фотосессия

      Фотосессии даются Чану с натяжкой.       Нет, он чертовски привлекательный под объективами камер, и каждый фотограф благоговеет перед его не напускной харизмой и сексуальной энергетикой, но иногда лидеру просто не представляется возможным перестроиться со святой наивности и чрезмерной рассеянности, когда его одолевают некоторые комплексы и смущение. Кто-то скажет, что у него в голове борются за главенство две противоположные личности, и окажется прав, ибо то, как в один момент он бросается в омут с головой, одним только взглядом заставляя и фанатов, и мемберов пищать от восторга, а в другой мнется неуверенно, даже отшучивается мол “без меня снимитесь, я неважно выгляжу” и отказывается от очередного модного журнала, уже потихоньку становится непреодолимой нормой, которую хочется нарушить. Благо, благо всем небесам, это продолжается только до момента, пока Сынмин не учит Чана справляться со всеми жужжащими под корочкой мыслями не самым обычным способом.       Почти все переживают из-за изменений лидера в самый первый раз, когда видят его блестящие от влаги глаза, совершенно лишенные осмысленности. Стеклянные, пустые, немного алчущие, но точно не понимающие, что происходит перед ними. Переживают из-за плотно сомкнутых губ и тяжело опущенных век под каскадом ресниц, из-за чрезмерно легкого дыхания, незаметного, трепещущего возле своры заинтересованных рук, и из-за слегка подрагивающих пальцев, хоть и расслабленных, почти бескостных, когда кто-то держит его потеплевшие ладони с особой заботой. Переживают, но зря, ибо потемневшему сознанию Чана безмерно хорошо, особенно, когда любые прикосновения мягкими волнами опоясывают его обмякшее тело, податливое на ласку и чувствительное на чрезмерный контакт. Ему не страшно находиться под ослепительным светом, перед грудой камер на штативах и реквизитом, не страшно за своей внешний вид, за взъерошенные волосы, не совсем невинный костюм, идеально сидящий на крепкой фигуре и в иной раз заставивший бы его покраснеть от ушей до пят, и любопытная, удивительно прожигающая насквозь мириада взглядов не пугает, не наводит отвернуться в смущении, наоборот, распаляет его еще сильнее.       Лидер представляется перед всеми послушным и готовым ко всему, и осведомленный этим состоянием Сынмин, который всю эту безопасность и комфорт обеспечил Чану перед тем, как прийти сюда, пытается всеми силами и до мемберов донести, что все с ним в абсолютном порядке.       Младшенькие кивают заинтересованно, разглядывая хёна немного поодаль, Хенджин губы дует, складывая руки на груди, а двум несомненно старшим и осознанным не нравится, что их лидер перестал реагировать на их взволнованные голоса, точно безвозвратно потерялся в себе. Их прикосновения становятся вдруг не такими нежными, не такими успокаивающими, и это немного усугубляет ситуацию, ведь еще даже не подоспели стафф и опаздывающий Джисон, чтобы начать фотосессию, а не сведущие парни стремятся испортить весь план заранее.       — Хён, эй, очнись, у нас съемки скоро, — Минхо машет рукой перед немигающим взглядом, толкает в плечо неосторожно, вызывая у Чана неоднозначную реакцию, пока Чанбин заслоняет собой лидера от слегка паникующего Сынмина. Последний что-то спешно бормочет, глядя через плечо на своего фрустрирующего парня, и пытается протолкнуться вперед.       — Ребят, вот так не надо делать ну, вы можете вызвать у него депрессивный эпизод такими резкими действиями, — он тяжело сглатывает и беспокойно стонет, потому что не может допустить, чтобы это произошло. Всё, что угодно, только не это, но его препятствие чересчур непроходимое, чтобы оставаться в холодном рассудке. — Боже, пусти меня, хён! Серьезно, вы же не хотите, чтобы ему было плохо?       — Ты уже сделал ему плохо, — чеканит хмуро Чанбин и смотрит в упор, руками упираясь в грудь настырному Киму, норовящему сдвинуть его сильные ноги с места.              — Не правда! Он, блять, на седьмом небе сейчас! Я сделал вам всем одолжение, показав его таким, так что будьте любезны не лезть в такой хрупкий процесс, — Сынмин в отчаянии, и это удивляет позади стоящих Чонина и Феликса, боязливо наблюдающих за сценой, будто бы из психологического триллера. Они уверены, что Ким добьется своего, ибо подозрительный и беспокойный взгляд Чанбина внезапно смягчается, нежели его непоколебимая хватка, все еще пресекающая путь к своей цели.              — Он… он будет в порядке? — волнуется тем временем Хенджин, грызущий ухоженные ногти, и Ким даже секунды не ждет, чтобы ему ответить и внезапно столкнуться с широкой грудью Со:       — Если вы поверите мне наконец, то несомненно!       Мальчики перешептываются, но помочь ему не решаются, мнутся, словно не они так взбудоражены тем, что приготовил этот странный дуэт в лицах Криса и Сынмина…              …Минхо же продолжает что-то щебетать перед Чаном, тем не менее, послушно убрав руки в карманы своей сценической неудобной одежды. Ему становится любопытнее, чем беспокойнее, ровно в ту секунду, когда размякший лидер мягко кусает свои ненакрашенные губы, совершенно не обращая внимания на громкую перепалку парней, и бездумно, интуитивно телом льнет ближе к застопоренному младшему.              Ли понимает из слов Сынмина, что Крис делает это неосознанно, из желания удовлетворить себя — ему нужны прикосновения, теплые и заботливые, чтобы чувствовать себя хорошо, они уже это прошли пять минут назад под состоянием аффекта, пока в голову не ударило опрометчивое беспокойство, которое больше не одолевает Минхо, ибо старший действительно не кажется ему апатичным, хоть и проявляет все видимые симптомы. Он всего лишь выглядит пассивным, что редко происходит в их рабочее время, а сейчас именно оно.       — Интересно, — Ли неслышно шепчет и супится, поворачивая голову вбок и заглядывая в отстраненные глаза вновь в попытке разглядеть там хоть что-то от привычного всем лидера. — Что у тебя в голове? — его одолевает череда вопросов, которые он не может не озвучить в силу своей любопытности и тотальной бестактности, особенно, если дело касается его единственного хёна. — Каково тебе в этой распахнутой настежь рубашке и этих непотребно коротких шортах, Чан? Ты же ненавидел это. Почему теперь ты такой… довольный, хён?       Ему действительно хорошо? Должно быть, очень.       — Тебе нравится, что ты такой безмозглый, милый? — напыщенно ласково продолжает Минхо, зная, что выудить ответ тяжелее, чем сдвинуть Чанбина с места, но продолжает, продолжает воодушевленно шептать и улыбаться, не желая делать Чану плохо, на счастье Сынмина, ему хочется только понять и исследовать подобное замысловатое состояние. И то, как Чан в итоге реагирует на его трепетный голос, бархатистый, поощряющий, заставляя ленивую голову коротко качнуться и выдохнуть неясное “да”, забавляет и заводит Ли еще больше. — Вау, такой хороший мальчик может отвечать, это прекрасно.       Глаза лидера мутные, залитые поволокой и будто бы искрами похоти, но по-прежнему великолепно красивые под легким макияжем, поэтому на глянцевой обложке будут выглядеть бесподобно вкупе с его сияющим лицом, и Минхо не терпится это увидеть. В какой-то момент он начинает понимать, что именно сделал Сынмин, и почему это великолепная почва для реализации Чана, как фотомодели.       — Ну что? Он очнулся? — обращается запыхавшийся Чанбин к Минхо, оборачиваясь к старшей парочке, и громко цокает, когда ловит взглядом всё то же беззаботное выражение лица лидера, безвольной головой устроившегося на плече Ли. Тот стягивает его в свои объятия, забывая об изначальной цели, и со всей нежностью оглаживает трепетный изгиб позвоночника под слегка влажной рубашкой, на что Крис мычит довольно под очередной дозой ласки, порозовевшей щекой притираясь к костлявому плечу. Безобидное действие трепетом отзывается у Хенджина в груди и становится неким щелчком в вечно думающей голове Со, чтобы перестать сопротивляться очевидному, хоть и не без принципиального недовольства. — Ну да, на кого я, собственно, рассчитывал.       Он наконец пропускает Сынмина, пораженно отступая в сторону, и скрещивает руки на груди — в этом безумии участвовать, тем не менее, Чанбин все равно не собирается. Видеть Чана таким почему-то невыносимо… возможно, в том числе и потому, что сердце заходится в диком темпе и в голове расцветают ужасные мысли, когда по обыкновению неукротимый лидер податливо льнет к чужой ласке, но признавать это несомненно нет желания, как и продолжать препираться.       — Чани, ты в порядке? — тихо вздыхает Сынмин, наконец получая доступ к Крису, и осторожно берет его за запястье, дрожащими пальцами прощупывая пульс. Мягкий, размеренный, почти неощутимый — ровно такой, каким и должен быть, если всё идёт по плану. А всё обязано идти по плану. Без сомнений, он знает, что переживания остальных излишни, поэтому Ким лишь раздраженно поджимает губы, с трудом сдерживаясь, чтобы не съязвить в сторону старших, ибо они могли просто довериться ему сразу.       Лидер в ответ лишь слабо шевелится, не то отзываясь на голос, не то просто поддаваясь движению, позволяя себе быть ведомым. Его взгляд расплывчатый, чуть затуманенный, но в нём нет ни капли одуряющей тревоги — только бесконечное спокойствие, в котором он растворяется практически целиком.       — Он не в порядке, — с нажимом проговаривает Чанбин, хоть и не вмешивается снова, отстраненно разглядывая разлинованный под ногами пол.— Он слишком...       — Податлив? — подхватывает Минхо с ухмылкой, продолжая нежно поглаживать спину Чана, не скрывая удовольствия от того, как под его размеренными, слегка вызывающими прикосновениями и так взвинченное тело лидера почти неощутимо вздрагивает. Теперь убирать руки в карманы совсем не хочется. — Это плохо? Разве не лучше так, чем когда он вечно на нервах?       Чанбин зло поджимает губы, избегая попыток смотреть на младших. Да, лучше. И в то же время нет. Его гложет чувство, что он хоть и видит перед собой Чана, но это не его Чан. Не их.       — Это как минимум выглядит... странно, — наследуя мысли Чанбина бормочет Чонин и переводит растерянный взгляд с одного участника перепалки на другого, всё ещё не решаясь сказать что-то более резкое.       — А мне нравится, — внезапно выдаёт Хенджин, перестав наконец грызть ногти и наклонив голову набок, разглядывая Кристофера с нескрываемым интересом. — Он такой...       — Послушный, — подсказывает Минхо, довольный, что хотя бы кто-то начинает понимать.       — Расслабленный, — добавляет Ким, мягко проведя пальцами по запястью лидера, словно проверяя, не испортил ли кто-нибудь его работу.       Чан послушно вздрагивает, но не сопротивляется.       — Хороший мальчик, — выдыхает Минхо чуть слышно, наблюдая, как по губам старшего пробегает едва заметная улыбка.       — Чан, — Сынмин зовёт его мягко, почти ласково, и лидер, будто бы опомнившись, медленно поднимает голову, встречаясь с ним взглядом. В этом взгляде всё та же расслабленность, но уже с проблесками сознания. — Детка, ты же знаешь, что всё хорошо? — продолжает Ким, понизив голос почти до шёпота, но его слышат все, каждый звук в напряженной тишине становится особенно весомым. Он осторожно обхватывает лицо Чана ладонями, чтобы приподнять слегка опущенную голову и встретиться взглядами. Пальцы его дрожат, но не от страха — от сосредоточенности, словно бы он балансирует на тонкой грани между тотальным контролем и бесперебойным хаосом. Сердце нещадно трепещет, когда глаза лидера медленно фокусируются на нем, суженные до точки зрачки расширяются, припухлые губы приоткрываются в немом вопросе. — Тебе комфортно? Ты счастлив?       Едва заметный вдох, перед тем как он снова шевелится, чуть смещая вес, позволяя своему телу устроиться ещё удобнее в каскаде чужих прикосновений. Он выглядит чересчур мягким, тёплым и податливым, и от этого становится только сложнее дышать.       — Да, — негромко, но отчетливо раздается его голос, и это слово, простое, но наполненное непреложной уверенностью, заставляет всех остальных невольно замереть.       — Хороший мальчик, — снова повторяет Минхо, не скрывая удовольствия от происходящего, и легонько проводит пальцами по затылку старшего, зарываясь в его спутанные, слегка влажные от напряжения волосы. Чан закрывает глаза, впитывая каждую гребанную секунду, пока они принадлежат только ему.       Пока они позволяют ему быть таким, каким он хочет.       Пока они не начали фотосессию.       — Пока мы не начали, я хочу пофотографировать его… вас, — разрывает тишину Хенджин, переминаясь с ноги на ногу. Его высокая фигура внезапно кажется меньше из-за попеременно накатывающих смущения и придавливающего к полу желания. Ноги его действительно дрожат от предвкушения, но он изо всех сил держит эмоции в узде, не позволяя им распылиться в и так душном помещении. — Тоже. С ним. Или…       — Мы поняли, Джинни, — успокаивающе шепчет Феликс, коротко, совсем незаметно кивая на подаренный им же фотоаппарат на день рождения Хвана. Последний был бы не собой, если бы не взял его на фотосессию. Особенно подобного рода. Хенджин благодарно улыбается, но тут же поджимает пухлые губы, замечая язвительный взгляд Со.       — Поняли, что ты хочешь удовлетворить свои маленькие прихоти, — слова Чанбина повисают в воздухе колючей проволокой, заставляя Хенджина резко выпрямиться, точно от удара током. Румянец заливает щеки, пальцы судорожно сжимают фотоаппарат, готовый в любой момент запечатлеть творящееся здесь безобразие, но в этот момент в его глазах вспыхивает не обжигающий легкие стыд, а самый настоящий вызов. Он делает шаг вперед, сокращая расстояние между собой и Чаном, и зажимает кнопку включения на камере, вкушая, как мягкий щелчок открывшегося объектива сигнализирует о том, что дороги назад нет.       — А ты хочешь, чтобы он снова дрожал перед камерами, как перепуганный кролик? — голос Хенджина звенит, как натянутая струна, но кончики пальцев едва, с неприкрытой нежностью касаются взъерошенных волос Чана, и тот, будто заряженный статикой, прижимается к ладони с тихим стоном. — Посмотри на него. Другого шанса не будет.       Минхо фыркает, отдергивая себя от желания впиться ногтями в шелковистый бок лидера сквозь полупрозрачную рубашку. Его смех звучит отчаянно, когда он понимает, что именно будет происходить на этой импровизированной “фотосессии”.       — Наш Джинни хочет украсть всю работу у компании, я одобряю. Может, снимем с него этот противный галстук? — он дёргает за алую петлю вокруг шеи Чана, заставляя того запрокинуть голову, обнажив пульсирующую вену. — Без одежды тебе всегда было лучше, верно, Чан-а?       — Детка, — параллельно шепчет Ким, прижимаясь губами к оголенной ключице, и почти зло отгоняя ладонью вышедшего за рамки Минхо. — Ты ведь хочешь быть самым прекрасных на этих кадрах, да? Посмотри на меня.       Чан повинуется, поворачивая голову с механической грацией, рука Сынмина сама тянется к его лицу, большой палец вдавливается в нижнюю губу, растягивая её в непристойном жесте. Капелька слюны растягивается между гладкой кожей и слегка подкрашенными губами.       — Побудешь моделью для Хенджина?       Чан не отвечает. Он даже не слышит. Его мир сузился до теплых вспышек удовольствия от чужих касаний, оставляющих горячие следы, невидимые для других, и сладкой тяжести, растекающейся в животе. Но Сынмин все понимает без слов: язык тела кричит о том, что он готов. Тем более, именно ради фотосессии они с Чаном это и устроили.       Свет софитов внезапно взрывается матовым золотом, когда Хенджин щелкает выключателем, превращая студию в спектакль теней и янтарных бликов. Его пальцы дрожат, настраивая ракурс, но голос звучит непривычно твердо:       — Рубашку расстегнуть до солнечного сплетения. Нет, больше… не до конца, до последней пуговицы — пусть ткань струится по его телу.       Минхо хищно ухмыляется, выполняя указание с особой плавность и размеренностью — расстегнутые одна за другой пуговицы освобождают мускулистую грудь, обнажая ртутное мерцание пота во впадинке между ключиц. Чан вздрагивает, когда холодный воздух касается кожи, но ладони Сынмина, горячие и влажные, прижимаются к оголенным бокам, стабилизируя температуру и сбавляя непреднамеренную дрожь.       — Наклони его голову назад, — Хенджин прикусывает губу, наблюдая, как Минхо осторожно впивается пальцами в влажные корни волос Чана, дабы с изящной легкость потянуть того на себя, не прикладывая ни доли усилий. — Да, так... глаза полуприкрыты, губы слегка приоткрыты. Прекрасно.       Чанбин слышит, как первый щелчок камеры буквально отскакивает от стен. Он уже ненавидит этот звук — ненавидит, как “солнечный” луч целует выпуклую линию живота хёна, как капли влаги на шее мерцают словно жемчуг, как Сынмин скользит большим пальцем по дуге ребра, и Чан издает звук — не стон, не вздох, а нечто среднее, тем не менее заставляющее нутро Со встрепенуться.       — Теперь... — Хенджин глотает, внезапно осознавая, как вспотели его ладони. Первый кадр самый ответственный и желанный, но последующие только сильнее распаляют в нем художника, страстного и безропотного перед собственным наитием. — Теперь пусть Минхо прижмет его к себе. Спиной к груди. Да, именно... Гулкий смешок Минхо растворяется в жарком воздухе, когда он прижимает лидера к себе, сокрушаясь лишь над тем, что их разгоряченные тела разделяют влажные рубашки. Чан выгибается, обнажая шею — голубоватая вена пульсирует под кожей, и распаленный атмосферой Сынмин не выдерживает, прижимает губы к этому трепещущему месту, и Хенджин торопливо щелкает, поймав момент, когда глаза Чана вдруг фокусируются — с осознанным наваждением — прямо в объектив.       — Боже... — шепчет кто-то за спиной Чанбина, и тот вздрагивает, будто слышит свой собственный голос. Он видит, как рука Минхо скользит под расстегнутой тканью, как пальцы впиваются в упругий бок, как Чан внезапно вцепляется в предплечье Сынмина, ногти оставляя алые лунки на бледной коже.       — Ещё, — хрипит Хенджин, срываясь на полушепот. — Штаны... чуть ниже. Да, пусть ремень болтается.       Сынмин послушно тянет за пряжку, и Чанбин впервые замечает, как дрожат пальцы младшего. Изнанка контроля. Не церемонясь с командующим фотографом, Минхо накрывает пах лидера ладонью — демонстративно, вызывающе, — и тогда Чан впервые издает полноценный стон, гулкий, почти хнычущий, заставляющий других тянуться к нему еще ближе.       — Да... — выдыхает Хенджин, и теперь затвор камеры начинает трещать безостановочно.. — Да, сейчас... руку за спину. Да, пусть почувствует натяжение.       Минхо с азартом скручивает руки Чана за спиной, обнажая всю переднюю линию тела. Сынмин доверчиво оставляет все как есть и приседает на корточки, его дыхание горячим веером рассекает кожу на животе лидера, на что тот дергается, когда шершавый язык скользит по линии напряженного пресса, но связанные руки не позволяют ему отпрянуть, сбежать, вырваться из этого пленительно-сладкого бреда, который он испытывает от столь незначительных прикосновений.       Камера щелкает снова. Сынмин видит, чувствует, что можно, и впивается зубами в резинку шорт, медленно стягивая их вниз, на чир Чан извивается, его кожа, от пота мерцающая под софитами, кипит, принимает дрожь бедер, обнажающихся всё больше, больше, больше...       Феликс закрывает лицо руками, но сквозь пальцы наблюдает, как Минхо щипает набухшие соски, покусывая мочку уха, как Сынмин обвивает пальцы вокруг горячего, сочащегося предсеменем члена, как Чан стонет влажно, разбито, и Хенджин почти замирает от тянущего разнузданной сладостью страха запечатлеть лишнее. Это можно наблюдать только вживую, но тем не менее звук камер не прекращается, только перебивается нарастающими бессвязными мольбами лидера и тихими вздохами остальных участников фотосессии.       Тело Чана горит, буквально разрываясь в экстазе, и в какой-то момент Сынмин, замечая излишнюю чувствительность лидера, просит паузу, чтобы слегка сбавить обороты.       Хенджин прикусывает внутреннюю сторону щеки до крови, когда Чан, повинуясь шепоту Сынмина, запрокидывает голову, обнажая горло и начинает жадно вдыхать душный воздух и с излишней неохотой выдыхать его в попытке выровнять дыхание. Жажда сбить дыхание Чана еще раз превращается в физическую боль: челюсть почти сводит судорогой, живот поджимает волной жара. Хенджин даже не замечает, как сам начинает дышать ртом — коротко, прерывисто, будто воздуха в студии критически не хватает на семь возбужденных человек.       — Твоя камера дрожит, — Минхо шипит ему в ухо, внезапно оказавшись рядом, пока Сынмин отвлекает Чана легкими поцелуями в шею. Рука Ли ложится поверх пальцев Хенджина на корпусе фотоаппарата, намеренно прижимаясь к безнадежно напряженной ширинке. — Или это не она?       Хенджин резко отстраняется, но Минхо уже поймал его взгляд — темный, голодный, лишенный привычной робости.       — Не бойся, мы ведь все здесь ради искусства, — Ли притворно-невинно поднимает бровь, одной рукой расстегивая верхнюю пуговицу собственной рубашки. Его палец чертит линию по вспотевшей шее фотографа. — Хочешь, чтобы я добавил... перчинки в кадр?       Он не ждет ответа. Минхо ловко выхватывает фотоаппарат из рук Хенджина, делает серию снимков Чана и Сынмина, а потом намеренно роняет камеру на стоящий рядом диван, где безмолвно сидят самые младшие члены группы, решившие сегодня побыть лишь незримыми наблюдателями. Однако, их присутствие разгорает в Минхо не меньшее желание.       — А теперь, — его губы останавливаются в миллиметре от мочки уха Хенджина, — сними нас по-настоящему. Без объектива. — переходя на шепот, он быстро целует покрасневшее ухо, и продолжает. — И заставь уже Чанбина присоединиться.       Студия наполняется густым, почти осязаемым напряжением, когда Минхо возвращается к Чану, не прерывая своей игры, а взгляд Чанбина приковывается к ним обоим — к тому, как его спина выгибается дугой под ладонью Минхо, как алые следы от ногтей Сынмина расцветают на бёдрах, как звук его голоса, сдавленный и прерывистый, режет воздух на части. Со чувствует, как каждая клетка его тела кричит в противоречии — остановить их или поддаться.       — Ты так и будешь стоять, как истукан? — Хенджин внезапно оказывается рядом, чересчур близко, на расстоянии нескольких сантиметров, отчего жар его тела ощущается наилучшим образом, и протягивает Чанбину фотоаппарат, экран которого всё ещё тёплый от непрерывной работы. — Посмотри.       На снимке Чан запечатлён в полуобороте, губы приоткрыты в немом крике, пальцы Сынмина впиваются в его талию, а Минхо, прижавшись грудью к его спине, целует шею с таким сладострастием, будто пытается вытянуть из него жизнь. Но не это заставляет Чанбина замереть. Взгляд Чана на фотографии — мутный, потерянный, счастливый — бьёт прямо в солнечное сплетение.       — Он не хочет, чтобы его спасали, — томно шепчет Хенджин, поглаживая вздернутые вверх плечи Чанбина, надеясь успокоить эту снующую по телу тревогу. — Он хочет, чтобы ты его сломал.       Чанбин резко отворачивается, но Минхо подхватывает инициативу.       — Бинни,— голос Ли звучит как мед, когда он отрывает губы от шеи Чана, оставляя там синеватую метку, и тянет лидера за руку к огромному дивану, где в немом восторге замерли Феликс и Чонин. Минхо укладывает Чана на спину, шорты теперь болтаются на одной из лодыжек, обнажая твердый стояк, ударяющийся о живот, и покрасневшую повсеместно кожу бедер. — Сейчас он нуждается в тебе.       Словно прочитав мысли, Сынмин достает крошечный тюбик лубриканта из кармана пиджака и выдавливает холодную жидкость на костяшки пальцев. Чан вздрагивает, когда те касаются его внутренней поверхности бедра, но не сопротивляется, лишь раскидывает ноги шире, инстинктивно ища контакта.       — Держи его, — Сынмин кивает Хенджину, и тот, прежде чем осознает свои действия, уже приземляется на коленях у дивана, прижимая трепещущие бёдра Чана к кожаному покрытию. Тот горит под его крупными ладонями, член пульсирует, и когда Сынмин в вводит первый палец, Хенджин чувствует, как мышцы бедер резко напрягаются и подмахивают, пытаясь насадиться самостоятельно.       — Видишь? — Минхо тянет Чанбина ближе к дивану, почти усаживая рядом, скользит языком по мочке уха, заставляя того сглотнуть ком в горле. — Он любит это. Любит, когда его используют.       Чанбин хочет зарычать, оттолкнуть, но рука Чана вдруг находит его запястье и слабо сжимает за неимением сил сделать это сильнее. Глаза лидера, всё ещё стеклянные смотрят прямо в его, и Со замечает крошечное движение — едва заметный кивок. Разрешение. Приглашение.       В замену Хенджину его губы прилипают к внутренней стороне колена Чана прежде, чем мозг успевает протестовать. Едкий вкус соли, парфюма и чего-то неуловимо интимного заставляет Чанбина застонать, пальцы впиваются в бёдра сильнее, и когда Сынмин добавляет второй палец, Чанбин разлиновывает дрожащий живот влажными поцелуями, петляя вверх и останавливаясь у грудной клетки, где сердце старшего вот-вот намеревалось выскочить.       — Давай, хён, — Феликс вдруг оживает, его рука ложится на плечо Чанбина, тонкие пальцы дрожат. — Он... он красивее всего, когда теряет контроль.       Минхо смеётся, прижимая ладонь к паху Чанбина, и Со резко выдыхает, чувствуя, как его собственное тело предательски отзывается на ласку.       — И стоило это того? — с легким осуждением шепчет Ли, расстегивая пуговицы на брюках Со с особым проворством и ловкостью. — Никто из нас не способен устоять перед ним.       Но Чанбин уже не слышит. Его мир сужается до Чана — до того, как тот выгибается, когда Сынмин находит его простату, до хриплого «Бин-а…», сорвавшегося с губ, до того, как его собственный член, освобожденный от ткани, прижимается к увлажненной, просящей члена дырочке.       Хенджин щёлкает камерой, запечатлевая момент, когда Чанбин входит в Чана — медленно, прерывисто, с дрожью, — а Минхо обвивает рукой их соединённые тела, целуя Со в висок.       — Смотри, — Сынмин направляет подбородок Чана в объектив, его пальцы раздвигают влажные губы лидера, обнажая язык. — Ты же хотел, чтобы все видели, какой ты идеальный?       Чан не отвечает. Он плавится между ними — между грубыми толчками Чанбина, умелыми пальцами Сынмина, цепкими объятиями Минхо, — и его крик, когда оргазм накрывает волной, кажется, звучит громче положенного.       Феликс ловит его лицо в ладони, стирая слёзы, которые тот даже не осознаёт, а Чонин, наконец сломавшись, прижимается губами к икре Чана, оставляя там крошечный след своих губ. Когда всё заканчивается, студия так не кстати пахнет сексом и молчаливым удовлетворением. Чанбин, всё ещё дрожа, прижимает лоб к вспотевшей груди лидера, а Хенджин листает снимки с лицом, полным благоговения.       — Это… — он останавливается на кадре, где Чан смотрит в камеру сквозь ресницы, губы полуоткрыты в немой мольбе, — будет нашей лучшей работой.       — Просто не забудь отправить мне копии. Для… домашнего архива, — усмехается Сынмин, поправляя воротник рубашки, и незамедлительно направляясь к двери студии, защелкивая её на замок.       Все-таки, теперь заново придется готовить Чана к правильной съемке.