Сады из стекла

★★★

Запах петрихора обогнал влажную прохладу, коснувшуюся оголённой спины. Скуало завозился, натягивая тонкое летнее одеяло повыше, прежде чем недовольно посмотрел на открытое настежь окно. Сквозь завесу спутанных волос он моргнул на тусклый свет и уткнулся головой в подушку. Слишком рано! И холодно! Ах. Подушка. Он вдохнул полной грудью прохладный запах петрихора и остывшего хлопка, но даже это едва ли могло перебить въевшейся в ткань запах секса. Скуало застонал в подушку, отвлечённо размышляя о том, как он оказался в этой постели. Последнее, что он помнил более-менее чётко, это жар между ног, крепкая хватка под коленями и прилипающие к спине подушки. Кровати в этом уравнении не было и открытых окон тоже. Рядом кто-то завозился. Скуало вспомнил — Тсунаёши. И Тсунаёши нагло просунул замёрзшие ступни под его лодыжки, чтобы погреться. Скуало вздрогнул и рефлекторно пихнул его куда-то в бок. Может, в живот. По жалобному стенанию он понял — цель достигнута. К сожалению, Тсуна временами был глуп, как пробка, и вместо того, чтобы оставить его в покое, притиснулся к боку и прижал к себе в ворохе одеял и простыней, закинув сверху ногу, забыв даже про то, что ещё минуту назад пытался согреть её об него. Скуало довольно вздохнул, позволяя тискать своё сонное измождённое тело. Было тепло. Окно могло оставаться открытым, ему нравился запах. Гром прокатился над крышей, и Тсунаёши недовольно засопел, сгребая Скуало под себя. Попытка защитить его от чего-то такого тривиального, как обычный звук, могла бы попасть в ментальную коробку «бесполезно, но мило» и даже пошла бы Тсуне в зачёт кармы, если бы этот придурок не прищемил Скуало волосы в процессе. Скуало, не порадованный необходимостью двигаться, запутался в одеяле и волосах и, щурясь, хрипло скомандовал: — Закрой окно! Тсуна нашарил его макушку в одеяле и чмокнул, оставляя влажный след. — Слишком рано, — пробормотал он и навалился сверху, как второе одеяло. Он не был массивным, хотя Скуало почти оценил попытку быть полезнее, чем просто тело, лежащее на второй половине кровати. Но даже так — не Скуало вечером жаловался на духоту в комнате и не идеей Скуало было спать с открытым окном. Почему отдуваться приходилось ему? — Тсуна. Тсуна, встань и закрой окно. Тсуна помотал головой и прижался теснее, не собираясь двигаться с места. Ради всего святого. Скуало вздохнул. Иногда этот бета вёл себя как избалованный ребёнок, делающий всё вопреки. — Тсуна, — когда тело на нём не отреагировало, Скуало решил зайти с другой стороны. Он понизил голос до хриплого шёпота, используя узнаваемый утренний тон (возможно, виной тому был не столько сон, сколько искусанная шея и бурный вечер). — Тсуна, пожалуйста. Тсунаёши крупно вздрогнул, Скуало почти ощутил, как мурашки поползли по его глупому телу от макушки до поджавшихся пальцев на ногах. Такой предсказуемый в этом. Приоткрытый золотистый глаз с расширенным зрачком показался поверх одеяла. В чём дело, животное? Ты можешь выполнять только команды, подкреплённые обещанием пряника? Скуало прищурился и капризно изломил губы. Не его вина, что Тсуна любил тактильный контакт и тащил в свои руки всё, что не было приколочено! А Скуало приколочен не был, он лежал рядом, закутавшись в честно отобранное одеяло, и хотел, чтобы окно было закрыто! Он не мог встать (только наполовину из-за давления чужого тела). И не его вина, что Тсуна так удобно устроился сверху. Когда запрос не был признан этим крошечным мозгом, одурманненным сном, Скуало постарался откинуть голову и обнажить шею, выглядя настолько привлекательно, насколько позволяло положение. Рефлекс сработал прекрасно, Тсунаёши бездумно потянулся ему под подбородок и ущипнул губами кадык. Он недовольно фыркнул в тёплую ото сна кожу, надушенную общими феромонами, и в конечном итоге поднялся, когда слова пробили его толстый череп. Как и ожидалось, прилив крови на юг пробудил его рациональность. И не удивительно, этот невозможный парень думал своим членом! Если бы мог, он бы и встряхнулся, как собака. — Ты просто дразнишься, — Тсуна задержался на кровати, чтобы понаблюдать за ним, и направился к окну. В его тоне не было ни раздражения, ни обиды. — Это невозможно. Скуало довольно вздохнул и переполз на середину кровати, занимая нагретое Тсуной место. — Твоя проблема, что ты не понимаешь с первого раза! — и ткнулся носом в подушку Тсуны. Она пахла так же, как и вчера, когда он уткнулся в неё, кусая вместо собственных рук. Влажное пятно высохло, под щекой ощущалась неровность в местах, где он прокусил ткань. Уши обожгло, и Скуало завозился, гася этот жар об наволочки. Тсунаёши хмыкнул, но наконец закрыл окно и даже задёрнул шторы. Не прошло много времени, прежде чем Скуало почувствовал, как прогнулся матрас у него за спиной, а руки нежно помяли бедро и бок, прежде чем нашли плечо и перевернули его самого на спину. Он вздохнул, принимая отвратительный утренний поцелуй. А потом дунул Тсуне прямо в рот, заставляя его подавиться с забавным звуком. — Ты слишком липкий, — Скуало отвернулся, облизывая губы. Тсуна засмеялся и намеренно оставил в отместку слюнявый поцелуй у него на носу. Скуало пихнул его ногой с кровати, вполне довольный тем, что вытер слюну об подушку Тсуны. Он не сделал хуже, эти подушки пережили сегодняшнюю ночь и с обратной стороны картина в любом случае была бы более печальной, чем крохотное пятно слюны. — Ах, меня выгнали из постели! Что мне делать? — драматичный, с фальшивыми слезами на рыжих ресницах, Тсунаёши уронил голову на матрас и надул губу. Он заскулил. — Скуало, Ску! Ало-тян, прости меня! Пусти обратно! Скуало бросил на него невозмутимый взгляд, а следом бросил и запачканную подушку. Он зарылся в одеяла поглубже и уже оттуда ответил: — Можешь идти на диван. Диван был широким, он вместил бы шестерых человек в разложенном состоянии, а вокруг него раскинулось целое поле подушек. Им пользовались куда чаще, чем этой прекрасной кроватью, которую Скуало мог беззастенчиво занять. Почему она пылилась здесь без должного внимания? Тсуна прятал это сокровище? Тсунаёши горестно вздохнул и на четвереньках переполз в изножье кровати, вытаскивая лодыжки Скуало из комфортного кокона. Грубоватые пальцы царапнули свежие следы на них, пальцы на ногах поджались, что Тсуна несомненно заметил и не прокомментировал. Не вслух. Его взгляд ложился раскалёнными камнями прямо сквозь одеяло. Скуало без энтузиазма потянул ноги обратно, и Тсуна в противовес с лёгкостью потащил всё его тело на себя. Медленно, растягивая каждый сантиметр ради представления имени себя. Одеяло задралось до живота, обнажая искусанную кожу, отсутствие любого белья и огромный синеющий засос под коленом. Скуало нахмурился поверх одеяла, сильнее оборачивая его вокруг плеч, не пытаясь прикрыться. Тсуна его так вымотал, что утренний стояк был жалкой породией на возбуждение. В лучшем случае, физически это был лишь слабый намёк на интерес. — Что ты делаешь? — сухо спросил Скуало, наблюдая за тем, как блуждал взгляд жёлтых кошачьих глаз. Тсуна пососал едва выступающую косточку с внутренней стороны его лодыжки и прижался к ней щекой, как особенно ласковый кот. — Мне будет одиноко. Скуало облизал губу. — ...И что ты предлагаешь? Тсуна рассеянно потирал его кожу, собираясь с мыслями или просто красуясь. Скуало перебрал пальцами на ногах, по опыту зная, что с Тсунаёши гораздо выгоднее вести переговоры, а не войну. Он был упрямым, но сговорчивым парнем и умело пользовался дарованным природой ртом. Тсуна закинул его лодыжки себе на плечи и продолжал осторожно их разминать, продвигаясь к икрам. — Душ? — промурлыкал он. Скуало задумчиво хмыкнул, разглядывая томное выражение его лица и блестящие губы. ...может быть, это была не такая уж и плохая идея.

★★★

Скуало помнит дорогу до дома Тсунаёши настолько хорошо, будто она была выжжена в его мозгу. Одновременно волнующее (в не самом приятном смысле; его почти тошнит от беспокойства за этот факт) и вместе с тем... это что-то приятное. Место, где он смог расслабиться, где чувствовал себя в достаточной безопасности, чтобы добровольно подставить шею и спину. Скуало не хочет натыкаться на дурные ассоциации и поэтому решительно толкает калитку, ведущую на просторный участок перед домом Тсунаёши, отбросив все мысли. Это милое место, которое требует чуть больше осмысления, если подумать. Территория была широкой и удалённой от города, Скуало с удивлением отметил, что Тсунаёши почти наполовину жил в лесу — границы участка заметно пролегали сквозь дикие деревья, едва облагороженные, чтобы не доставлять неудобств. И здесь было тихо, гораздо тише, чем буквально двадцать минут назад, когда Скуало брёл по улицам. И Тсунаёши тащил его сюда на своей спине, наверное, половину дороги, а это было далеко. Он стучит в дверь, не ожидая немедленного ответа. Нервная энергия бурлит в его теле, фантомное ощущение прохладных ладоней на разгорячённой коже спины и плеч, губы на горле... Скуало трясёт головой и прикусывает язык. Ощутимо болезненно, чтобы отвлечься, и это едва ли помогает сосредоточиться. Когда дверь открывается и его взгляд встречается с удивлённым взглядом Тсунаёши, в голове мелькает стыдливая мысль — что он вообще здесь делает? Тсунаёши поражённо ахает, его пальцы сжимаются на дверной раме, тогда как на щеках вспыхивает румянец. Его рука ложится на горло, он проводит пальцами под пахучими железами и отдёргивает руку. Он сбивчиво выдыхает почти без пауз: — Ты... Я не думал... думал, что ты... Скуало быстро прерывает это безобразие. — Я могу войти? Тсунаёши быстро замолкает и сглатывает, не отводя широко распахнутых глаз. — ...конечно. Он открыл дверь пошире и потеснился, позволяя Скуало всё, что ему было нужно. А ему было нужно наконец оказаться внутри, подальше от чужих глаз и удушливого влажного воздуха снаружи. Тсунаёши потеснился, выглядя взбудораженным его внезапным визитом. Отчасти даже взволнованным, постоянно заглядывая в глаза, но на этот раз благоразумно держа руки подальше. Какой беспокойный парень. Они вроде расстались полюбовно, откуда эта нервозность? Скуало сжал зубы, раздражённый настойчивыми мыслями о том, что не был бы против, если бы эти руки оказались где-нибудь на его теле. Его гон завершился, и он рассеянно задумался о том, не сбился ли цикл настолько, чтобы возобновиться так скоро. Может быть. Заготовленное оправдание в виде отпускного листа прожигало внутренний карман на груди. Тсунаёши растерянно замер посередине прихожей, то разглядывая Скуало, то отводя глаза в сторону. — Могу предложить чай? — Тсунаёши выдержал пристальный взгляд Скуало и по его кивку лёгкими шагами отправился на кухню, пока его гость повесил плащ на вешалку у двери. Скуало смутно помнил эту часть дома, более сосредоточенный на его хозяине, чем на обстановке или планировке. И запомнились ему в основном подушки, прилипающие к вспотевшей коже. Дом за пределами обжитой гостиной казался... одиноким, за неимением другого термина. Но Тсунаёши смотрелся в этой обстановке органично, каким бы печальным ни было это зрелище. — Полагаю, — Тсунаёши повертел в пальцах уголок кухонного полотенца и затих под его взглядом. Скуало моргнул, сосредотачиваясь на его лице, всё ещё немного розовом и несущем след растерянного смущения. — Полагаю, ты хотел моего молчания? Скуало растерянно нахмурился. Конечно, если парень не станет трепать об их связи на каждом углу, это будет благословением, но не то чтобы Скуало волновали такие вещи. — С чего бы? Тсунаёши моргнул. Его губы сжались в тонкую нитку, прежде чем сложились в сложное выражение, которое Скуало не мог расшифровать однозначно. А феромоны не давали никакой подсказки — бета-феромоны были менее выразительны, плюс, он не совсем доверял своему носу прямо сейчас. — Тогда почему? — тихо спросил Тсунаёши с твёрдостью, почти странной в этой обстановке. Невидимое напряжение пришло вместе с этим, окружив их обоих плотным облаком. Взгляд Скуало вильнул в сторону. Он, признаться, и сам не знал. Ни что забыл в этом доме, ни почему из всех людей искал компании именно Тсунаёши. Разумеется, его присутствие не приносило привычного раздражения и головной боли, и... С другой стороны, нужны ли ему какие-то веские основания, чтобы делать то, что ему хочется? Конечно, нет. Усталый вздох просто вырвался, и Скуало не стал сдерживаться. Рисоваться перед Тсунаёши было последним, чем стоило заниматься, хотя бы ради сохранения своих нервных клеток. Этот парень был сверхъестественно проницателен и в любой момент мог сказать, когда с языка Скуало срывалась ложь, а когда перенапряжение в мышцах ставило его на грань судороги. Уши обожгло близким дыханием возбуждения, и Скуало прочистил горло, чтобы отвлечься от дурных мыслей. Он помассировал шею и обвёл взглядом небольшую кухню, созданную для готовки на быструю руку, а не для обстоятельного застолья и расположения гостей. Всего два стула у стола, рассчитанного на шестерых, минимум посуды, но много кружек и чашек, самый минимум мебели и из техники только чайник и тостер. Вазочка для фруктов была пуста, только одинокая карамелька сиротливо лежала на самом дне. Всё в этой комнате, казалось, говорило «тебе здесь не рады», всё — кроме её хозяина. Тсунаёши терпеливо ждал от него ответа. Его взгляд был тяжёлым, тяжелее, чем томность и обещания проглотить целиком. Скуало под его весом опустился за стол, удерживая себя от того, чтобы поёрзать на стуле. Он выпрямился и прочистил горло, не зная, какие слова были бы более уместными и не сделали бы его более жалким, чем он чувствовал себя сейчас. Растерянность не была ему характерна, но при всём его профессионализме в плане ведения переговоров слова просто не шли. Тсунаёши сжалился над ним, он прислонился к столу бедром и немного наклонился, положив руку рядом со Скуало. Он не прикасался, не без разрешения, но даже это казалось, скорее, случайным, чем выверенным и обдуманным. Скуало облизал губы и собрал свою прямолинейность в кулак. — Я не знаю, что здесь делаю. Вот. Он сказал это, глядя в хищные жёлтые глаза. Тсунаёши удивлённо моргнул. Тяжёлый взгляд исчез, сменившись мальчишеской неуверенностью и искренним изумлением. Всё его лицо, казалось, потеряло десяток лет, сделав его подростком, которому признались в любви, а он не знал, что с этим делать. Скуало, конечно, здесь был не одинок в этом чувстве. Тсунаёши потряс головой и тихо фыркнул со смехом. Это был мягкий звук, заставивший маленький комочек тепла поселиться в груди Скуало. Напряжение немного отпустило его из своих когтей, хватку которых Скуало заметил только тогда, когда они больше не сжимали его горло. Следующий вдох был легче — настолько, что он едва не захлебнулся притоком воздуха. — Для начала — чай, — заключил Тсунаёши, постукивая пальцем по столешнице, милостиво игнорируя его потерю контроля. Скуало наблюдал за тем, как улыбка оживляет лицо Тсунаёши. — Потом мы можем поговорить. Скуало кивнул. Звучало как план. Тсунаёши был обходителен и деликатен, что Скуало подметил ещё в первую их встречу, когда у него было достаточно сил, чтобы здраво оценивать своё состояние и положение, в котором не ломило бы поясницу и рёбра. Тсунаёши с любопытством принюхался к воздуху, любезно игнорируя феромоны, поджигающие стул под задницей Скуало. Тупое тело, гон не мог начаться снова! Тсунаёши издал трель, разом утихомирившую нервозность Скуало. Это не было похоже на родительский тон для щенка или даже на зов партнёра, просто... просто кусочек спокойствия, который Тсунаёши отделил от себя и передал ему. Без какой-либо необходимости. Скуало спрятал губы за чашкой и щедро хлебнул обычного зелёного чая, горчащего на языке. Он покатал этот вкус во рту, погладив языком зудящие дёсны, и сглотнул. Он оттягивал момент, и Тсунаёши это прекрасно понимал, награждая мягкими взглядами и ненавязчивыми звуками, призванными успокоить и поощрить. Скуало против воли фыркнул. Столько заботы для кого-то, кого видишь второй раз в жизни. И первый раз в пристойном виде. Но даже терпение такого человека, как Тсунаёши, было конечным — он кашлянул, чтобы привлечь внимание Скуало, и приподнял уголок рта в подобии улыбки. Скуало не думал, что он действительно хотел бы улыбнуться ему. — Я ценю твою компанию, но всё же хотел бы получить... ах, чуть больше объяснений. Деликатный. И лгун. «Ценю твою компанию», как же. Лицо беты дрогнуло, улыбка сползла, на её месте образовалась хмурость и тень замешательства. Тсунаёши повёл носом и моргнул несколько раз, будто пытаясь осмыслить то, что чувствует. Скуало почувствовал кислоту во рту и поспешил смыть её горчащим чаем. Он поболтал остатки в чашке и поставил её на стол между собой и Тсунаёши. Стул под задницей казался самым неудобным местом в мире, крохотная кухня сдавливала со всех сторон, а потяжалевший воздух то остывал, то нагревался, что Скуало совершенно не нравилось. Он оттянул воротник рубашки, запоздало вспоминая о том, что здесь остались его испорченные брюки и рубашка, которую Тсунаёши наверняка не успел сдать в химчистку. Конечно, он ничего не сказал об этом. Рубашка Тсунаёши колола статическим напряжением, которое скапливалось между ней и его кожей. — Скуало..? — Я в порядке, — огрызнулся Скуало и поморщился, приложив чашку к губам, чтоб заткнуться. Он мог бы быть менее грубым. Но из них двоих только Тсунаёши заворачивал камни в фантики от конфет, чтобы скрасить то, что бросал Скуало в лицо. Удары не теряли веса, какими бы симпатичными словами ни были прикрыты, и его это бесило. И беспокоило. Почему его должно беспокоить что и как говорит эму этот парень? — Скуало, у тебя жар. Скуало отпрянул от протянутой руки Тсунаёши и сжал зубы, игнорируя беспокойство беты. — Не. Трогай. Тсунаёши сглотнул и коротко кивнул. Он выпрямился на стуле, словно проглотил палку. Его лицо было напряжённым. — Хорошо. Не буду. Скуало собрался с мыслями. Его чувства приводили в замешательство. Савада Тсунаёши был неплохим парнем и достаточно чутким партнёром для проведения цикла. Будь Скуало омегой, то уже напрудил бы себе в штаны от перспективы быть в центре его внимания. Но, и это было самым главным, альфа внутри него не требовал обнажить клыки. Это доставляло определённое беспокойство. Тсунаёши, насколько бы мягким и уступчивым ни был, представлял угрозу, но инстинкты не вставали на дыбы, стоило ему прижать зубы к затылку Скуало. Это было ненормально. Конечно, беты отфильтровывались восприятием, но даже так... Скуало сомневался, что позволил бы кому-то за пределами стаи даже просто приблизиться на расстояние укуса. Тсунаёши он позволил. Он позволил ему многое из того, что даже не считал возможным. И это бесконечно выводило его из себя. Это испугало его. Скуало заглянул Тсунаёши в глаза и проглотил комок нервов в горле. — Поцелуй меня. Прозвучало резко даже для него самого. Тсунаёши вздрогнул и закономерно впал в замешательство. — Скуало, я не думаю... — Сейчас. Он уже выпалил это и не собирался давать заднюю. Тсунаёши поймал его взгляд и медленно встал из-за стола, давая шанс передумать. Скуало не нервничал, он не нервничал, когда бета навис над ним и провёл костяшкой пальца по краю крепко сжатой челюсти. Он медлил и оттягивал исполнение его просьбы, нет, требования, выразив непонятную эмоцию на лице. Его палец остановился у самого уха и погладил заросший прокол на мочке. Этот нежный жест заставил Скуало напрячься куда сильнее, чем любая пощёчина или её обещание. Дрожь пробежала по позвоночнику и осела внутри в тревожном ожидании. Тсунаёши тихо выдохнул и обхватил его щёки прохладными ладонями, кончики сухих грубоватых пальцев прочертили по коже невесомые узоры. Скуало непроизвольно моргнул от его дыхания, коснувшегося ресниц. Пахло чаем. И металлом. Скуало закрыл глаза и заставил себя расслабиться. Ему хотелось понять. Влажные от чая губы коснулись его века, — Господи, он говорил не об этом, что за цирк! — Скуало схватился за руки Тсунаёши, чтобы отцепить их от себя, и с удивлением обнаружил, что не может этого сделать. Тсунаёши держал его, как медвежий капкан. Горло Скуало нервно дёрнулось, ладони вспотели. Тсунаёши отстранился и выглядел несчастным, даже когда его губы растянулись в несмелой улыбке. — Ты меня используешь, — прошептал он, поглаживая большими пальцами щёки Скуало. Заглядывая в его глаза расширенными зрачками, выдыхая огонь и железо после каждого неестественно ровного вдоха. Скуало сглотнул, чувствуя ожог от одного только его дыхания на своём лице. Он промолчал и закрыл глаза. У него не было слов для Тсунаёши, не тех, что могли успокоить. — Ладно, — Тсунаёши кивнул самому себе и притянул лицо Скуало к своему. — Всё в порядке. Это не так. Мягко — это первое, что осознаёт мозг Скуало, закоротивший в какой-то момент. Болезненный узел в основании позвоночника натянулся — и это второе, что он чувствует вместе с движением губ и влажностью слюны. Это больно. Скуало чувствует себя гадко. Он попросил того, чего хотел, и Тсунаёши даёт ему это, но выглядит таким несчастным, что это просто причиняет боль. Непроизвольное хныканье замерло в груди вместе с дыханием, вырвавшись крохотным оборвавшимся звуком. Скуало потянулся вперёд, позволяя своей руке лечь на затылок Тсунаёши особо резвой змеёй и ощущая вставшие дыбом волосы под пальцами. Так тому и быть, он будет уродом, но напоследок получит от этого максимум, прежде чем его выставят за дверь. Тсунаёши рвано выдыхает в поцелуй, и Скуало ощущает мелкую дрожь в его пальцах, напряжённых от усилия сдерживаться. У этого парня крепкая хватка, вспоминает он. Может быть, даже способная перетереть кости в пыль. — Я не стеклянный, — слова вырываются сами по себе, и Скуало даже не думает о том, что это значит для него. Для них обоих. Тсунаёши покачал головой и снова погладил его, сводя их лбы вместе. — Я... не уверен, что это следует делать. Скуало закрыл глаза и вздохнул. Конечно. Он чувствовал мелкую дрожь в мышцах, в костях, низкая нервная вибрация, не дающая сидеть на месте, требующая движения. Скуало хотел прекратить думать. И чтобы Тсунаёши прекратил. Прямо сейчас. — Просто сделай это. Тсунаёши задумчиво промычал и легонько чмокнул его в губы, оставляя свой вкус, будто намеренно дразнил и собирался отказаться в последнюю секунду. Скуало облизал губы и дёрнулся вперёд. Руки, которые держали его, напряглись, прежде чем расслабились и позволили приблизиться. Скуало успел только слегка приподняться, прежде чем ударился о спинку стула и рвано выдохнул в губы Тсунаёши, захватившего его рот. Руки соскользнули с лица; одна осталась на шее Скуало, накрыв пахучую железу, другая двинулась ниже, сжалась сразу под рёбрами и снова скользнула дальше, на бок, на спину, поднялась между лопаток и надавила, оставляя клеймо в виде ладони. Скуало чувствовал себя глиной, которую сминают и которой придают форму перед неминуемым обжигом. Он задыхался, лёгкие не могли вместить столько воздуха, и его было недостаточно. Когда он попытался сделать вдох, то просто не смог. Его грудь была полна. Казалось, в любой момент поток хлынет у него изо рта вместе с болезненной потребностью... во всём этом. Он не хотел останавливаться. Пальцы зарылись в волосы Тсунаёши, потянули в сторону, но проще было сдвинуть гору с места или наклониться самому. Скуало неловко шаркнул ногами по полу, бесполезно проскользив вместо того, чтобы приподняться и занять более выгодное положение. Тсунаёши загонял его в угол. Тсунаёши целовал его так, будто сегодня закончится через мгновение, а завтра не наступит. Скуало не сдержался, тихий стон просто вырвался, за ним последовал второй, более громкий и высокий, за ним третий, и он просто перестал считать. Ему подумалось, что Тсунаёши выжимает из него эти звуки своими жадными губами и руками и не прикладывает для этого особых усилий. Язык скользнул ему в рот, Скуало встретил его своим, ощущая сладкий привкус чая. И меди. Это ударило его, словно во рту Тсунаёши был оголённый провод под напряжением. Скуало замычал и толкнул Тсунаёши в плечо, но давление на спину и шею не дало отстраниться. Он чувствовал отчаяние и кровь между их языками, толкая эти глупо сильные плечи руками, в которых поселилась дрожь. Тсунаёши отстранился сам, глядя тёмными глазами на его истерзанный рот. Скуало сглотнул и без раздумий сунул большой палец между губ Тсунаёши, не давая ему сомкнуть челюсти и спрятаться. Влажный жар обхватил его палец, ощущение стекло мурашками за пояс брюк, напоминая ему о том, насколько возбуждение вскружило голову. Скуало захлопнул собственный рот и надавил Тсунаёши на язык, заставляя его открыть свой. Тсунаёши вяло, медленно моргнул, но послушно расслабил челюсть, хотя язык скользнул под подушечкой его пальца, выбивая мысли из головы. Скуало подавил дрожь в позвоночнике. Он чувствовал кровь, её вкус живо растёкся по языку и всё ещё оставался во рту, но... Рот Тсунаёши был чистым. Розовым, влажным, расслабленным в хватке Скуало. Скуало нахмурился и моргнул, медленно ослабляя давление. Ему... не могло показаться. Он снова облизал губы, чувствуя медный привкус поверх сладости улуна. Это... это его феромоны? Тсунаёши выглядел несчастным. Он моргнул большими блестящими глазами и спрятал лицо в протянутой ладони Скуало, какой он ещё придерживал его за челюсть. На чувственных покрасневших губах лежала тень шаткой улыбки, грозящей в любой момент превратиться в гримасу страдания. Скуало нахмурился сильнее. Он не чувствовал этого запаха раньше. Его мозг отчаянно воспроизводил всё, что Тсунаёши делал с ним буквально пару дней назад, и... Скуало не мог сказать, что чувствовал, будто... Он списал это на побочки, на усталость, на цикл, подумал, что ему просто мерещится запах и вкус того, чего он просто не мог увидеть. Тсунаёши отстранился сам, оставив на ладони отпечаток своих губ. В этом было что-то окончательное. Как точка в конце длинного предложения, которое так и не было произнесено вслух. Скуало что-то упускал, происходило что-то, чего он отчаянно не понимал. Он сжал пальцы в кулак и медленно опустил руку, Тсунаёши проводил её нечитаемым взглядом. — Уходи. Скуало не дёргается от неожиданности, но близок к тому, чтобы приподнять плечи от неожиданности. Это не похоже на приказ, но в то же время так сильно напоминает мольбу. Он осоловело моргает, сосредоточенный на том, как жжёт губы и как зуд разгорается в его сжатом кулаке. Тсунаёши даже не смотрит на него, вся его фигура не кажется напряжённой, будто это не стоило ему ничего. Ноги не держат, но Скуало преодолевает это, опираясь на стул и крепко сжимая челюсти. Пустяки. Слабость в ногах никак не связана с отказом, которого он никак не может понять. Он вообще ничего не может понять. — Это лучше не продолжать, — погодя говорит Тсунаёши, когда Скуало не делает ни единого шага в сторону выхода. Взгляд Тсунаёши виляет по кухне, робко останавливается на застывшем лице Скуало, и снова ускользает в сторону. Рыжие ресницы мелькают в быстром моргании, и Скуало странно сосредоточен на этом. Его гордость, несомненно, задета отказом, какая-то маленькая его часть хочет бушевать и громко выразить своё негодование. Скуало молчит, словно внезапно лишился голоса. Он открывает рот и закрывает его. — Почему? Плечи Тсунаёши трясутся, Скуало с запозданием понимает, что он смеётся. Смеётся, хихикает без капли веселья, и эти звуки грубым абразивом проходятся по его костям. Скуало хмурится и сжимает спинку стула, держась прямо. — Ты знаешь. Нет, нихрена подобного, он не знает. Если дело в случайном сексе, или в личности Скуало, или в его вторичном поле, или... — Ах, — Тсунаёши улыбается, его губы дрожат, будто он в шаге от того, чтобы расплакаться. Он шмыгает носом, только наполовину пытаясь считать атмосферу в воздухе между ними. — Скуало, прости, но тебе лучше уйти. Скуало поджимает губы, больше всего оскорблённый тем, что произошло сегодня. Его губы пульсируют в такт гневному сердцебиению, кончики пальцев покалывает, ноги немеют ниже колен. Он стоит. — Ублюдок, — шипение срывается с языка, кулак сжимается на грудках Тсунаёши, отводящего взгляд в сторону. Он даже обнажает шею, подчиняясь его силе, и у Скуало мурашки бегут по телу. Это не приятное чувство, далеко не приятное. Скуало использует пару сантиметров превосходящего роста, чтобы нависнуть сверху, но бета и без того подавлен и не собирается сражаться за доминирование. Взгляд жёлтых глаз на мгновение касается лица Скуало, как пощёчина, и так же быстро исчезает. Дыхание Скуало обрывается, сменяется нарастающим рычанием. Взгляд Тсунаёши возвращается, интенсивный, не злобный, никакой — но тяжёлый, как высокая приливная волна. Скуало цепляется за его футболку, и только поэтому его не уносит прочь. — Ударишь? — с кривой улыбкой говорит Тсунаёши. Его голова почти насмешливо наклонена в сторону. У Скуало немеет язык. Рука дрожит от перенапряжения, и у него складывается ощущение, что и она вот-вот онемеет и отнимется. — Ты напрашиваешься на хорошую трёпку? — Скуало заставляет себя двигаться, он встряхивает Тсунаёши раз, другой, прижимает его к столу, держась за его грудки. Его самого шатает, он загоняет слабость в ногах глубже. Тсунаёши смотрит. Он смотрит, и пока этого достаточно, чтобы заставить слабость в ногах превратиться в неконтролируемый тремор. Под прохладной кожей Тсунаёши ощущается бьющийся жар, запертый под замком, десятком, сотней замков. Его ладони обвиваются вокруг кулаков Скуало, как мягкий и упрямый сорняк. Вокруг кулаков, вокруг его грудины, вокруг шеи, затягиваясь в петлю. Скуало дышит тяжёло, каждый вдох это борьба, он разжимает пальцы, выпуская смятую футболку, и вместо неё цепляется за тонкие сильные пальцы. Он тянется к губам Тсунаёши. — Не надо, — говорит тот, но не отстраняется. Его взгляд прикован к губам Скуало, и это просто смешно. Этот парень смешон. — Я не лучший вариант... — Заткнись и поцелуй меня. У Скуало нет терпения к этим танцам в духе «держись от меня подальше». Он даже удивлён тем, что не испытывает отторжения. Тсунаёши смотрит ему в глаза и выглядит потерянным, как одинокий камень, брошенный в воду. О, он неприменно упадёт на дно в конечном итоге, но до тех пор будет падать, и падать, и падать. Парадоксально, ведь это Скуало не может удержаться на ногах без значительного усилия. Тсунаёши закрывает глаза, его ресницы дрожат. Они золотистые с такого близкого расстояния и длиннее, чем кажутся из-за своего цвета. Простая иллюзия, от которой не получается отмахнуться. Скуало чувствует его запах, вожделение невозможно спутать, у похоти особый тяжёлый оттенок. Он ложится на кожу, как дым, и так же въедлив. Скуало целует сам. Тсунаёши не отстраняется, его губы сжимаются и расходятся в знакомом движении. Голова Скуало автоматически наклоняется для лучшего угла, для большего ощущения удовольствия от чего-то столь малого. Их тела прижимаются друг к другу, он чувствует глухое сердцебиение в груди Тсунаёши и не может сдержать гула в собственной груди. Это даже отдалённо не похоже на мурлыканье, Скуало никогда сознательно не мурлыкал, если только не был в каком-нибудь угаре, но надеется, что этот звук достаточно выразителен. Тсунаёши содрогается. Его ладони жадно скользят по бокам, прижимаются к рёбрам Скуало, заставляют искать большего трения между ними. Скуало мычит, его язык покалывает, в животе образуется сосущая пустота, он чувствует, будто завис в момент падения в пустоту. Руки Тсунаёши держат его на месте. А потом подхватывают и укладывают на стол. Скуало не отвлекается на такие мелочи, как твёрдое дерево под задницей и звякнувшая об пол ложка. Он обхватывает Тсунаёши ногами, подтягивает ближе и продолжает целовать, сосать и кусать. Дёсны зудят, язык Тсунаёши унимает этот зуд. Он весь похож на бальзам, на исцеляющую припарку, снимающую жар. Он холодный и тёплый, горячий, как ад, и ледяной, как пустынная тундра. Скуало хочется прижаться к нему и отстраниться, прижаться снова, и снова, и снова, и... — Нгхах... Рот на горле настойчив, крошечные укусы многочисленны, они рассыпаются по его коже, как сотня огненных муравьёв. Жалят, оставляют зуд, распаляют огонь внутри. Запах крови невыносимо насыщенный, сладковатый, всепоглощающий, как парное мясо, в которое Скуало ткнулся носом. Под ним знакомая лимонная отдушка мыла. Скуало прижимается к макушке Тсунаёши, вдыхая запах его волос, цепляясь за его тёплый затылок, как за единственное, что способно удержать его. Тсунаёши целует его ключицы, ложбинку между грудными мышцами, прижимается зубами в обещании серьёзного укуса, но переключается на другой участок кожи и втягивает его в рот. Их бёдра трутся друг об друга, и Скуало наконец-то доволен. Он выдыхает стон и прижимается поцелуями к макушке Тсунаёши, увлечённого его грудью. Бета ворчит и издаёт трескучие отрывистые звуки, как сломанный мотор, как погремушка гремучей змеи. Скуало закрывает глаза и отдаётся ощущению его жадных губ и рук, разводящих рубашку в стороны. Скуало помогает, насколько это возможно. Он выворачивается из рукава, забывая про второй, дёргает ремень пару раз, прежде чем непослушные пальцы оттягивают пряжку и позволяют вытащить его из шлёвок. Тсунаёши не даёт ему выбросить его к чёрту. — Позволь, — говорит он, прикусывая кожу над пупком. Скуало стискивает зубы и сдерживает стон. Напряжённые мышцы его живота дрожат, он сжимает бёдра Тсунаёши ногами и рывком тянет его на себя. Их губы скользят от избытка слюны, Скуало тяжело сглатывает и распахивает рот, жадно глотая воздух. Опора в руках исчезает, прежде чем петля на них из ментальной становится физической. Он моргает на ремень, обёрнутый вокруг запястий, и, почти не веря в это, пытается развести руки в стороны. Тсунаёши затягивает петлю крепче, делает вторую и закрепляет конец. Вес ремня кажется неподъёмным. Скуало сглатывает. Глаза, следящие за ним, жгут, как угли и кислота. Он дёргает запястьями, чувствуя слабость в коленях, закинутых на чужие бёдра. Во рту сухо, лёгкие горят, а губы немеют. — Тсуна... Его спина касается столешницы, рука мягко давит на грудь, вынуждая откинуться и принять это. Тсунаёши мягок и твёрд, он вода, необъятный кровавый океан. Он легко принимает всё, что в него попадает, но стоит применить силу, и ты почувствуешь всю твёрдость удара об водную гладь. Тсунаёши похож на силу природы, и Скуало дрожит. Это отличается. Он осознаёт всё до последнего шороха и всё равно теряется от давления, у него перехватывает дыхание, воздух кажется непригодным для того, чтобы проходить через лёгкие. Грудь жжёт, в паху горит. Внутренняя сторона бёдер прилипает к брюкам от пота, по внешней стороне Тсунаёши скребёт ногтями, будто мечтает распустить брюки по швам. Ладони разминают его зад, сводят напряжённые ягодицы вместе и разводят в стороны. Скуало связанными руками скребёт по груди Тсунаёши, по напряжённому прессу, чувствуя каждую крошечную дрожь, отдающую ему в пальцы. Это трепетное чувство, которое формируется у него в животе и глотке. Скуало глотает, но оно не проходит. Он глотает снова, надеясь облегчить... хоть что-нибудь. Но всё, чего ему удаётся добиться, это трения о бёдра Тсунаёши и дрожащего стона от стимуляции члена. — Тсуна. Тсунаёши урчит с вопросительной интонацией и на мгновение прерывается, чтобы нырнуть головой в петлю из связанных рук Скуало. Его грудь трётся о соски Скуало, что он игнорирует с непрошибаемым безразличием. Его лицо очаровательно розовое, ресницы мокрые, а глаза пусты, как беспросветная бездна. Он рассеянно улыбается. Чувство внутри Скуало похоже на очень тонкую нить, которая слишком сильно натянута и вот-вот лопнет с жалобным «дзынь». — Ты хотел это, да? — хрипло говорит Тсунаёши. Он по-прежнему ласков, и Скуало не понимает в чём дело. Что-то неправильно, что-то глубоко неправильно. Он сжимает кулаки, но ремень жёстко фиксирует его запястья. Они прямо перед ним, но между ним и узлом лежит голова Тсунаёши. Скуало не хочет признавать, что всё пошло не совсем... совсем не так, как он даже не смел бы думать. Слюна комом встаёт в горле, Скуало хмурится, приподнимает губу, обнажая зубы. Тсунаёши хихикает на угрозу, которой тычут ему прямо в лицо. Тихий неуместный звук, который Скуало на каком-то уровне считает угрозой. Волосы по всему телу становятся дыбом, Скуало поджимает колени ближе к телу, но Тсунаёши прижался слишком плотно, чтобы попытаться его оттолкнуть. Его тело неудобно горячее поверх тела Скуало, прижатого к столешнице. — Твой цикл закончился. Зачем ты здесь? Вот оно. Скуало беспомощно сжимает пальцы и выгибает спину, откидываясь на стол. Тсунаёши загнал его в угол и просто не оставил места, куда он мог бы сбежать. Не в таком виде, не в таком положении с раздвинутыми коленями и бетой, добровольно сунувшим голову в кольцо из его скованных рук. Браво. Тсунаёши оказался более коварным, чем он даже предполагал. Простак с добрыми намерениями и скрытой силой? Ба, это была змея, затаившаяся в траве, и сейчас она медленно сжимается вокруг Скуало в удушающем захвате, пока не раздавит ему рёбра или не выдавит дыхание до последней капли — смотря что случится раньше. Скуало поджимает губы. Он не знает, ясно! Он не знает, по какой причине вернулся. Наполовину безумное предположение, когда он удирал от Лусса и его ищущего сочные сплетни взгляда, загнало его в круг мыслей о том, насколько просто было отдаться гону здесь. Это было комфортно, единственными требованиями Тсунаёши были только внятное согласие и слова вместо жестов. Если Тсунаёши нужно было, чтобы Скуало согнулся кренделем, Скуало сгибался или громко заявлял о том, насколько это было дерьмовой идеей. И Тсунаёши отступал и переключался, заводил разговор, отвлекал его. Этот парень любил поболтать во время секса и многое делал ради того, чтобы Скуало не чувствовал себя инструментом для удовлетворения первичной похоти. Нет, он доводил Скуало до белого каления, до иступления, работал с ним, как с металлической заготовкой, которая могла выражать свои мысли. И принимала любую форму, какую Тсунаёши мог бы потребовать. Скуало отводит взгляд. Этот бета, может, и заставил его извиваться, и сейчас он имеет ощутимую власть над ним, но даже так волосы на загривке поднимаются не от угрозы и вызова, а от животного страха. Тсунаёши может делать с ним всё, что только взбредёт ему в голову, и Скуало придётся полагаться исключительно на рациональную часть себя, чтобы соответствовать. Его инстинкты не реагируют, исключая самые базовые телесные реакции. Он не хочет рычать, он не хочет кусать до крови и бороться, он не хочет установить своё превосходство, даже перевёрнутый на спину с обнажённым мягким подбрюшьем. Это вызывает страх, вызывает трепет, и ему это по какой-то безумной причине нравится. Горло сжимается вокруг ничего, это самую малость болезненно. Тсунаёши ложится сверху, расслабляется и заводит ладони под ягодицы Скуало, не сжимая и не надавливая, просто удерживая их там. — Ты ублюдок, — говорит Скуало. Лицо горит, уши горят, он чувствует, как огонь стекает на грудь, делая её розовой. Тсунаёши задумчиво урчит. — Ублюдок, — соглашается он. — Так почему? Почему, почему, почему! Это так важно? У Скуало обязательно должна быть причина, чтобы хотеть... хотеть... Он крепко зажмуривается и выдыхает, полностью расслабляясь. Ремень впивается в запястья, это не совсем удобно, и вскоре его руки затекут, если он не сменит положение. — Встань, — тихо просит он. Тсунаёши приподнимается, но не позволяет его рукам соскользнуть со своей шеи. Скуало неловко сжимает его бёдра ногами для устойчивости и расслабляется, когда Тсунаёши поднимает его в сидячее положение. — Итак? — Я не знаю, ясно тебе? Ты... — горло сжимается, голос на мгновение исчезает, давая ему отсрочку. Скуало не хочет говорить об этом вслух. Никогда бы не сказал при любом другом раскладе. Но Тсунаёши сидит прямо у него под кожей и избежать этого можно было только до того, как он туда забрался. — Я... Ты не раздражаешь. Тсунаёши задумчиво гудит. — Ты уже говорил об этом. Когда? Если речь о том, как он в угаре бросался на этого парня во время гона, то Скуало не совсем чётко помнил свои слова, слова в принципе. — Это не изменилось. Но ты раздражаешь прямо сейчас своими расспросами. Тсунаёши не хмурится на раздражение и агрессию в голосе, даже попытку гневно взбрыкнуть бёдрами пропускает, как что-то незначительное. Его ладони на пояснице мягкие, и круги, которые он выводит на оголённой коже, посылают статические разряды по позвоночнику Скуало. — Разве это плохо? Желать объяснений? Знать, что ты делаешь и почему? Скуало... не уверен, что это важно. Объяснения всё усложняют, лишние слова привносят не объяснения, а оправдания. Скуало хочет секса, Тсунаёши хочет секса — простая математика, которая не требует существенных умственных способностей. И его начинает злить, что Тсунаёши не понимает таких простых вещей. — Это важно? Тсунаёши приподнимает бровь. — Скуало, — говорит он отстранённым тоном. — Позволь сказать тебе, что есть разница между тем, чтобы искать человека для быстрого перепихона, потому что он удобен, и тем, чтобы хотеть секса с определённым человеком. Да, есть, эта хуйня называется отношениями. Скуало в курсе. — Я просто удобен? — Тсунаёши улыбается, и эта не та улыбка, которая красила бы его. Скуало не может смотреть на неё, но и отвести взгляд тоже не может. Он сжимает и разжимает пальцы, не в силах уйти ни от взгляда Тсунаёши, ни от его дыхания, пропитанного медью. — Если так? Тсунаёши выворачивается из его связанных рук и мягко хлопает по бедру. — Тогда уходи. Как у него всё просто! Тон лёгкий, как пёрышко, а улыбка дрожит. Скуало не может на него смотреть и не отводит глаз. — Чем это отличается? — Скуало не паникует, но есть определённая поспешность в его словах, в том, как он подаётся вперёд вместе с ними. Пальцы скользят по футболке Тсунаёши и бесполезно сжимаются вокруг пустоты. — В чём разница? Ты трахнул меня до этого, хотя никто тебя не просил. Тсунаёши скорчил гримасу продавца-консультанта, которому крайне хочется быть подальше от клиента, но он не может просто взять и уйти. — Ты предпочёл, чтобы тебя трахнул кто-то другой? Скуало бы его ударил, если бы руки не были связаны. Поэтому он просто возмущённо пихнул Тсунаёши в грудь. Тот даже не шелохнулся. — Не выворачивай мои слова, ублюдок! Я спрашиваю, чем отличается сейчас от тогдашнего раза? Тсунаёши долго молчит, уставившись на него. Его глаза потерянные, он выглядит... как собака, которую пнули, но она всё ещё изображает послушание. — Тогда это была помощь. — Говори прямо — ты меня пожалел, — Скуало почти шипит. Конечно, это была жалость. Что ещё могло натолкнуть случайного прохожего на мысль затащить кого-то в цикле к себе в дом? Поиметь и выбросить или пожалеть и отыметь — большая ли разница? Тсунаёши пожимает плечами, не соглашаясь и не отрицая его слова. Ублюдок. Не будь Скуало в своём уме, он бы не подумал, что этот парень ведёт себя так специально. Змеюка! Самая настоящая змеюка, скользкий угорь! — Противно трахаться с кем-то без обязательств? — Скуало скалится. Это требует намерения, требует усилий, чтобы звучать достаточно агрессивно. Его беспокоит странная подавленность инстинктов. Он будто бьётся в пуленепробиваемое стекло, накрывшее его куполом. — Вроде того. Скуало фыркает. Он не понимает, какой тон использует этот парень. — И что? Тебе нужна расписка? Контракт? Не верю, что ты пошёл бы и трахнулся со случайным парнем просто ради жалости. Эти слова находят цель, они задевают. Попался. Пальцы на бёдрах сжимаются почти болезненно, и это эмоциональная реакция, а не устрашение. Скуало дёргается вперёд. Он почуял кровь и теперь прослеживает её источник, как самая настоящая акула. У Тсунаёши был мотив, осталось вывести его на слова. Простой секс не стоит того, чтобы унижаться ради него, чтобы просить и умолять об этом. Но хороший секс? Где Скуало не чувствовал бы себя... обязанным что-то делать, где не должен был чувствовать себя грязью? Скуало готов был проглотить гордость на пару минут. Или полчаса. Или на всю ночь, если потребуется. — Это... не жалость. Ха, собственное лекарство отвратительное на вкус? Выдавливать из себя признание гораздо более гадко, чем выжимать его из других, да? Скуало скалится ему в лицо, и прекрасно понимает, что провоцирует этого человека. Тсунаёши, вероятно, может быть злобным. Злой секс с ним, каков он? Он лишь на секунду задумывается об этом, но даже этого хватает, чтобы предвкушение скрутило живот и перемешало половину органов внутри в гоголь-моголь. — Скуало, ты заблуждаешься. — Так объясни, блядь. В чём дело? Тсунаёши отводит глаза. Его ладони рассеянно гладят кожу, и Скуало понимает, что он на взводе, что этот парень в такой же петле, просто держится намного лучше него самого. Скуало не смягчается, он никогда не смягчается, но его ноги тянут Тсунаёши за бёдра мягко. Он уговаривает, а не приказывает, и Тсунаёши крошится, как песочное печенье. Он видит, как дёргается кадык Тсунаёши, как капля пота скользит по натянутой жиле на шее. — Я. Дело во мне. Скуало бы ударился затылком об стол, если бы продолжал лежать. Он недоверчиво фыркает. Серьёзно? Нет, серьёзно? Они будто ведут два параллельных разговора на разных языках. — Савада! Тсунаёши пожимает плечами и молчит, как рыба. Его взгляд упирается Скуало куда-то в живот, ладони без видимой причины поднимаются до талии и сцепляются в замок за спиной. Скуало правда не может понять этого парня. Он цепляется связанными руками за резинку на штанах Тсунаёши и тянет его на себя, тот поддаётся, нависая сверху. — Савада. Тсуна, — он исправляется. — Мне глубоко насрать на то, что ты бета. Если бы у меня были с этим проблемы, я сказал бы об этом в прошлый раз. Тсунаёши усмехается и качает головой. В нём что-то ломается, и Скуало не до конца понимает, к чему это приведёт. — Ты хочешь меня, — у Скуало мало деликатности, и он не особо подбирает выражения. — У меня, может, и дерьмовый нос, но он работает. Я чувствую твоё возбуждение, и если ты скажешь, что я заблуждаюсь, то получишь по яйцам. Тсунаёши наклоняется над ним, его рот зависает над губами Скуало, и он вкрадчиво, на грани шёпота говорит: — Ты испуган. Глаза Скуало непроизвольно расширяются. Он уверен, его зрачки сейчас размером с блюдца, но игнорирует это в пользу внезапного ощущения удушья, пришедшего из ниоткуда. Он с хрипом хватает воздух, и Тсунаёши легко касается его губ своими. — Ты испугался, как только почувствовал мои феромоны. . .. ...Скуало разгоняется с нуля до тысячи за одну секунду. — Я думал, у тебя пошла кровь! Кто бы не обосрался? Всё идёт нормально, и вдруг полный рот крови с нихуя! Тсунаёши криво улыбается. Он ему не верит, понимает Скуало. Ни единому слову. Скуало снова цепляется за футболку на груди Тсунаёши. Он должен быть доходчив. Скуало хочет трахаться, Тсуна хочет трахаться, но в голове у этого ебанутого беты какое-то дерьмо, которое мешает ему делать так, как Скуало хочет, как они оба хотят. Осталось только донести до крошечного мозга в этой красивой головке, что никакой проблемы не существует. Он командует: — Поцелуй меня. Прямо сейчас. Тсунаёши дёргается, но в конечном итоге ему потакает. Он закрывает глаза, послушно целует, и густой вкус крови снова наполняет рот Скуало. Это не похоже на страсть, не похоже на обещание огня, это... Скуало запоздало понимает, что это слишком похоже на безразличие, механическое действие, сдобренное феромонами для гладкости, но на этом всё. Так не пойдёт! Не пойдёт! Какого хрена?! Он давит на Тсунаёши, заставляет прижаться сильнее, впивается зубами в его губы и отпускает феромоны с поводка. Они пьянят его самого, их запах дурманящий и слишком похож на алкоголь, чтобы Скуало чувствовал себя комфортно. Иногда у него закрадывались мысли о том, что Занзас держал его рядом исключительно по этой причине. Благородный запах, говорили ему, изысканный, выдержанный дубовый коньяк. Под всем этим второй запах затянувшегося гона похож на пряную корицу. Для его собственного носа эти запахи почти непривычны, он слишком долго обходился подавителями, и теперь пожинает плоды, когда голова идёт кругом. Скуало отпихивает мысли о Занзасе и сбито шепчет, задаваясь вопросом о том, в какой момент у него пропал голос: — Трахни меня. Феромоны сходят с ума. В ушах Скуало за пару секунд нарастает статичный гул, похожий на биение крови в венах. Губы Тсунаёши дрожат. Он всхлипывает ему в рот и, наконец, перестаёт изображать робота. В его движениях проявляется жадность, желание обладать, которое так знакомо ощущается на коже Скуало. На трезвую голову всё иначе, даже взгляд Тсунаёши. Скуало закрывает глаза и отдаётся этому ощущению. В какой-то момент его руки оказываются закинуты за голову, а сам он распластан на столе с высоко задранными коленями. Тсунаёши оставляет поцелуи поверх укусов на его шее, его запах душит, душит, душит, пока Скуало не может больше вдохнуть. Он хрипит, скребёт ногтями по столешнице и цепляется за её край, потому что рука Тсунаёши лежит у него на локте и не даёт опустить руки и вцепить ему в волосы. Зубы смыкаются на сосках, на груди, на зубчатых мышцах, оставляют отпечатки по всему телу, заставляя ёрзать и прижиматься к каждому укусу, самому подставляться под этот рот. Скуало кусает свой язык, кусает губы, подталкивает Тсунаёши пятками, поощряя трение между их бёдрами, но Тсунаёши продолжает кусаться. В какой-то момент Скуало думает, что запах крови реален, что Тсунаёши искусал его до кровавого фарша, но когда он смотрит вниз, то видит только кольцевидные розовые следы и отпечатки зубов, вдавленные в кожу. У него всё сжимается в животе от этого зрелища. От вида пока красных засосов, от блеска слюны на коже, от ощущения тупой пульсации в члене, плотно упакованном в брюки. Скуало стонет. Тсунаёши отрывается от него, загнанно тяжело дышит, каждый его выдох это влажное обещание очередного укуса. Скуало сглатывает сухим горлом и тянется дрожащими руками за воротником футболки, которую Тсунаёши помогает ему снимать. — Я сейчас. Тсунаёши исчезает, и Скуало не сразу понимает, что его оставили на столе, как разогретое сервированное блюдо. Он приподнимается, задаваясь вопросом, когда и куда успели пропасть брюки, но Тсунаёши возращается, и он снова оказывается на спине. Скользкие пальцы открывают и растягивают его с поспешностью, граничащей с болью. Тсунаёши останавливается на секунду, заглядывает в глаза, словно команды ранее недостаточно, чтобы пробиться сквозь его толстый череп. Скуало не передумал. Он разводит ноги шире и расслабляется. Связанные руки лежат на груди, запястья неудобно передавливает в этом положении, и он со стоном снова вытягивает их над головой, кончиками пальцев держась за край столешницы. Другой её край упирается в поясницу, но это незначительно по сравнению с тем, как пальцы настойчиво растягивают его, а жёлтые глаза пожирают его взглядом. Тсунаёши менее аккуратен и явно торопится (не то чтобы Скуало упрекнул его в этом), но даже так он находит время для тщательности. Пока он заменяет два пальца тремя, его вторая рука направляет ногу Скуало ко рту, и зубы сжимаются на сухожилии под коленом. Скуало содрогается, внезапно вспоминая, как Тсунаёши проделывал тот же трюк. Тогда это была попытка отвлечь, сейчас это больше похоже на заверение в том, что Скуало придётся постараться, чтобы пережить это. Он в нетерпении. Феромоны делают воздух густым и грубым, как засахаренный сироп. Скуало теряется в своих тихих вздохах и попытках насадиться на пальцы Тсунаёши. Он не так сильно напряжён и не то чтобы его следует долго подготавливать, Скуало уверен, что после первого раза его внутренности до сих пор имеют форму члена Тсунаёши и вряд ли когда-нибудь её потеряют. Он причитает: — Хватит, хватит, сейчас, сейчас, давай сейчас. Тсунаёши целует его в колено, втягивает кожу в рот и сдавливает зубами. Молчаливое предупреждение, или нетерпение, или попытка заткнуть свой рот, прежде чем из него вырвется какая-нибудь чушь. Скуало откидывает голову на стол и разочарованно стонет, когда пальцы по прежнему растягивают его под аккомпанемент смущающих хлюпающих звуков. Смазки слишком много, он вряд ли будет жаловаться на это после, но прямо сейчас не отказался бы от того, чтобы смазка оказалась на члене Тсунаёши, а этот член уже, наконец, вошёл. Дрожащий высокий звук не становится неожиданностью. У Скуало горит лицо и грудь, бёдра дрожат и непроизвольно движутся туда-сюда. Это было смущающе в первый раз и второй тоже, Скуало даже не знает какой по счёту это раз, когда его простату стимулируют и вместе с этим из горла рвутся щебет и скулёж. Это смущает, стыд обжигает кожу и заставляет отводить глаза. Тсунаёши плевать на стыд, его это беспокоит в самую последнюю очередь, если вообще беспокоит. Он поглаживает забытый член Скуало в нежном обещании оргазма, и почти сразу переключается на набухающий узел в основании. Скуало шипит и скулит на грани рыка. — Не надо, не надо, просто войди в меня! Тсунаёши качает головой, и Скуало чувствует, как от досады к глазам почти подступают злые слёзы. Он не хочет кончать на пальцы, он хочет, чтобы Тсуна вошёл в него и трахнул его своим глупым членом. Раз, два, несколько. Может, трахал всю ночь так быстро и медленно, как только захочет, но только не пальцы. Расстроенные звуки заглушают удовольствие, Скуало жалобно стонет и откидывает голову. Он вытягивается, пытаясь уйти от пальцев, повторяет, как в бреду: — Вытащи, вытащи их, вытащи, хватит... Тсунаёши, наконец, прекращает давить на простату. Скуало сжимается вокруг его пальцев, он чувствует, как непроизвольно сокращаются его мышцы, как пот скапливается под коленями и под рубашкой, скатавшейся на локте и под лопатками. А потом он чувствует это, как пальцы сменяются дразнящей пустотой, а следом теплом члена, медленно растягивающим анус. Он крупный, крупнее пальцев, сейчас Скуало отчётливо прослеживает каждый растянувшийся сантиметр. Он замирает, заставляя себя расслабиться. Тсунаёши входит медленно, чуть покачиваясь взад-вперёд, бережный, и, наверное, Скуало впервые благодарен за то, что он осторожничает. Он не знал, что почувствовал бы в ином случае. Что бы было, если бы Тсунаёши вёл себя грубее, если бы его толчки были бескомпромиссными и разрывали его изнутри, если бы это было похоже не на секс, а на грубое совокупление ради удовлетворения только одного из них... Скуало почти выдыхает, когда чувствует, что Тсунаёши упирается в его край, но движение продолжается, и он задыхается. Это... это что..? — Тсуна? — даже для его собственного уха звучит как паника. Тсунаёши не альфа, его феромоны не несут маркеров альфы, только бета, зрелая бета и всё. Нос Скуало не может быть настолько дерьмовым, чтобы не заметить разницы! Он сжимается, краем сознания регистрируя болезненное шипение Тсунаёши, но прямо сейчас он сосредоточен на том, что узел, мать его, блядский узел прижимается к его заднице и входит в него. Тсунаёши замирает, зажатый между его бёдрами. «Ты чёртов ублюдок» застревает во рту Скуало, когда он понимает, как выглядит Тсунаёши. Его феромоны полны похоти, полны желания и голода. А ещё они полны боли и ожидания удара. Тсунаёши ждёт от него упрёков и обвинений, ждёт неминуемого накала, который так и не приходит. Ладони Тсунаёши лежат на его боках, поглаживают напряжённые мышцы живота, а он смотрит только Скуало в глаза. Давай, говори — вот что читает Скуало в выражении его лица. Говори, сделай мне больно, докажи мою точку зрения. Скуало проглатывает горькую патоку из их феромонов и расслабляет мышцы таза. — Чего остановился? Тсунаёши склоняет голову к плечу, он усмехается. — Ты правда странный. Скуало игнорирует болезненную дрожь в его низком голосе. Он сжимает ноги вокруг Тсунаёши и подталкивает его к движению, отворачивая лицо. Ему невыносимо на него смотреть, Скуало не может видеть, как слёзы заставляют блестеть жёлтые, как огни, глаза. От запаха коньяка ощутимо свербит в носу, Скуало игнорирует это и направляет свои феромоны, чтобы передать то, что ни в жизнь не заставит себя сформулировать в слова. — Не страннее, чем твой член, — ворчит он вместо этого и покачивает бёдрами. — Я сам себя не трахну. Тсунаёши запоздало кивает, раз, другой, и наконец движется. Скуало дрожит и мужественно сдерживает себя, чтобы не щебетать. Глаза закатываются, голова откидывается назад и лёгкие раскрываются, выпуская череду смущающих беспомощных звуков. Скуало пытается заглушить их об собственное плечо, он кусает рубашку, шумно дышит, но всё равно звуки срываются с его губ. Их бёдра хлюпают от смазки, Скуало чувствует себя омегой в каком-то поверхностном смысле, на мгновение представляя, что незащищённый секс между ними может вылиться в ребёнка. Что Тсунаёши способен втрахать ребёнка в его несуществующую матку, способен заставить его принять это, и... никогда этого не сделает. Руки Тсунаёши могут быть грубыми, зубы оставлять целую кучу укусов, а взгляд жечь не хуже раскалённого металла, прижатого к уязвимой коже, но внутри он так же твёрд, как хлебный мякиш. Отголосок инстинкта, который впал в кому внутри Скуало, при давлении узла на внешнее кольцо ануса тревожно вскрикивает и с хрипом умирает, стоит Тсунаёши впиться ногтями в ягодицы и толкнуться вперёд. Скуало обмирает. Он дрожит, неконтролируемо всхлипывает и не может заставить себя закрыть рот и прекратить издавать эти нелепые звуки. Тсунаёши справляется за него. Он покусывает его губы, проглатывает любое его смущение и поддерживает за поясницу, на которой навсегда отпечатался край столешницы. — Двигайся, — шепчет Скуало, не открывая глаз. Он забывает о жжении в запястьях, о лёгком ожоге при проникновении, о том, как печёт царапины на заднице и как восхитительно пальцы Тсунаёши впиваются в его плоть. — Тсуна, двигайся, я не растаю. Тсунаёши проглатывает его стоны и исполняет его желание, даже если Скуало не осмелится произнести его вслух.

★★★

Воспоминание отдаётся саднящим ощущением внутри от чрезмерного трения. Скуало поёрзал на стуле и задумчиво поглядел на край стола, различая отчётливые царапины. Он пошевелил пальцами, не чувствуя остатков лака под ногтями, но за такое количество активности детали просто ускользали от его внимания. — Мне сегодня нужно задержаться, босс заказал новую поставку, так что час или два после закрытия мы будем разгребать приход, — Тсуна чмокнул его в висок, зацепив край глаза, а потом подхватил рукой под челюсть и клюнул в губы. Скуало оторвался от тарелки с мисо, чтобы позволить в волю тискать своё лицо. Как только экзекуция закончилась, он облизал губы и насадил ускользающий от захвата тофу прямо на палочки. — Завтра последний день моего больничного, — Скуало отправил тофу в рот и полюбовался глупым лицом, с каким Тсуна смотрел на него сверху вниз. Он уже успел одеться и выглядел прекрасно взъерошенным, сияющий, как свежий персик. Отвратительно. Скуало, помятый, растрёпанный, исцелованный и искусанный с макушки до пяток, отвернулся. И эта его отвратительная липкая улыбка вместе с прищуренными глазами! — Ах. Тогда мне стоит вернуться пораньше, — Тсуна взволнованно хлопнул в ладоши. Если бы он знал, что этот парень может светиться, как солнечная вспышка, то дважды подумал бы перед тем, как давать ему какие-либо обещания. Или послушно выгибаться в его руках, потому что «это так красиво смотрится, ты потрясающий, знаешь». Он подумал бы даже трижды. Наглая, бесстыдная ложь. Скуало махнул на него палочками. Да-да, как скажешь, твоя энергия поразительна. Спутанные волосы соскользнули с плеч, и он рассеянно откинул их за спину, пытаясь вспомнить, была ли при нём резинка. Тсунаёши благоговейно поцеловал его в голое плечо, потом в шею, потёрся своей шеей об пахучую железу, смешивая их запахи в буйную смесь, какую не перенёс бы ни один нос. Скуало хмыкнул и послушно откинул голову в сторону. Если этот парень вбил себе в голову, что Скуало с энтузиазмом ждал его возвращения с работы, то ему стоило готовиться к разочарованию. Скуало планировал, максимум, выбраться в магазин и провести весь остальной день лёжа, догоняя положенные часы сна, потраченные на то, чтобы не остаться без задницы от чрезмерной активности Тсунаёши. У этого беты было настолько активное либидо, что у Скуало возникло подозрение, что Тсуна был в перманентном состоянии гона. Или сидел на препаратах. Его член стоял как по команде, энтузиазм угасал только тогда, когда Скуало выражал явные протесты (нет, ему не нравилась игра власти, нет, нет-нет) или... или когда у Скуало были глаза на мокром месте по не зависящим от физического состояния причинам (то, что он один раз подавился членом, не повод разводить панику! Это естественная реакция!). В остальном Тсуна валял его по каждой подходящей для секса поверхности и обкладывал после одеялами, облизывая с ног до головы. Гиперактивный, легковозбудимый щенок. Он вроде был ненамного его младше..? Скуало проследил за тем, как хорошенькая задница, завёрнутая в греховные брюки, скрылась за пределами кухни, и задумчиво прикусил палочки. Он не был уверен в его точном возрасте. Тсуна выглядел старше двадцати, но младше тридцати. Скуало бы дал ему лет двадцать пять навскидку, но и то — за тело в целом; личиком же Тсуна вышел миловидным и достаточно детским, чтобы сбить себе ещё пару лет. Холодок пробежал по позвоночнику, когда Скуало вспомнил голод в золотистых прищуренных глазах и заострившееся от эмоций лицо. Этот парень был из тех, кто опасно обманчив. Бёдра автоматически сжались, Скуало поджал губы, стараясь не ёрзать. Даже глупое лицо недолго скрывало то, что так радостно выползало наружу, стоило Тсуне отпустить контроль. Забавный парень. Поладил бы с Занзасом. Если, конечно, они не перегрызли бы друг другу глотки в первую же минуту, а Занзас бы занял своё законное место. Скуало усмехнулся и вернулся к прерванному завтраку, потроша жареную рыбу и набивая рот рисом. Тсунаёши сносно готовил и в целом не прочь был таскать еду на вынос, балуя Скуало разнообразием меню и осыпая восторженными взглядами. Он никогда не видел людей, наслаждающихся едой? Странный парень. — Я ушёл! Ах, подожди, — ботинки загремели об порог генкана, Тсуна в куртке ввалился на кухню, прижался к щеке Скуало в сотом за это утро поцелуе и захихикал, подставляя своё лицо. — Поцелуй на удачу! Скуало закатил глаза и оставил маслянистый, пахнущий рыбой след на его щеке в отместку. Он подозревал, что Тсуна был скрытым мазохистом, которому нравилось, когда на него наступали. Или его уровень самоуважения был настолько низким, чтобы не возбухать при желании лизать чужие ноги. Скуало посмотрел на свои голые лодыжки в кольцах розовых отпечатков зубов. Для кого-то столь мягкого и уступчивого в остальном, это животное много кусалось. Это территориальность? Или что-то из Фрейда? Ах, неважно. Скуало не был против, когда эти зубы лежали у него на загривке, даже когда нежно прикусывали его узел — а остальные части тела в сравнении едва ли были в бóльшей опасности и не стоили беспокойства.

★★★

Он проснулся от стука в дверь и первые секунды не мог понять, был ли это отголосок сна или кто-то и правда стучался в дом. Скуало сонно моргнул и подтащил к лицу мобильник. Тсуна, конечно, обещал прийти пораньше, но до конца его рабочего дня было ещё два часа. И он не стал бы стучать. Стук повторился. Скуало застонал и провалился обратно в гнездо из подушек и одеял, любезно свитое хозяином дома на разложенном диване (если бы он не знал лучше, то решил, что Тсуна просто особый вид омеги). Но гнездо не спасло от шума, а незванный гость не спешил уходить, робко дёргая за ручку. Так. Это уже что-то. Скуало гладко поднялся на ноги, проверил механизм с мечом в рукаве плаща, висящего на вешалке, и подобрался к двери. Когда послышался звук вставляемого ключа, он вывернул внутренний замок и распахнул дверь, заранее оскалившись и готовясь бить лица. Вряд ли там окажется кто-то по его душу, а для разборок с гражданским хватило бы и простого устрашения. Скуало опустил взгляд и моргнул. Большими золотисто-карими глазами на него снизу вверх уставилась миниатюрная женщина. Скуало моргнул снова, агрессия перетекла внутрь и он просто оставил на лице вежливый оскал. Её никто не звал, никто не ждал, но сам факт того, что она беспардонно ломилась в дверь, пока Скуало отдыхал в гнезде, не делал ситуацию лучше в его глазах. Небольшая, с оленьми глазами и приоткрытым ртом, эта женщина сжимала в одной руке ключи, в другой корзинку, прикрытую салфеткой. Соседка? Скуало заставил себя успокоиться и выпрямился. Женщина сглотнула, дважды моргнула, немного наклонилась к нему и понюхала воздух, в замешательстве сморщив нос. В её глазах читались вопросы, но у Скуало не было желания на них отвечать. Настолько дипломатично, насколько это было возможно после прерванного сна и необходимости быть вежливым, он прочистил горло и поинтересовался: — Чем могу помочь, мисс? У него гудели бёдра, ломило поясницу и звенело в ухе. Он не был настроен быть кротким долго. — Ах, — женщина растерянно вздохнула, глаза её сделались ещё больше, а щёки порозовели. — Тсун... Тсуна-кун дома? — Ещё нет. — Мм, — женщина отвела взгляд и потеребила салфетку, приоткрывая домашнюю выпечку и выпуская запах наружу. — А вы, должно быть... Скуало нахмурился и проигнорировал очевидную попытку вызвать его на светскую беседу. У него было мало терпения для такого рода вещей с людьми, которых он не знал и меньше всего хотел видеть где-то рядом. Тсунаёши был последним, кого он впустил в ограниченный круг людей, безнаказанно проникающих ему под кожу. — Ах, прошу простить мою бестактность, — женщина, кажется, догадалась о его враждебности по кислому выражению лица, убрала ключи и поклонились с кривой улыбкой, с потрохами выдающей её смятение. Такое прозрачное лицо; если прищуриться, то на лбу можно было разглядеть субтитры. — Савада Нана, мама Тсуны. Кхм. Скуало с запозданием отвесил шаткий поклон и вполовину не такой уважительный, как того требовал этикет. Но казалось, что мать Тсуны это вполне устроило. — Скуало, э-э... Нана впихнула ему в руки корзину и замахала руками с широкой, но очень неловкой улыбкой. — Я всё понимаю, понимаю! Тсуна-кун взрослый мальчик, не нужно ничего объяснять! Хотя взгляд у неё, на манер сына, тоже сделался острым, расчётливым, даже если сама она не выглядела так, будто хочет его вскрыть и поискать ответы внутри. Скуало пожал плечами. Ему принесли еду и не особо требовали объяснений, только минимум. Тсуна определённо был ребёнком этой чудной женщины с золотыми руками. — Тсуна не говорил, что кто-то придёт. Нана, ловко снимающая обувь со своих маленьких бледных ног, сухо улыбнулась. — Это был сюрприз. Я пришла навестить сына, он давно не звонил и не заходил. И теперь мне понятны причины. Многозначительный взгляд на спине не поколебал Скуало и его отстранённость от ситуации. Семейные дела были семейными, если Тсунаёши не упоминал своих родителей и не говорил им о том, что пригрел в своём доме альфу, то и ему не стоило лезть из кожи вон, чтобы что-то доказывать. Скуало промычал, принюхиваясь к внезапно разливающейся в воздухе ванили. Это была не выпечка (вся корзина была наполнена специями и мясом), и Скуало перевёл взгляд на невинно улыбающуюся женщину. Это был её аромат и в достаточной мере агрессивный, чтобы расценить как угрозу. Эй, дамочка, притормозите! В данный момент захватчик это вы! Скуало приосанился и показал клыки, с обещанием, но без угрозы расправой. ...не сильно кровавой. Савада Нана чуть сбавила обороты и заломила брови в виноватом выражении, отступив на шаг назад. Скуало молчаливые извинения не принял и посчитал унизительным беспокоиться о женщине, едва достающей ему до груди. Он развернулся и понёс корзину в кухню. Позади он услышал сдавленный удивлённый звук. Приподняв брови, Скуало обернулся, и порозовевшая дамочка скромно потупила взгляд. Он нахмурился, не понимая причину её переменчивого настроения. Без рубашки она его увидела ещё на пороге, эта внезапная пародия на скромность..! А потом точки соединились в его голове и поясница отозвалась фантомным жаром, поползшим к голове. Ах, блядь. Он спал без рубашки. А Тсуна очень любит кусаться и оставлять заметные следы. Вся его спина с утра была исцелована и искусана от шеи до копчика, а наспех скрученные в неряшливый хвост волосы едва ли могли скрыть всё, впрочем... Так подумать, он в своём праве. Савада Нана заявилась без приглашения, одарила гостя своего сына неприветливым приёмом и не ей говорить о бесстыдстве. Она буквально вломилась в чужой дом. Пусть пожинает плоды своего стыда, если ей так неугоден Скуало, отмеченный её ребёнком от макушки до ногтей на ногах. Скуало бездумно потёр горящие ногти на руке, ощущая фантомное прикосновение горячего языка. Он подавил дрожь и уставился на вторженку в ожидании продолжения. Если она пришла просто передать сыну гостинцы, то у неё больше не было причин здесь находиться. Тсунаёши не казался зависимым от родителей типом, иначе жил бы со своей матерью в одном доме, не отрываясь от её рук, или держал на виду фотографии в рамках. Так что факт отдельного жилья, достаточно удалённого от центра и даже от других домов, говорил Скуало о многом, в особенности, после более тесного знакомства с одним из старших Савада. Он задумался об отце Тсуны. Если Нана была омегой (а она бесспорно была таковой), то кем же должен быть отец? Тсуна ни разу не упомянул своих родителей (конечно, и Скуало не трепался на этот счёт, у него была задача держать рот достаточно занятым, чтобы не издавать слишком много смущающих громких звуков), хотя любил болтать без умолку о всякой ерунде. Плюс он уродился бетой с парой лишних наворотов, которые Скуало совершенно не считал лишними. Омеги и альфы очень редко производили на свет бет, доминантные гены всегда выходили вперёд. В связке омега-бета крайне редко выходили кто-то, кроме омег. Гены беты были не сильны и только их общая многочисленность и приверженность людей к поддержанию чистых браков, оставляла омег и альф омегам и альфам, а бет бетам. Так что Тсунаёши оказался чудом природы во многих отношениях, выходящих за пределы его способностей в постели. И, вероятно, он не очень поддерживал связь с теми, кто это чудо сотворил. Теперь осталось понять, насколько сильно Тсуна обидится на Скуало, если он выдворит его мать. Его раздражал её приторный навязчивый запах, давящий со всех сторон. К счастью, она старалась держаться на почтительном расстоянии, отводя глаза и убедительно пытаясь сделать вид, что не заинтересованна в его персоне. Скуало оценил её попытку и угощения, но не оценил грубое вторжение и беспричинную агрессию. Тсунаёши, словно чувствуя накаляющееся напряжение, появился дома резко и раньше времени. Распахнув дверь, тяжело дыша ртом и с шальными глазами, он встретился взглядом сначала со Скуало поверх плеча своей матери, потом с ней и только после этого скинул обувь и верхнюю одежду. — Ах, ах, не думал, что ты появишься так скоро, мам. Это был тщательно выверенный тон. Скуало с отстранённым интересом наблюдал за тем, как Тсуна осторожно обогнул мать, не прикасаясь к ней даже своей одеждой, и двинулся к его боку. Он не тянул руки, не лез с поцелуями и не показывал своего глупого щенячьего выражения. Он выглядел так, как выглядел бы сам Скуало, если бы на его территории без предупреждения объявился... знакомый, но не желанный гость. Как Леви. Без избыточной агрессии, но с недовольством и настороженностью. Они были стаей, они знали достаточно, чтобы безнаказанно рычать друг на друга и не испытывать угрызения совести, но при этом они оставались отдельными единицами с условно обозначенными границами. Их связывали определённые узы, но это не значило, что они приветствовали друг друга вне общего пространства постоянно. Видеть похожую концепцию в реальной, кровной семье казалось немного странным. Тсуна не мог нервничать только потому, что Скуало был здесь. В доме не было других ароматов. Бытовые — еда, стиральный порошок, мыльные отдушки, запах самого Тсунаёши, его тела и его... его. И теперь Скуало. Но никаких других, ни детских, ни родительских, будто Тсуна изначально был один и постоянно был таким. И конечно, он не защищал Скуало от своей... матери... Ухмылка Скуало дрогнула, взгляд сосредоточился на напряжённой спине беты, который вытянулся во весь свой рост и... Тсунаёши принял очень тонко завуалированную защитную позу. Скуало был за его плечом, ненавязчиво, но убран с дороги. А подавляющее присутствие легло на шею призрачной рукой и мягко предупреждающе сдавило. Скуало не ощетинился только потому, что привык к присутствию Тсунаёши и того, насколько жутким он мог становиться. Ощущение не устаревало в его сознании (неожиданное, как лёд по разгорячённому позвоночнику), но не воспринималось враждебно. Это была рука, которой он доверял. Рука, направленная не против него. Савада Нана выглядела крайне неловко. Она переводила взгляд с сына на него, и Скуало не собирался прогибаться. Родители есть родители, и не ему настаивать на любого рода общении. Это была мать Тсунаёши и только сам Тсунаёши мог принимать решение относительно их со Скуало взаимодействия. ...то есть только Тсуна мог безнаказанно указать своей матери на дверь, не выглядя при этом неблагодарным и непочтительным ублюдком, попирающим авторитет своего... скажем, партнёра. По сексу. Скуало не собирался вмешиваться в семейную драму. Он просто убрался с дороги, облегчая Тсуне работу. Он не был нужен ему в этом, поэтому мог ускользнуть. Пока Тсуна разделял с матерью молчаливый разговор, Скуало решил проверить принесённую корзину. Да, мясной пирог, чесночные булочки, несколько контейнеров с домашним рагу, даже пачка мятных леденцов. Скуало оставил корзину на столе, здраво рассудив, что Тсуна с этим разберётся. Вместо этого он притёрся к боку Тсунаёши, провёл носом по краю его челюсти, оставляя свой запах, и отправился обратно в гнездо. Это место было наиболее комфортным во всём доме. Кроме кровати — но для неё было нужно подниматься на второй этаж, а у Скуало не было желания тащиться по лестнице. Тсуна вернулся между одним смежением ресниц и другим. Возможно, там были крики. Возможно, ему померещилось. Оказалось, прошло достаточно времени, чтобы намёк на сумерки сменился полноценным закатом, розовым и персиковым светом, проходящим сквозь занавески. Скуало сонно моргнул и прильнул к мягкому прикосновению ладони к своему лицу. Тсуна наклонился сверху и потёрся носом об его волосы, вдыхая полной грудью. Он выглядел встревоженным, и Скуало раскрыл объятия, в которые Тсунаёши нырнул с пугающей охотой. Он был ещё более цепким, его тело напряжённым, а губы ещё более холодными там, где касались тёплой со сна кожи. Скуало недовольно вздохнул, но положил ладонь на едва не стоящие дыбом тёмные волосы, очаровательно золотящиеся в пятне солнечного света. Тсуна растроенно загудел и тяжело вздохнул. Скуало не собирался вклиниваться в семейную драму. Он закатил глаза, прижал Тсуну к своей груди и, упреждая очевидные измышления об их отношениях, твёрдо произнёс: — Мне плевать, что она подумает. Ему было плевать на много вещей, это просто одна из них. Тсунаёши замер на тревожную секунду, прежде чем влажно рассмеялся и поглядел на него со звёздами в глазах. Он оставил на груди Скуало трепетный поцелуй и расплылся в дрожащей улыбке, от которой на ногах поджались пальцы. — Я люблю тебя. О-ох, Тсуна. Скуало сглотнул, широко раскрыв глаза. Тсуна снова прижался губами к его груди, к ключице, к яремной впадине, к нижней части челюсти, догоняя отворачивающееся лицо Скуало. Это... это просто... слишком много! Скуало поджал губы и уткнулся в подушку, дрожа под мягкими поцелуями, растекающимися по шее раскалённым железом. Он завозился, силой заставляя свои руки оставаться на плечах Тсунаёши, а ноги там, где они были зажаты его бёдрами. Это слишком громкие слова! Конечно, Тсунаёши не мог иметь этого в виду буквально. Люди любят что-то без привязки к романтике. Фильмы, еду, питомцев, других людей, с которыми спят в одной кровати и... Скуало провёл пальцами по тёмным волосам. — Тебя так завело присутствие матери? Тсунаёши на мгновение остановился и втянул его кожу под ореолой в рот. Скуало опустил взгляд и наткнулся на его горящие глаза. — Нет. Меня заводишь ты. Скуало фыркнул и взбрыкнул бёдрами, опрокидывая Тсуну. Тот легко откинулся на спину и повозился, устраиваясь поудобнее, готовый к любой выходке Скуало. Что ж, его ждало представление. Защитный Тсунаёши был горячим, горячее, чем покорный и глядящий на него, как на свершившееся чудо. И Скуало умел быть благодарным. Принимать член Тсунаёши было приятно, но ещё приятней было брать его в рот. Кожа скрипела от чистоты, Тсунаёши успел заскочить в душ, словно торопился смыть с себя любой намёк на ваниль, даже мыло использовал нейтральное, оставляя Скуало больше собственного вкуса и запаха. Он пах как грех, и Скуало старался не связывать это с тем, что он также пах, как кровавое убийство. Губы коснулись низа живота, Скуало прикусил кожу, довольствуясь дрожью, добытой с боем. Ему пришлось постараться, чтобы узнать точки давления, которые заставляли Тсунаёши петь по правильным причинам, хотя в остальное время этот парень болтал смущаюшую чушь и без того. И заставлял петь самого Скуало. Петь, скулить, просить, кричать, издавать много и много разных звуков, которые Тсунаёши с наслаждением поглощал. Его очередь. Скуало устроился между его мягко раскинутых бёдер, приспустил домашние штаны и поцеловал наполовину твёрдый член. Он быстро придёт в боевую готовность, стоит нажать на правильные кнопки, но Скуало не торопился. Он взял в рот головку, мягко пососал и отпустил, спускаясь губами к узлу. Как он выяснил, узел Тсунаёши не раскрывался и не сдувался, он просто был, и эта очаровательная деталь делала Тсунаёши чувствительным на многих уровнях. Если его просто сжать, то Тсуна будет отбиваться и ворчать, но если сосать... что ж, Скуало с приятным изумлением понял жадность Тсунаёши в отношении всех этих звуков. Если Скуало сам звучал хотя бы вполовину так же сладко, то его уважение к контролю Тсунаёши росло в геометрической прогрессии. Потому что Скуало было мало. Он гладил Тсунаёши по низу живота, ласкал быстро твердеющий член и оставлял крошечные поцелуи ниже узла, иногда втягивая в рот яички и прижимая их языком к нёбу. Он мог бы продолжать в том же духе до утра, но Тсунаёши вряд ли позволил бы так над собой измываться, будучи в эмоциональном упадке. Рука в волосах не оказалась неожиданностью, даже мягкость рывка оказалась привычной, и Скуало последовал за натяжением до красной головки. Он натянул кожу крайней плоти, заставляя Тсунаёши ёрзать, и поиграл языком с уздечкой, прихорашиваясь от каждого пыхтения и сдавленного стона. — Скуало... — Тсунаёши погладил его за ухом и дёрнул за раковину, привлекая внимание. Скуало поднял взгляд. Улыбка Тсунаёши дрожала и причина была правильной. Возбуждение приветствуется и даже слёзы радости вполне соответствуют настроению. Скуало, не опуская глаз, медленно опустился разом до узла, чувствуя, как сжимается горло от вторжения. Бёдра Тсунаёши под его руками стали каменными, они дрогнули, но остались на месте. Жёлтые глаза закатились, голова откинулась на подушки. Острый подбородок возвышался пикой над бледным горлом, и Скуало разрывался между желанием впиться в это горло и остаться на члене, прижимающемся к его гландам. Нет, член лучше. Он втянул щёки, слушая скуление и тихие ах-ах-ах. Рука в волосах на мгновение сжалась и расслабилась, опустилась до челюсти и нежно провела по дрогнувшему горлу. Такой мягкий. Скуало медленно поднялся. — Я не стеклянный, — прокаркал он, не сумев совладать с голосом. Он кашлянул под тихий смех Тсунаёши. — Знаю. Скуало смотрел в его глаза и не видел в них ничего, кроме отголосков солнечного света и безусловной привязанности. Это делало ему больно. Это заставляло его трепетать. Он опустился, снова, и снова, и снова, он провёл бы так всю ночь, весь следующий день. Утешительный вес члена во рту, солоноватый, чуть горчащий вкус, ладонь в волосах и на горле, иррациональное прежде, но объяснимое теперь доверие. Скуало позволил бы связать свой рот узлом, если бы Тсунаёши был на это способен. Это не походило на секс без обязательств, на похоть, удовлетворение которой являлось бы самоцелью. Скуало хотел слушать звуки, которые издавал Тсунаёши, он хотел, чтобы его руки лежали на его горле в обещании и угрозе, чтобы зубы Тсунаёши прижимались к его загривку и пахучим железам. Он хотел, хотел, хотел. Губы сомкнулись за узлом, Скуало едва мог дышать через нос, но ещё сантиметр, и он лишится даже намёка на дыхание. Он поднял глаза на Тсунаёши, который замер под ним. Его пальцы погладили Скуало щёки, провели под нижними ресницами, собирая непроизвольные слёзы. Ему хотелось бы понять, что видит Тсунаёши, чтобы иметь такое выражение на лице. Что такого можно вообще сделать, чтобы заслужить такой взгляд. У Скуало сжалось горло, он задержал дыхание и надавил, опускаясь до конца. Невозможность сделать вдох, распирающее давление в горле, ладонь, положенная на затылок — у Скуало волосы вставали дыбом. Он задрожал и замычал бы, если бы было место для выхода воздуха. Глаза слезились и закрывались, он пошевелил языком, сосредоточенный только на узле, давящем на него. Колени разошлись в стороны, спина прогнулась, когда Скуало лёг на грудь и расслабился. Тсунаёши пропустил его длинные волосы сквозь пальцы и заправил за горящие уши, убирая их ото рта. Ощущение его прохладных грубых пальцев на пышащей жаром коже, вызвало мурашки. Тсунаёши тихо рассмеялся, чистый счастливый звук, пьянящий больше, чем любой алкоголь или наркота. Скуало моргнул, в попытке смахнуть слёзы с глаз, и постарался опуститься ещё ниже, сжать горло, доставить больше удовольствия, согреть вечно мёрзнущие конечности Тсунаёши, приносящие его горящему телу упоительное спасение. — Не торопись, — прошептал Тсунаёши. — Тебе не нужно торопиться. Или жадничать. Скуало не согласился. У него оставалось мало времени, хотя он не желал ничего больше, чем остаться здесь и согревать этот член. Вне цикла, вне тумана, навеянного подавителем и гоном, он распробовал вкус крови в новом ключе и не собирался с ним расставаться даже под угрозой асфиксии. Ногти прочертили полосы по коже головы, Скуало закатил глаза и сглотнул. Он чувствовал, как слюна течёт между губ, как ускользает вместе со вкусом Тсунаёши прямо с его языка. Горло жгло, слёзы скатывались с ресниц, но он не поддавался мягким рывкам за волосы. — Скуало, тебе нужно дышать. Скуало, как мог, покачал головой, отказываясь сниматься с места, пока у него не почернеет перед глазами. Он упрямо сглотнул, напрягая горло, и двинулся вверх-вниз, не позволяя узлу ни на милиметр выйти изо рта. Тсунаёши всхлипнул. Его бёдра дрожали от усилия оставаться на месте. Скуало хлопнул его по ягодице, просунул под неё ладонь, поощряя движение. Тсунаёши сделал пробный крошечный толчок. Скуало растаял. Его собственные бёдра опустились, ослабевшие колени разошлись в стороны, прижимая скользкий от предэякулянта член к дивану. Ни единый звук не вырвался из его сжавшейся груди. Глаза закатились, пальцы в волосах ощутимо потянули его вверх, у Скуало просто не было сил сопротивляться, но и способствовать тоже. Узел покинул его рот, член вышел из горла, и воздух хлынул в лёгкие, болезненно расширившиеся от неожиданного вдоха. Скуало закашлялся, но не позволил Тсунаёши снять себя с члена. Он обхватил его губами и принялся восстанавливать дыхание через нос, наслаждаясь онемением и покалыванием в пальцах, упиваясь ощущением нечёткости по краям зрения. Тсунаёши шипел и покачивал бёдрами, мурлыкал, прочёсывая волосы Скуало пальцами. Его феромоны прижимались к коже, как упрямая статика, они гладили его так же, как гладил бы Тсунаёши. Скуало чувствовал себя в тепле, в нежном коконе, за пределами которого не существует ничего, что заслуживало бы его внимания. Он почти перестал ощущать царапанье ногтей, вес члена во рту и запахи, он расслабился и не реагировал на вялые шумы в голове, похожие на шум волн. Было тихо, было мирно, ему не хотелось уходить. Мир не обрёл чёткость в одно мгновение: постепенно гул стал громче, превратившись из расплывчатого гудения в нежный рокот. Скуало узнал мурчание Тсунаёши, узнал запах его кожи под щекой, узнал вес его руки на затылке, узнал теплоту кожи под ладонью на груди. Скуало глубоко вдохнул, пока мир усложнялся и обретал детали. Прохладные простыни, пахнущие порошком и солнцем, солоноватая кожа под губами, лёгкая горечь семени во рту, тяжесть собственной головы, кажущейся совершенно неподъёмной. Скуало неуклюже закинул ногу поверх Тсунаёши и ещё раз вдохнул поглубже. Его руки были слабыми и мелко дрожали, тремор пройдёт спустя некоторое время. Быстрее, если Тсунаёши проявит своё внимание. На ищущий призывный звук Тсунаёши откликается быстро. Мурлыканье сбивается на секунду и возвращается. Тсунаёши гладит его по голове, притягивает плотнее и берёт за руку, растирая покалывающую кожу и массируя суставы в пальцах, к которым медленно возвращаются ощущения. Скуало доволен и самую малость растерян, но он в безопасности, в тепле и дымке удовольствия, растекающегося по телу. — Всё хорошо? Скуало согласно ворчит и надеется, что этого достаточно и ему не придётся использовать язык, который сейчас слишком тяжёлый и кажется распухшим у него во рту. Тсунаёши гудит, не заставляя его общаться, пока он не хочет. Скуало ему благодарен. Он сонно тычется носом в более тёплое и мягкое место, чем ключица, и с помощью Тсунаёши забирается ему под шею. Он медленный и довольный, ему хочется спать и чтобы его обняли. Тсунаёши исполняет его желание, нежно покачивая из стороны в сторону. Скуало устало фыркает, не открывая глаз. — Я не стеклянный. Он наверняка проглотил половину звуков, а остальное невразумительно выдавил Тсуне в шею. Но тот сделал вид, будто прекрасно его понял. Невозможный человек. Как такой человек может существовать. Скуало пыхтит, выражая своё недовольство, но это большее, на что он сейчас способен. Желание комфорта перевешивает, и он быстро остывает, прижимаясь к Тсунаёши всем телом. — Люблю тебя, — слышит он и только сильнее прячет лицо у Тсунаёши под подбородком. Уши и шея горят, и Скуало игнорирует любые слова, которые не являются оскорблениями. Тсунаёши не сказал ему ни единого оскорбления за всё время. Ни одного. — Спи, — Тсунаёши чмокнул его в висок и подтащил одеяло повыше. — Я не исчезну. Скуало ничего не говорит. Тсунаёши отвечает на его вопрос до того, как он был задан. — Обещаю.

★★★

Omake: Кусок ткани отдалённо похож на брюки, и Скуало даже не берётся угадывать, кто виновник. Это очевидно. Он косо смотрит на Тсунаёши. Тот крутит пальцами и показательно разглядывает куст за окном. — Ты же понимаешь, что это были твои штаны? Тсунаёши безразлично пожимает плечами. Скуало вздыхает и просто выкидывает бывшие брюки в мусор. Если бы Тсуна просто порвал швы, то их можно было спасти, но в какой-то момент это животное вообразило себя дикой кошкой и разодрало брюки на ленты. Скуало даже берёт Тсуну за руку, разглядывая его пальцы, но на них внезапно не вырастают когти, чтобы подтвердить его теорию. Тсунаёши просто весело шевелит пальцами, а потом переплетает их с пальцами Скуало и тянет его на себя для поцелуя. Скуало хмурится, но поддаётся. — Ты животное, — говорит он. Тсунаёши просто пожимает плечами, и Скуало закатывает глаза и прикусывает щёку Тсуны вместо поцелуя. Если этот зверь не собирается вести себя, как человек, то и человеческого обращения не заслуживает. Тсунаёши хихикает, словно читает его мысли, и хватает за бока, поднимая Скуало в воздух. Скуало задерживает дыхание, прежде чем рявкнуть: — Савада, поставь меня на место! — Нет. Тсунаёши подкидывает его в воздух и каким-то чудом ловит под колени, вынуждая опираться на плечи и отчаянно бороться с гравитацией. У Скуало сводит живот от отсутствия устойчивой почвы под ногами, даже если Тсуна твёрд, как скала. — Цена — один поцелуй, и тогда я исполню твоё желание, — весело щебечет этот скользкий змей со сладким голосом канарейки. — Это вымогательство. — Ага. — Я убью тебя. — Можешь попытаться. — ...Ублюдок. — За это ты меня и любишь. Скуало не испытывает угрызения совести за то, что выкручивает этому ублюдку уши, пока они не начнут светиться красным. Совершенно. Его губы горят.