими мог повыкобениваться. Но Гриша своим не был. А ещё, перед самым мотором, Арс поймал Антона в темноте закулисья за руку. — Подожди. Я… — и спрятал взгляд, словно смущаясь. Руку зачем-то отпустил, хотя Антон и не возражал. — Это странно. И я знаю, что все заметят, но… А затем стянул с пальца печатку, чтобы вложить её в ладонь обомлевшему от удивления Антону. — Можешь надеть? Пожалуйста… С трудом сдержавшись от замечания про «пописать на дерево», Антон только кивнул в ответ: — Конечно. Да и похуй, что кто-то заметит, нет? — Я… — поднял взгляд Арсений. — Нормально всё. Можешь не объяснять, — улыбнулся Антон. И тут же печатку надел. Правда, не на безымянный, оттуда бы слетело. Оно-то и на указательном болталось. И взгляд на Арса перевёл. Тот ему только улыбнулся благодарно в темноте. — Всё хорошо будет. Ща отработаем. А через несколько часов будем дома. Вдвоём, — зачем-то озвучил Антон очевидное. Печатка так и осталась на пальце. Она и сейчас на нём. Антон её задумчиво проворачивает на пальце и вновь косится на Арсения. Они уже двадцать минут как отъехали от Моспродюсера. Но за это время никто и слова не проронил. Арс от дороги взгляда не отводит. Сжимает руль с такой силой, что кажется, будто он его вырвать с корнем хочет. Губы сжёвывает и всё хмурится. А Антон не знает, что сказать. Ему казалось, что в машине Арса должно попустить. Здесь ведь никого больше нет. Всех этих, что наверняка раздражали одним своим присутствием. А ещё свет. Арс всегда жаловался на свет. Говорил, что башка и без того гудит, а на свету прям совсем плохо. Иногда до мигреней доходило. И всегда старался при первой же возможности спрятаться в полумраке. Так что в машине должно было полегчать. Но по ощущениям ни хрена. И в Антоне начало шевелиться дремавшее до следующей течки древнее-неразумное. Вяло перевернувшись с боку на бок, оно шепнуло в полудрёме, что всё дело в нём. Раз Арсению не легче, то это его вина. Он неправильный. — Ты нервничаешь, — внезапно заговаривает Арсений, но взгляда от дороги не отводит. Хотя они, вон, в пробку упёрлись. — Это из-за меня? — Я переживаю, — пробует улыбнуться Антон. — И не из-за тебя, а за тебя. Ты как? — Нормально, — ведёт Арс головой. — Как обычно. Антон ему не верит. — Я просто отвык. Забыл, каково это. Вот и всё. А вот в это Антон уже верит. Сам он Арсения без таблеток в гоне никогда не видел. А сегодняшняя реакция Серёжи подтвердила его догадки, что дело само по себе из ряда вон. Потому что в перерыве между моторами Серёжа столкнулся с внезапно остановившимся посреди комнаты Арсом. Остановился он, скорее всего, из-за того, что Антона из зоны видимости потерял. В общем, столкнувшись с Арсом, Серёжа уж хотел было набухтеть: — Бля, Арс… Ведёшь себя, как не знаю что. Ещё и… Но оказавшись рядом, видно, почуял то, что до этого не замечал. — А, так ты без таблеток? Так бы и сказал, Арсюх, чё орать-то сразу? — Арсений, к слову, всё это время молчал. — А я чё? Я ничё. Я вообще умер, Арс. Меня тут нет. И отошёл в другой конец комнаты. Так что ни хрена это не «как обычно». — Мне просто… — отвечает Арсений на чужое молчание. — Понимаешь… Мне очень нужно довезти тебя до дома. Мне надо, чтобы ты физически оказался там. Хорошо? Здесь ты… Сглатывает нервно, но продолжает: — Здесь ты у всех на виду… Я знаю, как это звучит. Хорошо? Антон ухмыляется коротко. В этот раз улыбка искренне натягивается от уха до уха. У всех на виду… Как будто кому-то в этой километровой пробке на него не похуй. — Это нормально, Арс. Типа, ну бывает, — пожимает Антон плечами. — Переклинило. Вон, меня в мою последнюю течку тоже переклинило. Помнишь, ты в офис со мной приехал? Так вот, я-то знаю, что Заяц за всех хватается. Но ты чё-то пошутил, он заржал и тебя за локоть схватил. На секунду всего. Но мне в моменте очень захотелось ему руку откусить. А я Макса люблю, между прочим. Арс не оборачивается, но тоже улыбается. И кажется, тоже вполне искренне. — Я к тому, что всё нормально, — продолжает Антон. — Ты только, это, говори, ладно? Потому что вот когда ты молчишь, тогда совсем жутко. И вообще, мы сейчас приедем, в себя придём и… Но прерывается на полуслове, потому что перед глазами очень ярко и чётко всплывают картинки того, чем именно они могли бы заняться. Волна жара накрывает сразу с головой. Руки в мгновение становятся мокрыми, а по лицу расползается румянец, да и в штанах… — Ты намок, — произносит очевидное Арсений, всё ещё головы не поворачивая. — Я… — заговаривает Антон, обнаруживая, что во рту стало сухо-сухо. Да и вообще, говорить особо как-то уже и не хочется. Но тут же собирается. — А чё? Думаешь, тебе одному тяжело? — Насчёт этого, — включает Арсений поворотник, чтобы перестроиться. — Я… Я не соображаю ни хрена, Антон. Так что… Давай это. Ты спать, а я либо до утра дотерплю, либо ночью в круглосуточную аптеку смотаюсь. Но скорее всего, до утра… — Серьёзно? — у Антона аж брови куда-то к чёлке подлетают, и он не даёт тому договорить. — То есть меня сегодня не выебут? И вот в этот момент Арсений решает обернуться. Взгляд у него тёмный, цепкий, а запах, пропитавший салон насквозь, будто бы вихрем закручивается. Но сказать он ничего не успевает. Сзади раздаётся недовольный автомобильный гудок. Народ по вечерам нервный. Нехрен просто так поворотники включать. Арсений отворачивается, шипит недовольно. Но перестраивается. И тогда Антон решает продолжить: — То есть ты, — говорит он, взгляда от чужого профиля не отрывая, — привезёшь меня домой, положишь меня в кровать и не трахнешь. Ага. Ну, это тебе со мной мокрым ехать. И если думаешь, что в квартире легче станет, то хуй там был полгода, Арс. Арсений ничего не говорит. Он рычит сдавленно сквозь зубы. А у Антона мурашки по всему телу разбегаются. Но он, признаться, собой крайне доволен. — За качество я не отвечаю, — говорит Арс, чуть успокоившись. — Значит, за качество сегодня отвечаю я, — улыбается Антон, отворачиваясь. — А ты вези, вези. *** На парковке Арсений просто берёт его за локоть. А вот по коридору, что ведёт к квартире, он его практически тащит, сжимая что есть силы. Антон не возражает. Если надо человеку тащить, то пусть тащит. Так они и оказываются внутри. Сначала Антон, которого заталкивают в темноту, а потом и Арсений, вслед за которым захлопывается входная дверь. И вдруг становится так тихо, что почти жутко. Тишина обрушивается на них, замыкая в темноте. Антон переминается с ноги на ногу, не зная, что сказать или сделать. Потому что Арсений отчего-то ничего не говорит и не делает, продолжая стоять сзади. А запах заполняет собой комнату, вытесняя все прочие. Но он всё ещё не тот. Не гаркающий, не хлёсткий, а такой же, как и на съёмках. Глухо рычащий, почти болезненный, измученный. — Легче? — зачем-то спрашивает Антон, хотя и так чувствует, что ни хера не легче. Спрашивает тихо, еле слышно, словно боясь кого-то вспугнуть. — Нет, — честно отвечает Арсений. Голос как будто хрипит. — Иди сюда, — зовёт Антон, продолжая стоять к нему и ко входу спиной. Ему очень хочется, чтобы именно он подошёл. Тот оказывается рядом слишком быстро и беззвучно, отчего Антон вздрагивает, почувствовав его дыхание на шее. — Сейчас попустит, мы дома, — говорит он, срываясь на тихий стон, когда Арсений прижимается носом к загривку, но сам себе не верит. Потому что задыхается. Запах слишком требовательный, слишком истерзанный, слишком им обожаемый. И поначалу Антону кажется, что это он, а не чужая рука, обхватывает его поперёк живота. Вспоминает собственную браваду в машине и глухо выдыхает. Может, Арсений и прав. Может, ему сейчас что-то другое нужно. Может… А он тут со своими сексами разнылся. Раз ему даже дома не легче, то… — Ты опять нервничаешь, перестань, — шепчет Арсений куда-то в ухо. И проводит языком по шее. Только так Антон обнаруживает, что голову вбок наклонил, эту самую шею подставляя. — Я отвык… Я… Сейчас. Вместо того чтобы дослушать, Антон каким-то образом разворачивается. Не хочется больше стоять спиной. Нужно лицом к лицу. — Всё в порядке, — кладёт руки на плечи, отмечая про себя, что тот горячий. Горячий, как чёртов кипящий чайник, и бурлит точно так же изнутри. — Мы дома. — Да, мы дома, — повторяет зачем-то Арсений и утыкается в плечо. — И тут никого, кроме нас, нет. — Никого, — бурчит Арсений, сжимая бока. Антон выгибается навстречу и кладёт ладонь ему на затылок, выдыхая в тишину. — Что тебе нужно? — Я… Я отвык, — уже в который раз за сегодня повторяет Арсений. — Я думал, правда, думал, что дома станет легче. — Эй, — зовёт его Антон. Арсений им сейчас буквально дышит, но нужно, чтобы он посмотрел. И Арсений просьбу выполняет. Лицо вновь оказывается напротив. — Не оправдывайся, — шепчет Антон практически в губы. — Всё нормально. Просто скажи, что тебе нужно? Арсений смотрит на него пару секунд, моргает и только затем отвечает: — Ты… И прижимается губами к губам. Целует жадно, жарко и порывисто. Антона уносит, уволакивает куда-то, где ничего, кроме запаха Арсения, нет. Только сейчас он до конца понимает, что гон означает именно для него, Антона. Весь день он был больше занят переживаниями за другого. Да, в машине тело отозвалось, но там он сам это отогнал, переведя всё в провокационную шутку, урезонив ей то, что практически прорвалось. А сейчас его будто кольцами-жгутами по всему телу обхватывает так, что он сопротивляться не может, да и не хочет. Только вот… Арсений целует его, прикусывает кожу, забирается руками под куртку, мельтешит. Но все действия загнанные, будто бы на последнем издыхании, словно он из последних сил пытается добраться до какого-то только одному ему видимого финиша, как будто ищет что-то и не может найти. И как бы сильно Антону ни хотелось поддаться, поддаваться он намерен чему-то другому, а не этому болезненному, рычащему и отчаянному. Поэтому, когда они оба каким-то чудом оказываются без курток и разутыми, он Арса останавливает и берёт за руку. — Пошли. Хочется отвести его в спальню. Туда, где всё точно пропахло ими. Может… Может, там он почувствует себя наконец дома? — Подожди, — уже в свою очередь останавливает его Арсений. — Чего? — замирает Антон с чужой ладонью в руке. Та горячая, охуенная, хотелось бы очень, чтобы она вновь где-нибудь на теле оказалась. Вторая, вон, вообще без дела простаивает. — Не обижайся только, ладно? — говорит Арсений, взгляд отводя. — Но от тебя пахнет… Антон только молча брови приподнимает. Так себе заявление, если честно. — Тем, что снаружи, — тут же поясняет Арсений. — Это… Сбивает. — А, — облегчённо выдыхает Антон. — В душ тогда? Пойдём? — Не, давай без меня. Я… Иди без меня, хорошо? — Из-за света? — И это тоже. Антон в очередной раз вздыхает. Идея оставить Арсения одного ему не нравится, но пахнуть собой хочется сильнее. А то как-то не дело. Пусть сам он и не чувствует. У Арсения-то сейчас обоняние за четверых работает. Перед тем как уйти, Антон всё-таки подходит ближе, чтобы поцеловать. Арс на него взгляд переводит, голову приподнимая. И перед самым поцелуем Антон заглядывает ему в глаза, чтобы замереть, пялясь завороженно. Во-первых, потому что Арсений красивый, а во-вторых, вот сейчас, заглянув прямо в глаза, Антон кое-что понимает, а понять это надо было бы куда раньше. Внутри Арса сейчас древнее-неразумное беснуется. Впервые за долгие годы его ничего не сдерживает, и оно на радостях, спущенное с поводка, уходит в отрыв, отыгрываясь за всё то время, что сидело на цепи. А Арсений его из последних сил контролировать пытается, мучается, борясь, по сути, с самим собой. На это все силы тратит. Но иногда, наверное, этого делать не стоит? Да, Антон со своим тоже не всегда ладит. Но здесь же только они вдвоём. Зачем стараться? И вот тогда приходит ответ. Улыбнувшись своему открытию, Антон целует его в губы коротко и уходит в душ. *** Отпустить Антона одного было почти физически больно. Но Арсений знает, что если Антон не смоет с себя всё то, что налипло за этот невыносимо долгий день, то первые минуты у них в спальне Арсений ни о чём другом думать не сможет. Запахи, которые он и не заметил бы без гона, будут терзать, не давать думать до тех пор, пока аромат смазки, пота и его, Арсения, запах всё не перекроют. Много времени это не займёт. Но Арсению сейчас всё медленно, что не мгновенно. Он отвык. Отвык от того, как это может происходить по-настоящему. И утром, уже признав очевидное, уверовал, что рядом с Антоном должно быть полегче. Ведь больше не нужно что-то искать. Оно, вот, под боком. Не нужно сходить с ума от этого зуда в груди, велящего сорваться с места и заграбастать что-то очень важное, недоступное и необходимое. Потому что всё у Арсения теперь есть. Но на поверку всё оказалось совсем не так. Когда мир стал ярче, чётче, громче, раздражительнее, внутри поселилось новое желание — спрятать. Просто находиться рядом с Антоном оказалось недостаточным, даже касаться его было мало. Его нужно было спрятать, укрыть хотя бы спиной, но лучше увести, утащить подальше от всех, даже от взглядов. Иначе придут другие и уволокут вместо него, а это недопустимо. Это желание, животное, глупое, не давало покоя. Арс знает, что отработал сегодня просто отвратительно, что нахамил, кажется, всем окружающим, что вёл себя самым неподобающим образом. Но сейчас на это плевать. Сейчас хочется усесться прямо у двери ванной и ждать, когда Антон выйдет, а потом потащить за собой. Но вместо этого он медленно идёт в спальню, а вселенная вокруг несётся, не ждёт. И хочется за нею поспеть, а он тащится еле-еле. В спальне включает ночник на полу. Тут же морщится от света. Работать сегодня на сцене, когда тебя слабый свет ночника бесит до зубовного скрежета, было одно удовольствие, конечно. Он прикрывает его шторой, пусть будет. Антона всё-таки хочется видеть. Всегда. А потом подходит к кровати, садится на самый краешек и вдыхает поглубже. Он правда думал, что в квартире станет легче. Здесь нет других, здесь Антона можно спрятать. Но, видимо, подсознание или что там ещё не считало эту квартиру своей. А вот постель — да. Здесь они спали. И она пропахла ими. Поднявшись резко, Арсений срывает покрывало и вслепую находит подушку. Ту самую, на которой спит Антон. Прижимает к лицу, вдыхает поглубже. Недостаточно сильно, но хотя бы ничего лишнего. От этого он тоже отвык. От того, как обостряется обоняние. Пока они шли по коридору до квартиры, он успел проклясть соседей, что решили приготовить пасту, но явно переборщили с базиликом, и себя за то, что отвлёкся на запах другого соседа. У того течка была, день второй. Вообще, все течные омеги сегодня больше раздражали. Они отвлекали от главного. А главным было добраться сюда. Антона нет слишком долго. И это слишком началось, едва за ним закрылась дверь. Арсений решает раздеться, потому что одежда бесит. А ещё от неё тоже пахнет другими. Раздевшись, прячет в шкаф, чтобы не отвлекала, и вновь садится на кровать. Ждать трудно. Всегда. Но сейчас изнутри будто бы выкручивает этим самым ожиданием. Поэтому едва Антон оказывается у двери, Арсений подскакивает с места и встречает его прям на пороге. — Ох, — выдыхает от неожиданности Антон. Видимо, не думал, что его будут прямо под дверью поджидать. От него пахнет… Лучше. Им. И мылом не пользовался. Вот умничка. А ещё халат напялил, но это хорошо. Халат тоже его. И это вызывает в Арсении какую-то нелепую, детскую радость. Радость от того, что от Антона пахнет им самим. Он хватает его за подол халата и тащит за собой, к кровати. Антон не сопротивляется, сам тоже ухватиться за что-нибудь пытается. Но у кровати Арс останавливается и поворачивается в какой-то дурацкой нерешительности, берётся за узел, чтобы его развязать, но с первого раза почему-то не выходит. Руки дрожат. — Арс, — зовут его тихо. Но он не реагирует. Расправившись с поясом, бросает его на кровать и замирает, уставившись на приоткрытый живот. Хочется на колени рухнуть и вылизать. Вообще всего, чтобы себя на нём оставить. Наверное, он должен что-то сделать. Повернуть, завалить, трахнуть уже наконец-то. Антону этого хочется. Арсений знает, чувствует чужое возбуждение в воздухе, да и у самого член стоит с тех пор, как они в квартире оказались. Но что-то не даёт. Отчего-то кажется, что даже, когда Антон окажется под ним, когда подставится, прогнётся под движением руки, когда в себя пустит целиком, это всё равно не принесёт покоя. Хотя и не о покое он думать должен, да? Антон здесь, с ним, хочет его, что ему ещё нужно? — Арс, — вновь очень тихо. Но в этот раз Антон обхватывает руками шею и заставляет поднять лицо на себя. Арсений поддаётся. Поднимает голову в желании поцеловать, но останавливается в последний момент, залюбовавшись. Антоном не любоваться невозможно и ненужно. Особенно когда он такой. Открытый, доверчивый, заботливый и его желающий. Волосы чуть влажные, вьются после душа, а глаза в приглушённом свете ночника кажутся карими и блестят чарующе, а ещё губы полные, мягкие и так близко. Антон целует его сам, но почему-то в нос, а потом прижимается губами к щеке, чтобы вслед за тем прошептать куда-то прямо в кожу: — Я твой. У Арсения грудь сковывает до боли. Он выдыхает куда-то в тишину, ничего перед собой не видя. — Слышишь? Я твой, — повторяет Антон. — Твой. Перегруженный, истерзанный за день мозг перегорает с глухим хлопком. И всё вокруг становится будто бы тише. Арсений, кажется, впервые за последние часов двенадцать вдыхает полной грудью. И дышится ему свободно, легко. Больше бежать не нужно. Кажется, он добрался. Сам не знает куда, но добрался. — И, — отстраняется Антон, чтобы оставить одну руку на шее, а второй провести по чужой, взять за запястье и положить ладонь себе под халат на ягодицу, — это тоже твоё. Арсений поджимает губы, по-прежнему мало что перед собой видя, зато чувствуя, как в пустой башке пульс эхом отдаётся, а рот слюной наполняется. — А со своим ты можешь делать всё, что захочется. — Спасибо, — успевает бросить Арсений прежде, чем подтянуть к себе за зад и сжать его крепче. А потом разворачивает Антона спиной, сбрасывая с плеч нахуй не нужный сейчас халат, и толкает в спину нетерпеливо, настойчиво. Антон сам на кровать залезает и усаживается на колени у самого края. Прогибается в пояснице, сам себе ягодицы в стороны разводит и голову набок наклоняет, шею обнажая. Арсения от одного вида колотить начинает. Антон уже весь мокрый и стонет тихонечко, хотя его ещё и не тронули толком ни разу. Хочется зубами вцепиться и толкнуться сразу на всю длину. Он же не просто так столько времени в душе проторчал, можно и попробовать. Арсений прижимается сзади, обхватив за живот, целует плечи, вылизывает, царапает зубами, а второй рукой сжимает шею, но не душит, перебирает пальцами, гладит, впиваясь время от времени и зная, насколько Антону нравится. Тот стонет благодарно в ответ, трётся, сам на член насадиться пытается, которым Арсений проводит пару раз между ягодиц, примеряясь, и стонет глухо. — Можно? — шепчет в ухо, прикусывая мочку. — Если хочется, не спрашивай, просто бери, — отвечает ему Антон. А у Арсения в башке окончательно что-то с предохранителя слетает. Там до этого голосом Антона эхом «твой» отзывалось, а теперь всё, пустота, обратившаяся бесконтрольным желанием. Он одним толчком входит почти на всю длину, краем уха слыша, как Антон вскрикивает в его руках. Внутри тесно, горячо, охуенно. Антона он отпускает, позволяя упасть на кровать. Тот упирается лбом, шипит, сжимая в кулаках одеяло, и прогибается ещё сильнее. Арсений одну руку кладёт на поясницу, а второй сжимает зад, подтягивая на себя и насаживая таким образом до упора. И шипение обрывается на стоне, обращаясь в тихое «ещё». *** Антон стонет громко, бесстыже, скулит, едва голос не срывая, пока в него вколачиваются сзади. У него даже с члена течёт. А такое и в течку не всегда случается. Он вообще весь мокрый, от жара арсеньевского тела взмок мгновенно. Жарко, душно, невозможно. Мышцы, толком не растянутые в душе, протестуют столь грубому обращению, но от этого как будто бы даже ещё лучше. Не даёт совсем себя потерять. Очень скоро член начнёт входить свободно, а сейчас он как будто бы каждый сантиметр может прочувствовать. Но самое невероятное — это запах. Вот теперь он правильный. Чистый, не прикрытый и не приглушённый ничем, арсеньевский запах. Он пропитал весь воздух в комнате и через поры пробрался Антону под кожу, чтобы там сломать под себя. Он ловит его ртом, втягивает жадно ноздрями, надеясь пропитаться насквозь, и вымывает из головы всё лишнее, всё разумное, оставляя за собой оголённую суть. Антон его каждым нервом ощущает, им напиться хочется, чтобы почувствовать вкус. Горячие ладони на теле не дают уж совсем расплыться от этого всего обжигающего и сводящего с ума. Арс одной ладонью ведёт от копчика вдоль позвоночника до самого плеча, там впивается пальцами в кожу и вгоняет член под каким-то новым углом, вынуждая в очередном стоне захлебнуться. Антон кое-как голову поворачивает, прижимаясь к одеялу щекой, и смотрит в сторону зеркала. Он его туда сам поставил. Потому что больше всего ему нравится, когда Арсений, как сейчас, сзади. Неважно в какой позе. По-собачьи или раком, на полу или у стены. Антону просто нравилось, когда тот сзади. Не сказать, чтобы он был против других поз. По-любому хорошо, но так больше всего кайфа. В течке ему вообще больше всего нравилось просто лежать, пока сзади вбиваются, прижимаясь всем телом. Беда заключалась в том, что глаз на затылке у Антона нет. А Арсения хотелось не только в себе чувствовать, но ещё и видеть, поэтому он поставил зеркало. Арсу ничего не сказал. В конце концов, это их квартира, он может покупать сюда вещи и ставить их, куда хочется. Но тот сам всё понял, когда заметил, куда Антон всё время косится. Однако ничего не сказал, только ухмыльнулся прямо ему в отражение. Ведь сам он смотрит только на Антона всегда. Благо, у него такая возможность есть в любой позе, чему Антон даже завидует. Вот и сейчас он поворачивает голову, чтобы посмотреть именно на Арсения. На себя ему плевать. А вот Арс… Арс охуительно прекрасен всегда, но в гоне это переходит все разумные рамки. Поэтому Антон смотрит. Даже не так. Он жадно пялится, изучая голодным взглядом каждую мышцу и изгибы в испарине. Оглядывает торс, руку, которой его вжимают в матрас, залипает на капли пота у висков и прилипшую ко лбу чёлку, а ещё на то, как жадно Арсений смотрит на него. Не спуская глаз, пропихивает руку к животу, там обхватывает перевозбуждённый, мокрый член и проводит пару раз, прикусывая губу. Дрочит себе чуть медленнее, чем Арсений в него входит, чтобы растянуть удовольствие, и продолжает смотреть, не отрываясь. На то, как напрягается живот, как Арсений хмурится почти зло, в очередной раз входя на всю длину. Залипнув, Антон не сразу замечает, как ладонь смещается с плеча на загривок. Арс забирается пятернёй в волосы, сжимает пальцы, натягивая скальп, а потом нагибается к самому уху, каким-то образом оставляя член внутри, но перестаёт двигаться, что Антона не устраивает совершенно. Шёпот обжигает кожу, влажно касаясь и пуская мурашки по всему телу: — Что? Нравится смотреть, как тебя трахают? Стыд опаляет лицо и уши. Антону хочется отвернуться, спрятаться, уйти от вопроса, ответ на который им и так обоим известен. Но рука на затылке не даст этого сделать. И что самое ужасное и прекрасное одновременно — Арс всё ещё смотрит только на него, а не в отражение. Касается кончиком носа уха и следит за реакцией. А Антон воздухом давится и идёт на подлость, двигая бёдрами, чтобы отвлечь. Арсений только улыбается, но не по-издевательски, а как-то влюблённо-снисходительно, скорее. И от этого Антон, с членом в заднице вжатый в матрас, осыпается изнутри от переполняющей любви к этому дураку. — Да, нравится. Нравится смотреть, как меня трахает мой альфа, — шепчет Антон, сбиваясь, и не сразу понимает, что вообще ляпнул. Потому что он Арсения так никогда не называл. Это какое-то пошлое клише, блядь, из дешёвого порно. Но вновь смутиться не успевает. — Сука, — рычат ему на ухо, а потом утягивают наверх. Антон сам руками отталкивается, и его тут же за живот обхватывают, прижимая к себе, а вторая рука с затылка перемещается на шею. — Ну так смотри. Антон слушается, распахивая глаза, которые где-то по пути успел зачем-то закрыть. Потому что ослушаться сейчас в принципе не способен. Ни голоса, ни запаха, ни тем более рук. Пусть действительно делает с ним, что хочет. У Антона собственная воля потонула в их одном желании на двоих. Вот он и смотрит, только Арсения теперь почти не видно. Лишь его макушку. Он шею вылизывает, толкаясь жёстче, глубже, но медленнее. То и дело на укусы срывается, оторваться не может. А Антону мало. Хочется его зубы не только на шее почувствовать. Стоны становятся глуше. Он, кажется, умудрился голос сорвать. И теперь сипит в чужих руках, умоляя не останавливаться, и продолжает смотреть в отражение на самого себя, не узнавая. Там он, раскрасневшийся, взмыленный и с каким-то совершенно незнакомым выражением лица. Рука у него на шее приходит в движение, сжимая крепче и тут же переключает всё внимание на себя. Антон смотрит, как пальцы обхватывают шею, то перекрывая кислород почти полностью, то лишь массируя, и не может взгляд отвести. Губы зудят от желания прикоснуться, вылизать костяшки и рисунок вен, а сам он, кажется, готов кончить, просто наблюдая за тем, как его придушивают. Арсений толкается так сильно, что они едва оба не падают, до упора. В исступлении Антон заводит руку назад, чтобы ухватиться за чужой зад, и вслед за этим едва не задыхается от восторга ощущения чужого разгоряченного тела и мышц под пальцами. Узел, сформировавшийся, крепкий и тоже горячий, давит на вход, когда Арсений шепчет: — Пустишь? Антон в ответ лишь мычит что-то не очень членораздельное, потому что всё, способность к устной речи временно потеряна. — Ты не в течке, — зачем-то сообщает ему Арсений очевидный факт. Как будто бы Антон сам не в курсе, что мышцы не такие мягкие, не такие податливые, что будет сложнее, а может, и не получится вовсе. Знает он это всё, знает. Просто плевать ему с высокой колокольни. «Не спрашивай», — не то думает, не то говорит вслух Антон. А потом его отпускают. На какую-то долю секунды становится очень голо, одиноко и бестолково. Но потом руки Арсения возвращаются, оказываются где-то на боках, сжимают по-прежнему крепко. Антон этому факту улыбается и обнаруживает, что сам каким-то образом оказался на четвереньках. Арсений где-то там тянет на себя, пробует войти полностью, да только вот глупое тельце отчего-то сопротивляется тому, что сейчас нужно обоим. Антон шипит недовольно, выгибается сильнее. Ему не больно, ему муторно и досадно оттого, что сразу не выходит. Хочется быстрее, больше, а заминка бесит. Арсений это подмечает, видимо, кладёт руку на поясницу. — Тише, ну. На мгновение Антону его послать хочется, но тот ведёт рукой выше, и желание послать тут же сменяется желанием всего себя под эти руки подставить. Останавливается он ровно между лопаток. — Вдох. И Антон вдыхает полной грудью, переминаясь с одной руки на другую. — А теперь выдыхай. Давит ладонью, а Антон прогибается, выдыхая. Когда в лёгких почти не остаётся воздуха, узел оказывается внутри. От этого ноги судорогой сводит, и они разъезжаются в стороны до боли в связках. И сам он тоже обмякает, падает лбом на кровать. Дышит прерывисто, быстро, привыкая. Его привычно колотит от ощущения наполненности и Арсения внутри себя. Сознание куда-то отъезжает, а потом, покачнувшись, возвращается на место, но половина функций не работают напрочь. Он больше кусок мяса сейчас, чем человек. Способный чувствовать, но не действовать. Зато чувств так много, что они, как и узел, распирают изнутри, выжигают сознательное, превращая Антона в одно сплошное бессознательное. Он сейчас сам и пошевелиться бы не смог. Зато Арс каким-то образом сначала на него всем весом заваливается, а потом как-то умудряется их обоих на бок перевернуть. И это хорошо. Потому что так его можно всем телом чувствовать. Между ними ни сантиметра не осталось. Ощущение влажной, горячей кожи тоже обжигает. Антону хочется ещё сильнее прижаться, склеиться, блядь, раствориться и исчезнуть в том, что у них сейчас на двоих. Вслепую Антон отыскивает чужую руку и прижимает к груди, чтобы и не подумал исчезнуть куда-нибудь. Арсений об этом точно не думает, да и не сможет, но всё равно лучше перестраховаться. О чём там думает и думает ли вообще Арсений, остаётся только гадать, но он каким-то образом умудряется говорить. Как у него это получается — для Антона загадка. Сам он эту способность потерял и не особо стремится возвращать. А Арс как-то справляется, шепчет, сбиваясь, заплетающимся языком всякую похабщину, прижимаясь губами к самому уху. Антон слышит его обрывочно, иногда натурально почти вырубаясь. Но кое-что до него долетает. — А знаешь, на что мне нравится смотреть? На твоё лицо во время вязки, — пальцами той руки, что Антон к себе прижал, ловит за подбородок, ведёт по нижней губе. — Видел бы ты себя сейчас. Просто пиздец, Антон, какой ты… Антон не знает, какой он. Скорее всего, похож на припадочного, потому что глаза закатываются как-то сами собой, и ничего, кроме как поскуливать тихонько, у него не выходит. Он пробует обхватить губами пальцы, но и те его не слушаются. Он лишь мажет языком, чтобы хоть как-то на чужую ласку ответить. — Невероятный. Неужели настолько хорошо? Это же просто… Блядство какое-то невероятное, — обводит Арсений подушечками пальцев рот. А Антон не знает, что ему ответить. Отыграть это у него бы точно не вышло. И разве самому Арсению не так же? Потому что если нет, то это чертовски несправедливо. И даже как-то сразу хочется «этим» поделиться. Но ответа от него никто и не требует, потому что Арс рычит коротко, потом впивается зубами куда-то в плечо, а Антон чувствует внутри себя сперму. Сука, как же хорошо. Застонав протяжно, тянется рукой к собственному члену, чтобы кончить вслед за Арсением, но его за запястье перехватывают молниеносно. — Нет, — шипит Арс, отпуская пострадавший участок кожи. — Я хочу, чтобы ты кончил, как омега, от узла в заднице, давай. И держит, двинуться не даёт. Антон стонет протестующе недовольно. Потому что кончать без внешней стимуляции у него получается отлично. За столько лет научился в течке от пальцев в жопе кончать быстрее, чем от члена, а потом и Арса научил, как правильно. Но и с членом тоже всё отлично, просто дольше. А вот с узлом… Сложнее. Он большой, неповоротливый, давит сильно, правильно, но найти то самое положение не всегда выходит, поэтому это превращается в натуральную, но прекрасную пытку. Застревать на грани, желать уже шагнуть туда, куда так манит, и не иметь такой возможности. — Давай, — повторяет Арсений, продолжая сжимать запястье. — Чё ты? Зря зеркало ставил? Я тоже хочу посмотреть, как ты кончаешь у меня на члене. Антона ошпаривает с ног до головы. Только сейчас до него доходит, что они всё это время валялись напротив этого блядского зеркала и что Арсению его видно целиком. Прекрасно видно, как тот с ним внутри корчится. Отвернувшись, пытается спрятать лицо: в кровать уткнуться или просто в тени скрыться. — Ну ты чего? — прикусывают его за ухо. — Я не спрашиваю, Антон, давай. Я хочу увидеть, как кончает тот, кого я повязал. Антон всхлипывает почти истерично и тут же сжимается, но не в отместку, а потому что невозможно же. Нельзя живому человеку с другими людьми таким голосом разговаривать. Это противозаконно. Противоречит законам морали в первую очередь. Шёл бы он со своим гоном, запахом, что душит сильнее, чем руки, членом, телом охуительным и вот этим вот голосом. У Антона есть же какие-то пределы, его так скоро от кайфа разорвёт, он разлетится на молекулы и перестанет существовать. Арсений только смеётся тихо, что тоже, к слову, ужасно-прекрасно и эхом в голове отзывается, и целует куда-то легко, летяще. Антон даже не понимает, где именно его чужие губы касаются. — Давай, тебе же тоже хочется, ну… Хорошо же будет. Антон знает. И «хорошо» — это ещё мягко сказано. Скулит в ответ протяжно, жалобно и капризно. А вот это уже точно в отместку. Потому что Арсений тут же руку отпускает, обнимает, оглаживая живот и бока, прижимается губами, шепчет что-то несуразно глупое и подбадривающее, успокаивает, приручая. А Антон тут же вспоминает, что сегодня, сейчас и в ближайшие дни он так-то ебаный центр арсеньевской вселенной. И он это знает. Ещё вчера он был частью его жизни, важной, он смеет надеяться, самой важной и значительной, но частью. А сейчас всё остальное для Арса где-то там на периферии, болтается на обочине, не имея особого значения. Даже он сам. Знание это, мягко о себе напомнив, укладывается обратно в единую картину мира, но отрезвляет. Антон чуть двигается, смещая себя относительно Арсения, и давится стоном. Скулит уже не специально, не на публику, а выплёскивая таким образом накопившееся напряжение. Бёдра вновь судорогой сводит. Он сжимается, но это не помогает. Не так, не там. Большой, ебейше горячий, чувствовать его в себе — само по себе удовольствие за гранью допустимого, но как же, сука, неудобно. А Арсений замирает, не двигается, только продолжает что-то шептать на ухо. До Антона лишь обрывки доходят. — Прекраснейшее из созданий, вот прямо сейчас… Хочется завыть, но вместо этого вырывается лишь что-то хрипяще-надрывное. Антон запрокидывает голову, чувствуя, как живот вместе с яйцами поджимается, а потом пропадает в слепящем мареве перед глазами, где вообще ничего, кроме голоса Арсения, не существует. *** Едва из него выйдя, Арсений перетаскивает Антона к изголовью, чтобы голову на подушки уложить. Антон не возражает. Ему после оргазма хорошо и ленно, это Арсений сейчас постоянно чуть на взводе, но его тоже подотпустило. Антон чувствует, знает. Устроив его, Арсений укладывается рядом, чуть сбоку, пальцами проводит от виска до подбородка, еле касаясь, чтобы заглянуть в глаза и спросить донельзя серьёзно: — Всё хорошо? Антон улыбается ему, в который раз про себя думая, что у Арсения самые красивые глаза из всех, что он видел. — Даже потрясающе. И подтягивает к себе за затылок, чтобы поцеловать. Поцелуй выходит томительно-нежным, но недолгим. Антон сам срывается. Оторвавшись от губ, проводит языком по щеке. Дальше они больше лижутся, чем целуются, а Арсений то и дело отвлекается на то, чтобы за губу тяпнуть, кончик носа или обожаемые им уши. Это всё немножечко нелепо, но здорово и приятно, несмотря на то, что кожа такого не прощает. У Арса ещё и щетина, потому что во время гона борода растёт как на дрожжах. Только утром брился, а сейчас колючий. — А ты как? Лучше? — всё же спрашивает Антон чуть погодя прямо в губы. — Даже потрясающе, — вторит ему Арсений, улыбается ехидно, но тут же прижимается щекой, взгляд пряча. — Можешь ещё раз это сказать? — Что? — кладёт Антон ему руки на плечи. — То, с чего всё началось. На секунду Антон застывает, хмурясь непонимающе. Началось что? У них началось? Да чтоб он помнил, что он там говорил… Это было давно и неправда, а ещё он почти не соображал. Но потом до него доходит. — Что я твой? — Да, — бурчит Арсений еле слышно. — Так я твой, — смеётся Антон, пока Арсений голову не поднимает. Тот смотрит на него хмуро и как будто… Обиженно? — Гормоны, — как будто бы оправдывается он. Антон тут же смеяться перестаёт. Смех сейчас явно не к месту. Тут большой грозный альфа может загнаться. Поэтому Антон тут же улыбку с лица стирает, берёт Арсения за руку, чтобы его ладонь на себя уложить и повторяет уже нормально, в глаза заглядывая: — Я твой, — затем за лицо обхватывает, чтобы и не думал сомневаться. — Передай своему древнему-неразумному, что я твой. Весь. И сам не вздумай сомневаться. Потому что чьим-то ещё я быть не хочу и ничейным тоже быть не собираюсь. Только твоим. Арсений в ответ кивает чуть смущённо и наваливается сверху, чтобы носом во всё ещё мокрые, но уже от пота волосы зарыться. — Спасибо. И почти урчит довольно, а запах от этого будто бы рябью идёт. — А ещё, — укладывает Антон ему руку на затылок. — Я теперь точно знаю, что качество заебись. — Что? — Ну, ты переживал за качество. Так вот, очень даже заебись. Арсений приподнимается, чтобы вопросительно глянуть. Антон же в ответ только шире улыбается: — Я опять мокрый, если что, а я, как ты верно заметил, не в течке. И у Арса глаза темнеют. Антон его возбуждение всегда по глазам угадывает. Часто даже принюхиваться не надо, не то что стояк искать. Вот и сейчас он сначала видит, а потом чувствует, как его к кровати запахом придавливает. *** Арсений знает, что Антону нравится, когда он сзади. Знает и вообще ничего против не имеет. Но самому ему куда больше нравится лицом к лицу. Как в каких-нибудь пошлых романчиках. Чтобы глаза в глаза, вот это вот всё. Как сейчас, когда Антон под ним с раздвинутыми ногами, прижатыми к груди коленями. Беззащитный, растраханный, его. Нравится входить в него, когда в нём уже его сперма. Пусть во второй раз с переизбытком смазки и спермы трение не такое сильное. Плевать. Зато так куда сильнее ощущается, что он сейчас весь его. И внутри, и снаружи. Нравится ощущать стоны дыханием на лице. И разглядывать, следить. Он разумное потерял ещё на первом «твой». А сейчас «твой» разлетается ответом на каждый толчок. И это вообще за гранью. А ещё Арсений не врал. Он сейчас почти не соображает. Несёт первое, что на ум приходит. Почти не контролирует ни речь, ни разум, доверяя Антону. Одного его слова достаточно, чтобы он остановился. Так что пусть берёт контроль на себя, Арсений с этим сегодня не справляется. Он смотрит на взмыленного Антона под собой и, честное слово, видит прекраснейшее из созданий. Он говорит ему об этом раз в десятый, но тот как всегда не верит, смущаясь то ли раскрасневшегося лица, то ли складок на животе. А у Арсения на лице маска из его запаха, смешавшегося с запахом Антона. Она душным банным воздухом прилегает плотно. И этот аромат по пазухам стекает в самые лёгкие. Наверное, из-за всего этого безумия, из-за застрявшего «твой» между стонами, из-за чертовски трудного и длинного дня Арсений смотрит на Антона и думает о том, о чем раньше себе думать не позволял. Он думает о том, что ему нужно больше. Ему нужен дом, их дом, где он сразу будет чувствовать себя дома. Он хочет дурацкую бумажку из загса и право называть Антона своим мужем, хочет детей и всю оставшуюся жизнь с ним. Нет, у них осталась только половина. У него уж точно. А первую половину он просрал на существование без Антона. Больше не хочет. Только вместе. Он думает об этом, наклоняясь, чтобы поцеловать. Там его крепко хватают за затылок так, что двигаться внутри становится сложно. Но Арсению как-то плевать. Ему в губы шепчут «люблю», а это так-то куда важнее. А ещё глаза прямо напротив. Безумные, жадные и при этом какие-то пугающе трезвые и открытые. Арсений сейчас своё удовольствие через его проживает. Ему хорошо ровно настолько же, насколько хорошо Антону. Ни больше, ни меньше. А тот захлёбывается в стоне «глубже». Не подчиниться требованию Арсений просто не может. Узел наливается кровью. Она же молотом стучит в ушах. Арсений толкается внутри, уже толком ничего перед собой не видя, но в этот раз его останавливают, требовательно вжимаясь рукой в грудь. — Нет. Арсений останавливается тут же, даже взгляд фокусирует, чтобы посмотреть вопросительно-нетерпеливо. — Можешь кончить на меня? Я хочу… Пожалуйста, — произносит Антон под ним, явно с трудом складывая слова в предложения. Не сдержавшись, Арсений шепчет, не отрывая взгляда от распахнутого рта: — Грязное, озабоченное создание. Губы у Антона сейчас красные-красные, и это — блядское бесстыдство. «На меня», потому что всё ещё стесняется произнести «на лицо». Выйдя из него и дав вытянуть наверняка затёкшие ноги, Арсений усаживается сверху, на грудь. Мажет скользким членом по лицу, не спрашивая, ведь ему велели не спрашивать. Он сегодня чудо какой покладистый, между прочим. Антон открывает рот шире, но головку не берет. Знает, что Арсению нужно. Проводит широко языком прямо по узлу, отчего внутри всё коротит. Арса перетряхивает натурально. Он глухо стонет, срываясь на рык. Заводит руку назад. Чтобы всем было хорошо, надо бы до чужого члена дотянуться. Но там сталкивается с рукой. Хочет отогнать, не позволить. Но в этот момент Антон берёт в рот узел, обхватывает губами, проводит языком. В этот раз стон из Арсения вырывается громкий, протяжный. Какой-то совсем не по-альфачьему высокий даже. И он упирается той рукой, что ещё недавно хотел доставить другому удовольствие, в стену над их головами, чтобы удержать равновесие. И опускает взгляд. Там Антон, прикрыв глаза, вылизывает узел, иногда полностью беря в рот, а иногда слегка, едва ощутимо царапая зубами, отчего у Арсения бёдра судорогой сводит. Как же, блядь, хорошо. Свободной рукой он прижимает ствол члена к щеке и двигается с небольшой амплитудой, буквально надрачивая о чужое лицо. Это пошло, грязно, но как-то совершенно не мерзко и даже по-своему красиво. Они повторят это снова. Это точно. Он кончает ему на лицо, доведя себя уже кулаком, специально целясь в основном на приоткрытый рот, но всё равно попадает и на ресницы. Приходится самому же убрать, чтобы, не дай бог, в глаза не попало. А потом прижимается к измазанному рту. *** Арсений Антона вымыл, белье на кровати сменил. И теперь сидит, любуется на лежащего под боком среди подушек. Одно только волнует: о пелёнке на матрас они сегодня, естественно, не подумали, и тот мокрый наверняка. Неприятно, наверное. Но идти на диван ни Антону, ни ему не хочется. Ему в первую очередь потому, что диван — там. А «там» он уже своим не считает. Антону, наверное, просто лениво. Под одеяло ложиться он тоже отказывается, позволяя себя целиком разглядывать. — Спи, я же вижу, что хочется, — говорит ему Арсений, рукой по лицу проводя. А тот упрямо головой мотает: — Без тебя не хочу. — Я всё равно не усну, ты же знаешь. — Со мной ты спишь. Антон прав, наверное. Но Арсений слишком перевозбуждён. Не так, как в самом начале, но всё ещё слишком. Сон кажется чем-то нереальным. И он уже смирился с тем, что будет до утра бдеть. — Спи, я тебя утром разбужу, в аптеку пойдём. — Потому что одного меня оставлять не хочешь? На самом деле, Арсений ещё не решил, какой вариант ему больше не нравится. Оставить одного или вывести туда, наружу. — Спи. — Не хочу. Курить хочу, если честно. Арсений поджимает губы, но ничего не говорит. Отпускать на балкон не хочется. Очень сильно не хочется, если честно. Антон вздыхает и поворачивается, чтобы потянуться к тумбочке. — Я знаю, что они тебе не нравятся. Но я специально купил без запаха, — говорит он, доставая электронку. И затягивается, а затем внимательно наблюдает за реакцией, выдыхая пар. Действительно пахнет почти ничем, может, только чуть-чуть ментолом. Но Арсений ухмыляется совсем не этому. — Ты готовился? — Вообще-то, да, — затягивается Антон ещё раз, выдыхает с явным облегчением. — И теперь-то я могу сказать, что был прав? — Ты был прав, — соглашается Арсений. — У многих в отношениях цикл перестраивается. Это нормально. Гоны будут реже… — Я уже сказал, что ты был прав, — перебивает он его, широко улыбаясь. Накурившись, Антон зовёт его к себе. — Мне холодно. — Так одеяло… — Нет. Упрямое создание какое. Озабоченное, жадное и упрямое. — Поехали завтра в Питер? К тебе? — говорит Антон, уже почти отрубаясь в чужих объятиях. — Я соскучился по Мистеру Коту. А ещё хочу, чтобы ты повязал меня в своём доме. И улыбается подлюка такая, потому что у Арсения на словосочетании «в своём доме» что-то изнутри торкает. И тот это знает. Только вот… Оказывается, Арсению нужен их дом. Он хочет, чтобы дом стал «наш». Но не говорит об этом. Ещё рано, да и говорить о таком стоит в более трезвом и осмысленном состоянии. Поэтому молча стаскивает с чужого пальца свою печатку. Он купит ему другое кольцо и себе тоже. Но это позже, когда время придёт. Арсению нужно больше. Теперь он точно знает.