Одуванчики на ветру

Серёжа никогда не думал: к чему же приведёт это знакомство. Анечка всегда привлекала его внимание, хоть мальчик и боялся себе в этом признаться. Его глаза автоматически «прилипали» к ней, стоило кучерявому облаку волос появиться в поле зрения. Будучи совсем маленьким, кажется, ему тогда едва ли исполнилось пять, он очень удивился, когда с ним начали собирать пазлы, а после, спустя несколько месяцев, официально дружить. Можно ли считать, что ребята негласно сближались между собой с пяти лет? По мнению Разумовского - да. Для самого себя он отсчитывает дни их дружбы ровно с их первой коробки пазлов и совсем неважно, что после они не часто пересекались друг с другом. Счастье, охватившее его с того дня, нельзя было передать словами. Серёжа был рад просто оттого, что жил среди людей, ведь у него была самая лучшая подруга на свете: он мог получить помощь, слова поддержки или похвалы, на которые не скупалась Анечка, а также комплименты, которые заставляли Разумовского краснеть и прятаться где-то. Однако, даже самые лучшие друзья когда-нибудь надоедают - и этого рыжий боялся больше всего. У Вишневской весь дом - сплошные друзья, а у Серёжи только она одна. И в любой момент она могла бы оставить рыжика в полном одиночестве, Предпочитая ему кого-то другого. Именно этот страх и преследовал Серёжу, когда он терпел издевательства от одноклассников, сказать о своих побоях – равноценно признаться в том, что он слабый и Анечке рядом с ним делать нечего. Слишком молчаливый, выделяющийся из толпы других ребят своим невысоким ростом и слишком длинной прической - Разумовский был буквально идеалом для гнобления. Частые издевки стали обыденностью его жизни. Мальчики, при виде рыжей копны волос, тыкали пальцем, смеялись и изображали тошноту, а если никого из учителей или воспитателей не оказывалось рядом - в ход шли кулаки и ноги. Поначалу неприятные шутки “товарищей”по школе и, к сожалению, по сиротству, казались для Сергея чем-то вроде щекотки, хотя детский мозг Разумовского никак не мог понять, в чем же он провинился; но прошло совсем немного времени и дело дошло до первого удара табуреткой по затылку от Ромы Иванова. После этого инцидента Серёжа едва ли мог касаться головой подушки. Конечно, воспитательница немного поругала осмелевшего мальчугана, но это никак не отозвалось в сердце у хулигана, отчего побои не прекратились, а лишь возросли. Перемена после второго урока являлась обеденной для первых классов и, к сожалению, третьих. Ребята помладше шли строем в столовую, рассаживались за отведенный их коллективу столик и приступали к перекусу. Серёжа, как и всегда, сел чуть поодаль от других детей, не желая, в первую очередь, даже соприкасаться с ними. Совсем скоро должна была прийти Вишневская, которая, из-за напутанных списков, оказалась в параллельном классе и могла перейти в другой класс только в следующем году. Но, неожиданно, вместо подруги рядом с ним опустилось ещё два тела, а напротив сел главный обидчик - Ромка. Он был с короткой причёской набок, острые уже в этом возрасте скулы и массивный подбородок придавали ему некий образ акулы, особенно его улыбка во все свои зубы, которые то ли не до конца у него выросли, то ли попросту были выбиты - Сережа не помнил. Иванов был высоким для своего возраста, с широкими плечами и коренастой фигурой, словно медведь, готовый в любой момент броситься в драку. Губы, тонкие и немного суровые, постоянно что-то шептали, выговаривая фразы с задорной усмешкой. Мальчик смотрел на всех с неким вызовом и насмешкой, явно ставя себя выше большинства, отчего у Разумовского только сильнее нарастало желание спрятаться куда-нибудь под стол или в шкаф. - Как делишки, Серый? - улыбнулся шатен, глядя сверху вниз на первоклассника, который едва ли успел съесть ложку супа, кажется, борща. Форма имени “Серый” с каждым днем становилась всё ненавистнее, поскольку только так его и называли ублюдки постарше, с которыми ему приходилось ещё и спать под одной крышей. Последовало молчание, Иванов начинал злиться с каждой секундой, проведённой в тишине. Разумовский понял - сегодня он нормально не поест. Схватив тарелку, наполовину наполненную супом, и стакан с шиповником, мальчик желал поскорее отдать посуду работникам столовой и уйти в класс. Но неожиданно его хватают за волосы, оттягивая назад. Резкое движение заставляет рыжика дёрнуться, из-за чего стакан вылетает из рук, полностью обливая толстяка справа содержимым. - Сука! - крикнул третьеклассник, чувствуя, как по его одежде растекается жгучий шиповник. Не успел парень накинуться на неуклюжего Серёжу, как его и след простыл, оставив в руках Ромы небольшой клочок рыжих волос. Этот вечер после уроков ничем не отличался: снова мальчик пытается спрятаться где-то за забором возле школы, желая поскорее добраться до детского дома, по понедельникам Вишневская занималась в художественном кружке, рисуя какую-нибудь стенгазету, а у него единственная проблема - быть незамеченным. И у Разумовского всё получилось, у него даже вышло не попадаться уродцам до полдника. Однако, едва он оказался на улице, в надежде порисовать в новом блокноте, который им выдали в школе - в голову прилетает маленький камешек, а потом ещё два. Не успел рыжик пуститься в бег - сверху оказывается нечто очень тяжёлое. Дима Колесник. Самый крупный из компашки трёх детдомовских обидчиков и тот, у кого вся рубашка в чёртовом шиповнике. - Чё, педик, долго бегать будешь? - прошипел пухляш, осыпая мальчика, что был вдвое меньше его самого, ударами. Почему-то именно сейчас всё казалось намного серьёзнее, чем раньше: Ромка и Тимофей успели куда-то удрать, в то время как тяжесть на спине никуда не девалась, сдавливая лёгкие и, тем самым, не позволяя Разумовскому даже позвать на помощь. Вены вздулись, а рот жадно пытался глотать воздух, желая хоть немного вздохнуть. В глазах постепенно всё кружилось и мутнело, нижнюю половину тела Серёжа уже не чувствовал из-за тяжёлого веса, свалившегося на него. Сколько бы не пытался подняться первоклассник - под мальчиком старше него на два года, это казалось невозможным. В ушах послышался звон, а слева, кажется, метнулась огромная чёрная тень, и громкий голос, разрывающий последние стенки сознания и шипящий одно и то же: - Убей его, убей его, убей… Удары никак не прекращались, а понимание реальности начало медленно покидать тело сироты. Голова раскалывалась, глаза слезились, горло и лёгкие болели, а руки уже давно прекратили слушаться своего владельца. Неожиданно перед глазами показалось две размытые пары подбегающих ног, а следом за этим пропала тяжесть. В грудь неожиданно поступил воздух и кровь начала приливать к ногам. Едва усевшись на холодную землю, Серёжа восстанавливался. Голова трещала, горло болело так, словно его разодрали, а из носа капала кровь, прямо на синие штаны мальчишки, одни из четырех, выдающихся детским домом всем мальчикам. Зрение и дыхание постепенно приходило в норму, и только сейчас парень заметил, что Дима лежит рядом, а из носа у него идёт кровь, как и изо рта, чуть поодаль валяется камень, на котором осталось несколько капель бордовой жидкости. Неожиданно чья-то рука оказалась прямо перед ним. - Ты как? - мягкий девичий голос послышался откуда-то сверху. Подняв голову и немного погодя, Разумовский раскрыл рот от удивления. Словно прямо сейчас его образ ангела, выдуманного ещё в детстве, получил физическое тело. Хватаясь за эту бледную и, по его мнению, слишком маленькую ладонь для той, что прямо сейчас вырубила третьеклассника, Серёжа пытается прийти в себя. Не кажется ли это ему сейчас? Не сон ли это? Но боль в висках слишком реальна, как и холодная девичья рука, которую он прямо сейчас сжимает. Она выглядела как крошечный, упавший ангел, которого лишили крыльев за помощь такому как он - падшему, недостойному. Но мягкая улыбка детских губ напротив согревала, дарила надежду. Казалось, девочка соткана из солнечного света и весеннего воздуха. Синие глаза сталкиваются со слишком светлыми, почти серыми, голубыми. Девочка хлопает своими длинными ресничками, обеспокоенно глядя на мальчика, что был немного ниже неё. Серёжа смущается, пряча взгляд за рыжей копной волос, которая прямо сейчас вся в грязи и, кажется, по ней ползает парочка маленьких жучков. Мягкая белая ткань неожиданно прилегает к носу, из которого всё ещё капает кровь. Светлый рукав девичей рубашечки становится бордовым. Разумовский чувствует, как краснеют его щёки и уши. Он старается убрать руку Вишневской, но не успевает опомниться, как малышка второй ладонью мягко убирает всех насекомых из запутанных прядей, стараясь сильно не дёргать за волосы. Осознание приходит через время. Это вовсе не ангел, а Аня. И она только что спасла его от огромного Колесника, которому, видимо, разбила губу или десну, раз уж он сейчас пытается выплюнуть кровь. Смотреть в лицо Вишневской уже не решается. Ещё больше пугает страх молчания с её стороны. Что теперь? Завидев его таким слабым, не захочет общаться? Посмеётся? Оскорбит? Любые слова Анечки воспринимались куда ближе, чем от других людей. Он ожидал всего, морально готовясь съесть ком слёз и обид и продолжить существовать в своём одиночестве, но к его груди льнёт чужая грудь, а на спину ложатся мягкие руки девочки, нежно поглаживающие лопатки. Разумовский обнимает в ответ и мгновенно вздрагивает, когда чувствует, как подергивается чужое тело в его руках. По началу он даже не понимает: что же послужило причиной для таких движений. Но тихие всхлипы и мокрое плечо постепенно объясняют происходящее. А потом до него доходит смысл – это она плачет из-за него. Он прижимает её ещё крепче… И вдруг ему становится стыдно, хотя внутри разливается странное, разящее тепло. - Ты идиот, Серёжа, а если бы он тебя убил? - шепчет белокурая, прячась в плечо Разумовскому. Ему хочется немедленно отодвинуться от неё подальше или убежать прочь; извиниться за всё содеянное: за все свои мысли о том, что его слабость оттолкнет Анечку; за то, что всегда думал, мол, Вишневская с ним лишь для шутки, пройдёт время и она уйдет к кому-нибудь другому. И, в конце концов, забудет Разумовского. Забудет навсегда! Или просто перестанет обращать внимание? Но в глубине души Серёжа осознаёт, что такой исход просто невозможен. Ведь белокурая за весь этот период ни разу не дала ему повода для таких мыслей. Всё свободное время она проводила лишь с ним - в салочки, прятки с другими детьми она играла только при условии, что Серёжа тоже будет участвовать. Она любила резвиться вместе со всеми детьми по двору, никогда не забывая о Разумовском; ей нравилось лазить через заборчик из больших покрашенных шин возле песочницы, туда-сюда, до тех пор пока её ноги окончательно уставали от бесконечных кругов. Ей нравилось качаться на качелях. Их железные кованые спинки, покрытые ржавчиной, напоминали застывшие листья осеннего леса — красно-коричневые, с чёрными металлическими прожилками, которые проступали через повреждённую краску. Цепи, когда-то блестящие, теперь потемнели и сплетались в тугие узелки времени, поскрипывая на ветру слабым и печальным скрипом. Сиденья, прогнувшиеся от множества качаний, были усеяны вмятинами и царапинами. Но эти минусы хоть и были явными, не мешали Анечке любить данный аттракцион. А вот Серёже всегда доставляло удовольствие раскачивать её на качелях. Её звонкий смех, похожий на звон колокольчиков, смешивался с тихим скрипом качелей и шелестом листвы. Он всегда раскачивал её медленно и осторожно, словно бережно переносил по воздуху лёгкую бабочку. Каждое его движение по отношению к Вишневской было пронизано нежностью. И как бы не были прекрасны такие моменты, Разумовский с каждым днём всё больше осознавал две вещи: Анечка сократила общение со многими своими друзьями, которые не одобрили её желание дружить с Серёжей, а также то, что Сергею это ужасно грело душу, несмотря на чувство вины, которое было почти невесомым в сравнении с этими ощущениями. И ещё он чувствовал какую-то странную отстранённость от происходящего вокруг — будто вселенная существовала только для них двоих… В один из таких дней они сидели вдвоём на мягком песке, недалеко друг от друга; Серёжа водил карандашами по потрёпанным листам бумаги, вырисовывая лёгкие, неровные силуэты людей, а Вишневская сидела рядом, положив голову ему на ноги и читая вслух "Гадкого утёнка" Андерсена. Иногда она поднимала взгляд вверх или смотрела куда-нибудь вдаль, на залив, из-под ресниц цвета грецкого ореха. Она была очень красива — лицо её выглядело каким-то волшебным за счёт какой-нибудь неуловимой мелочи во внешности, вроде маленького родинки над губой... Серёжа, который иногда отрывался от своих художеств, порой не мог вернуться к рисованию, зачарованный другой картиной, которая открывалась его взору. - Тебе не кажется, что ты похож на него? - неожиданно подала голос белокурая девица, переводя взгляд то на воду, то на самого Серёжу. - На утёнка? Не думаю, он ведь в конце станет прекрасным лебедем, - хмуро усмехнулся мальчик, продолжая раскрашивать свои огненные волосы. - Так и ты таким станешь, когда вырастешь, - совершенно серьёзно ответила девочка, продолжая рассматривать горизонты. Ей не была близка эта меланхолия Разумовского. Хмурости и строгости Анечке хватало с головой - детский дом, даже несмотря на большое количество детей внутри, казался ей неприятностью, ведь от каждого жителя этого пристанища отказались самые дорогие люди в жизни - родители. Ко всему этому добавлялся и климат самого Санкт-Петербурга. Пасмурное небо, дожди, шум моря. Среди всего этого хотелось иметь хоть какую-нибудь надежду на будущее, - Верь мне. Вновь спрятав за волосами мягкую улыбку, Серёжа смущённо посмотрел вдаль, пока не почувствовал что-то мягкое и возле лица - морду собаки. Парниша аккуратно протянул руку, и животное подалось вперед, давая себя погладить. Рыжие волосы, развивающиеся ветром, словно языки пламени, загорались под нежным поцелуем солнца. Каждый волос - драгоценный камень, отражающий золотистые оттенки закатного неба. Мальчик, с нежностью глядя на дворняжку, спускал свою ручку по мягкой, лохматой шерсти. Пёс от этих касаний улёгся, желая получить побольше ласки. Воздух был наполнен запахом сосновой коры, соленой воды и трав, что росли на берегу. Слышен был шепот ветра, играющего с листьями деревьев, и тихий плеск волн о песчаный берег. Серёжа с сияющими синими глазами и рыжими волосами, которые ласкал теплый свет солнца, казался главным героем этого мира. Синева моря растворялась в ярких лучах солнца, а Аня рядом казалась воплощением покоя: ни ветерка вокруг неё; только чуть слышно шелестит листва над головой, да изредка кричит какая-то птица вдали.. - Она, наверное, голодная, - грустно заметила Анечка, глядя на худую и ободранную собаку. - Может, ты сможешь стащить пару кусочков хлеба для нее? И как он только сам не додумался об этом. Едва заметно кивнув, Серёжа взял свои карандаши и бумагу, после чего побежал в детский дом. При лучшем раскладе в столовой ещё остались кусочки мяса, которое давали на обед. По пути он услышал голоса ненавистной ему компании мальчишек, однако, не желая обращать внимания на них, Разумовский продолжил свой путь. Вишневская продолжила трепать собаку, лаская её то за ухом, то проходясь ладонью вдоль позвоночника. Послышались смех и громкие разговоры мальчишек. Кажется, трое. Чем ближе становились голоса, тем сильнее прижималась девочка к собаке. Дима, Рома, Тимофей - троица парнишек постарше, которая ну просто обожала приставать ко всему, что дышит. Они были из тех ребят с наглыми глазами и лицами типа «я здесь самый главный», которые совершенно точно знают себе цену – а потому ни перед кем никогда ничего особо хорошего не делают. Собака, услышав новых ребят, завиляла хвостом, а после вырвалась из объятий Ани и побежала в сторону Ромы, который уже во всю ухмылку ожидал животное возле себя. У каждого из мальчишек было по длинной палке в руке. Не успела дворняга подбежать к хулиганам, как рядом с ней прошёлся удар длинным прутом. - Ты что, слепой, Тимка? - захохотал Иванов, глядя на убегающую собаку. - Дай покажу как надо. Мальчики бросились вслед за животным, которое уже успело запутаться в сетке, оставленной на берегу. Каждый из обидчиков не оставляли и шанса ей выбраться, ударяя по песку рядом. Следующий удар мог пройтись прямо по дворняжке. Но Вишневская успела ухватиться за замахивающуюся палку, сдирая кожу с правой ладони. - Не трогайте её! - крикнула белокурая младшеклассница, с ненавистью глядя на живодёров, которым лишь бы поиздеваться над кем-то Первым обернулся Рома, на лице у него заблистала улыбка, а шапка спала на один глаз из-за слишком подвижных игр с псом. Вслед за главарём обратили внимание и Тима с Димой. Первый, белобрысый, обиженно глядел на девочку, что помешала их издевательствам. - Глядите-ка, сама мать-Тереза. Ты всех бедняков будешь защищать? Разумовского по тому же принципу выбрала? Кто уродливее, с тем и буду бегать? - язвил старший мальчик, глядя своими зелёными глазами на Аню. Ранее он старался пообщаться с Вишневской поближе, даже шоколадки дарил, но она не пускала Иванова в свой мир, предпочтя ему изгоя-Сережу, который, по мнению Иванова, мог зацепить разве что своей жалостью. Компашка глупцов сразу же загоготала из-за неудавшейся шутки главаря. Дима начал угрожающе размахивать палкой, не напрасно думая что Вишневская испугается обычных содроганий воздуха. - Ты, значит, даже до дворняжки не дотягиваешь, - огрызнулась Аня, сжимая кулаки. Страх медленно, но верно подкрадывался, а инстинкт самосохранения кричал где-то на задворках сознания о том, что нужно бежать, в то время как мозг активно пытался придумать что же делать в подобной ситуации, а также предполагал всевозможные исходы этой стычки. По щеке неожиданно прошёлся удар, звон в ушах последовал почти сразу же. Чуть пошатнувшись, Вишневская устояла на месте. Правая половина лица ужасно болела. Кажется, никто из мальчишек не ожидал подобного от Димы, который, видимо, хотел отомстить за прошлогодний инцидент. Следующей целью для удара были ноги, хлыст больно впился ей под колено. Удар был настолько сильным – казалось ещё немного движения вперёд или влево и она упадёт. Но вместо этого девочка сделала шаг вправо: правая рука со свистом взвилась к лицу Колесника. Тот, запнувшись о песок, попытался увернуться, однако настоящий удар был левой ногой и прошёлся больше всего по нижней половине тела, а именно по половому органу Димы со всей силы, которой позволяла бить больная нога. Согнувшись в три погибели, мальчик громко заплакал или, вернее сказать, захрюкал. В то время как дворняга уже успела выбраться из сетей и даже убежать подальше от обидчиков. Тимофей с Ромой помчались за собакой, ближе к лесу, пока Дима валялся с болью в части таза. Сама же Вишневская успела уйти на лавочку. Щека до ужаса болела, кажется, что из-за острых сучков, пошла кровь. Глаза слезились, а правая рука была содрана. Ляжки тоже жгло после удара, ветка умудрилась зацепить колготки. Зашипев, девочка прижала голову к коленям, зарыдав. Она понимала — случившееся не было случайностью: она сама виновата во всем произошедшем; если бы у нее было больше сил… Но думать об этом совершенно невозможно от боли! «Надо терпеть», - шептала про себя Анечка сквозь слезы – ей казалось унизительным даже вспоминать о том, куда именно она ударила Колесника. - Аня? - тихо спросил подошедший Серёжа, кладя на деревяшку кусочки хлеба и мяса. Всхлипы со стороны белокурой макушки заставили мальчика вздрогнуть. - Что случилось? Беспокойство и шок закрадывались в молодую голову. Рука аккуратно легла на светлые волосы, несмело поглаживая голову подруги. Постепенно вся печаль и тревога перерастали в гнев и ненависть, стоило Разумовскому посмотреть на её раны, потрёпанные вещи и заплаканное лицо девочки рядом... Нерешительные движения постепенно становились смелыми. Ладони мальчишки аккуратно приподняли лицо Анечки, заставив посмотреть на него. Серые заплаканные глаза столкнулись с янтарными. Шок от увиденного постепенно перерос в восхищение, ведь как красиво солнце отражается в синих глазах Серёжи, делая их почти желтыми, словно они только что вылезли изо льда и стали почти прозрачными под лучами солнца, но несмотря на всё это прекрасие, боль в щеке и ляшках никуда не ушла. Холодная рука друга мягкими движениями обводила опухшую щёку, а жёлтые глаза пристально осматривали результат его хождения до детского дома и обратно. Осторожно притянув к себе девичье тело, Серёжа обнял Вишневскую. - Что случилось? - шёпот Разумовского немного отличался интонацией, но всё равно заставлял довериться, побуждая рассказать все свои тайны. Словно в случае вранья или ухода от вопроса будет очень плохо. Всем. Неожиданно запах хвойного леса ударил в нос. Шампунь, которым пользовались все мальчики в детском доме. Но почему-то именно у рыжего он был таким родным и близким. - Я...Они избивали собаку... Я постаралась их остановить…, - рыдания не прекращались, кажется, плечо Серёжи стало пропитано слёзами. Янтарные глаза злобно сверкнули, а на лице возникла ухмылка. Слава богу, Вишневская не могла этого видеть. Сегодня для Анечки будет тест. Теперь он поймёт, может ли он доверять этому ребёнку, что ходит за Серёжей хвостиком. Несомненно, прошлогодний случай заставил его уважать новую знакомую, однако для присяги на верность этого было недостаточно. - Анечка, ты спасла меня, а я спасу тебя, - зашипел мальчик, пряча лицо в белокурых волосах девочки, из-за чего все его слова были едва ли слышны. - Я спасу нас. Мягкие объятия по голове медленно прекратились, как и всхлипы Вишневской. Отстранившись, Серёжа посмотрел прямо в глаза однокласснице, пронизывая её своим взглядом до самого дна души. Янтарные, словно окаменевшие солнечные лучи, они завораживали и пугали одновременно. Глубокие и неподвижные, они напоминали два расплавленных янтаря, в которых таилась непостижимая сила; казалось даже невозможным выдержать их взгляд дольше нескольких секунд. Единственное, что её смущало - отсутствие самого солнца вокруг них. Оно уже успело спрятаться за тучами. - Серёжа, что с твоими глазами? - пролепетала сероглазая, ведь по её мнению желтизна должна была давным-давно скрыться вслед за ушедшей звездой. - Не нравится? - странная интонация в голосе мальчишки заставила девочку вздрогнуть. Он неожиданно прикоснулся к поцарапанной щеке, поглаживая рану большим пальцем, тем самым оттирая маленькие капельки крови. Поведение Разумовского кардинально отличалось от того, каким ей показывался Серёжа всё их знакомство. Словно перед ней стоял совершенно другой человек. Но ведь это был всё ещё её знакомый мальчик, её лучший друг, в котором она нашла своё спокойствие и поддержку. Эти двое ведь успели привязаться друг к другу. Но почему же тогда человек напротив ей совсем неизвестен? - Нет-нет, просто удивилась, - покачала головой Вишневская, опасаясь обидеть друга своей настороженностью. Ничего не поменялось. Всё нормально. Это всё ещё Разумовский. Тот пугливый и стеснительный мальчик с глазами как у лани. Который, в случае чего, нервно хватает тебя за руку или край одежды или начинает грызть собственные губы. Однако сейчас он казался взрослым, уверенным в себе и, лучше сказать, устрашающим - это лучшее прилагательное, которое подходило в данный момент к Серёже. Холодок пробежался по спине, когда ледяная рука коснулась девчачьей ладони. Всё ещё не понимая резкой смены темперамента в рыжем мальчике, Анечка продолжала хлопать своими длинными ресницами, стараясь разузнать побольше об этой стороне Разумовского. И почему же такое поведение не проявлялось во время издевательств со стороны тех троих? Вишневская молчаливо шла за Серёжей, который, в свою очередь, вёл подружку в её комнату. Рыжик до сих пор не сумел нормально перегнать белокурую по росту, из-за чего их парочка выглядела весьма комично, поскольку сама Аня была младше Серёжи почти на год, а одноклассниками они стали из-за того что девочка пошла в школу в шесть лет, пропустив подготовительную группу. Ребята умело пропустили ужин, Вишневская, успокоив уже плачущего Разумовского, у которого, видимо, уже успел пройти шок, отправилась в медпункт, в то время как её друг пошёл... куда-то. Она не успела спросить, какие же планы у Серёжи на оставшийся вечер и, по итогу, мальчик просто сбежал. Но куда он мог пойти? Друзей у него больше никого и нету, а в комнате Разумовского не было. Соседи по комнате, конечно, посоветовали забыть о рыжем и присоединиться к игре в карты, но девочку это не очень-то и интересовало. Зелёнка, которой ей водила медсестра по щеке и ляжкам, щипала кожу, заставляя вернуться из своих мыслей в реальность. Честно говоря, больничный кабинет напоминал только плохое. В этом месте царил не запах лекарств, а едкий аромат хлорки и стерильности, который проникал глубоко в кости, оставляя горький привкус на языке. От подобной вони голова начинала кружится. Или это из-за переутомления? Ранее девочка попадала в больницу с температурой под 41, где все отделения были перемешаны между друг другом. Огромные, пустые коридоры, как узкие лабиринты, ведут к холодным палатам, где на узких кроватях лежат маленькие тельца, укутанные в белые простыни. Стены, окрашенные в тусклые, однообразные тона, словно пытаются заглушить крики боли и страха, которые раздаются из-за плотно закрытых дверей. Окна, затянутые мутными шторами, будто бы скованы страхом, не позволяя солнцу проникать внутрь, и отбрасывая холодную, неестественную тень на лица детей, застывших в болезненной неподвижности. Громоздкие кровати с ржавыми поручнями, будто мучительные пытки, стояли в палатах, заполненных немым страхом. На стенах висели поблекшие изображения сказочных героев, но их улыбки казались натянутыми и жуткими. В тишине, нарушаемой лишь тихим биением сердец, застывших в ожидании, слышался шепот: - Не бойся, всё будет хорошо... - не было ясно, кого именно пытались утешить: прикованного к кровати мальчугана или же маленькую девочку, что сиротливо сидела около него. Иногда она поднималась со своего места взглянуть ему прямо в глаза; тогда его лицо искажалось гримасой ужаса от осознания того факта, что этот взгляд может быть последним. Из мыслей её вывел грубый голос медсестры, что давным-давно желала распрощаться с девочкой и наконец отдохнуть от работы. Она уже какое-то время стояла в дверях – высокая худая женщина со следами былой красоты на лице; из одежды у неё были только длинный белоснежный халат до пят, да резиновые шлепанцы вместо тапочек. - Спасибо большое, Диана Вадимовна, - мягко улыбнулась Вишневская, стряхивая накатившиеся слёзы и остатки какого-то воспоминания. Время близилось к паужину, и дети уже начали потихоньку стекаться в столовую. Анечка не была исключением, хоть шевелить ногами было немного болезненно, голод всё же брал своё. Она села за свой стол возле окна - сегодня понедельник, а значит, в этот день она сидит с Серёжей. Девочки по комнате попросили не забывать про них и по всем чётным дням недели принимать пищу в их компании. На сером столе уже стояла кружка из дешёвой керамики с налитым в неё шиповником. Небольшая ватрушка и апельсин лежали рядом. Порции было, как и всегда, ибо их столик окрестили местом, куда лучше не соваться. К сожалению, большинство детей избегало Вишневскую в присутствии Разумовского, словно он был священником, изгоняющим злых духов. - Привет, - раздалось где-то на уровне уха и мальчик приземлился на выдвинутую только что им самим лавочку. - А, привет, - кивнула Анечка, удивившись неожиданному приходу её лучшего друга. Почему-то волосы у него были немного запутаны, местами торчали маленькие, едва заметные, веточки, да и сам парниша пах костром. - Ты гулял? - Возможно немного, - можно сказать промурчал Серёжа, откусывая ватрушку. Его словно совсем не интересовало, чем же занималась девочка всё это время, да и вообще, всегда, когда кто-то из них идёт гулять, они обязательно зовут друг друга. Не успела Анечка задать вопрос, как рыжий резко поднялся и, отнеся свою тарелку с кружкой, вновь ушёл неизвестно куда. Возвращаться в комнату пришлось в компании Маши и Кристины, что, словно почувствовав настроение подруги, решили поддержать её. Белокосова Мария Михайловна являлась очень длинноногой девушкой. Мягкий взгляд её глаз цвета лесного ореха казался немного задорным, а россыпь веснушек придавала очарования худому лицу. Несмотря на высоко посаженные глаза и чётко выраженные скулы, девушка казалась кукольной и очень миловидной, из-за чего младшая невольно сравнивала Белокосову с какой-нибудь лавандой, которой можно было бы украшать стены комнат отдыха или детских: такая же нежная красота была заключена во всём облике Марии; даже выражение лица у неё оказалось мягким - словно она уже родилась с такой аурой. Высоцких Кристина же была красавицей с больше дерзкой, нежели нежной красотой, Густые, черные, как крыло ночной птицы, волосы обрамляли лицо с резкими, но красивыми чертами. Кожа, бледная из-за отсутствия солнечных лучей, подчеркивала яркость зелени её глаз. На тонких губах играет постоянно едва уловимая улыбка, то скрывающая в себе грусть сироты, то вспыхивающая озорным блеском. Руки – худощавые, с изящными пальцами, казалось бы, слишком тонкие для своих лет, но с удивительной силой ловкостью. В них чувствуется и трудолюбие, приобретенное в детском доме, и скрытая мечта о будущем, о теплом доме и настоящей семье. Она – как дикий цветок, выросший на бедном грунте, но сохранивший свою необыкновенную красоту. С Белокосовой Кристина были одноклассницами и знали друг друга почти с детства. Для Анечки же обе были примером для подражания. Маша старалась отвлечь младшую, болтая о разном: о цветах, об ухажёрах, о планах на будущее. - Я бы хотела даже после совершеннолетия остаться здесь, чтобы ухаживать за тобой, - Маша продолжала свою речь, пытаясь подбодрить Анечку и заставить ее почувствовать себя лучше. Резкие, но почти невесомые объятия и поглаживания по голове казались таким родными, словно матушка пытается утешить плачущее дитя. Левую руку мягко сжимала Кристина, поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. Зоркий взгляд её зелёных глаз умиротворял и молча поддерживал. Высоцких словно боялась сказать лишнее слово, не нарушая рассказ одноклассницы. На все ласковые слова, посланные в сторону Вишневской, брюнетка энергично кивала. Кажется будто, две десятиклассницы стали старшими сёстрами для Ани. - Ты так и не рассказала, что случилось, - подметила Крис, шагая рядом с Вишневской. - Упала, - выдохнула малышка, не желая говорить правду. Не хотелось, чтобы из-за неё проблемы появились ещё и у старшеклассниц. Зелёные глаза сузились, Высоцких старалась подметить хоть какую-то мелочь, намекающую на то, что блондинка лжёт. Но малышка не подала никакого виду, продолжая с интересом слушать рассказы Белокосовой. Но как ни пытались девочки отвлечь её - мысли застилал странный образ Серёжи. Его жёлтые глаза, которые словно могли рассмотреть всё, спрятанное в Анечке, нестандартное для Разумовского поведение, а после неожиданное как исчезновение, так и появление. Где он вообще мог играться с огнём, да и тем более так поздно? - Вы идите, я попозже приду, - попрощалась малышка прямо перед входом в свою комнату. Подруги лишь понимающе кивнули, возвращаясь в свою обитель. Вишневская же надеялась отыскать лучшего друга в его комнате. Тихие шаги в нужную сторону сопровождались лишь лёгким потрескиванием древесин в полу. Пара мгновений и нужная дверь уже перед нею. На удивление, она была чуть приоткрыта, однако в самой комнате было слишком темно. - Серёж? - вымолвила малышка, заглядывая внутрь и пытаясь разглядеть хотя бы кого-нибудь внутри. Подавляющее большинство всё ещё сидело в столовой, а меньшинство уже готовилось ко сну, чистя зубки и умывая личико. Неожиданно из темноты показалась рука, ловко утаскивающая в своё “убежище” бедную девочку. Не успев даже вскрикнуть, Анечка оказалась поглощена тьмой и резкой прохладой, царившей в комнате. Чужие руки насильно усадили её на кровать. Резкая вспышка света едва ли делала ситуацию лучше - в глазах резко поплыло, а после всё вернулось на свои места. Осматриваясь, словно её похитили, девочка тихо ойкнула, столкнувшись с янтарными глазами напротив себя. Рыжие нахмуренные брови и чуть приоткрытый в какой-то хищной ухмылке рот делал картину пугающей. - Серёжа? - повторила белокурая, пальчиками теребя покрывало, которое уже успело помяться. Тяжёлое дыхание парнишки напротив пугало, словно перед детдомовской стоял не её лучший друг, а какой-нибудь кровожадный монстр, желающий выпотрошить все внутренности девчонки, однако простое убийство не доставило бы ему стольких удовольствий, чем издевательство над ни о чём не догадывающейся жертвой. Неожиданно Разумовский вмиг сократил расстояние между ними и больно впился руками в плечи, ногтями царапая спину. Злой взор напротив столкнулся с шокированными серыми глазами блондинки, которая чуть зашипела от боли. - Одевайся, - приказал парень напротив, ещё больнее сжимая хрупкие плечи в своих руках, словно стараясь сломать кости Вишневской. Интонация совсем не напоминала лучшего друга. Казалось, что даже внешность поменялась - не только глаза, волосы стали более жёсткими, да и сам Разумовский казался слишком сильным в таком маленьком теле. - Зачем? - девочка попыталась отодвинуться от мальчика. - Идём гулять, - не давая сделать лишнее движение, отвечал Разумовский, продолжая прожигать глазные яблоки белокурой. - Твоя куртка уже здесь. Казалось, что он издевался над ней. Сладкий и одновременно пугающий шёпот был противным, как и боль в плечах, которые, казалось, мальчик не планировал отпускать. Но он раскрыл свою ладонь, позволяя Анечке повиноваться и одеться. К удивлению Вишневской, они пробрались до центрального выхода, не встретив никого по пути, и наконец вышли на улицу. Холодный воздух почти сразу же заставил малышку вздрогнуть - пижама не могла дать тепла, какого дал бы её привычный белый свитер. А Серёже, кажется, было всё равно - он схватил её за руку и повёл в нужном направлении, ничего толком не объясняя. И, к слову, путь его лежал к лесу, что очень не нравилось Анечке. Темнота её в целом никогда не привлекала, а тут ещё и пугающие тени, шум листвы и крики птиц - жуть! Но Разумовский на все попытки разузнать - зачем и куда они идут, лишь хмыкал. Неожиданно даже для себя, светловолосая разрывает их скрепленные ладони и злобно глядит на друга. - Если ты мне не скажешь, зачем мы идём туда - я уйду прямо сейчас и расскажу, что ты сбежал, - решительно сказала малышка, готовая бежать домой в любой момент. - Я хотел сделать тебе подарок… - мямлит Серёжа, пряча своё лицо за волосами и расстроенно отворачиваясь от Вишневской. У Анечки на такое заявление глаза на лоб полезли - какой к чёрту подарок поздним вечером, в лесу, ещё и в тайне ото всех!? Нерешительно кивнув, девочка всё же идёт следом за рыжим, поведение которого смущало её весь вечер. Быть может, весь полдник он делал этот подарок? - А теперь закрой глаза, - скомандовал Разумовский. И она повинуется, чем вызывает у него улыбку, ведь такое беспрекословное выполнение приказов лишь раззадоривает его. Он ведёт её под руку, предупреждая, где можно запнуться об корни, а где нужно пригнуться, чтобы не получить веткой по лицу. Спустя пару десятков шагов они наконец останавливаются. Серёжа всё ещё не разрешает смотреть, просит, чтобы она постояла несколько секунд, отвернувшись, и открыла глаза лишь по его команде. Конечно, девочка так и делает. А что ей ещё остается, кроме как повиноваться, ведь он завёл её неясно куда, да и если бы оставил здесь - она бы никогда не нашла дорогу к детскому дому. Пока размышляет над тем, как и где они поворачивали, слышит странные шорохи и звуки, а после шум костра и резкое тепло, согревающее её. - Смотри, - шепчет ей прямо в ухо Серёжа, отчего Анечка вздрагивает и поворачивается. Прямо перед ней огромное пламя пожирает какой-то старый сарай, и они стоят на пустой поляне, окружённой деревьями. Языки костра, словно неистовые звери, вырывались из объятий поленьев и соломы, вздымались вверх, извиваясь и цепляясь друг за друга в безумном танце. От увиденного перехватывало дух, такой большой и такой красивый огонь она видела впервые. В темноте, где не было видно ни зги – только оранжевые блики огня да чёрные силуэты деревьев вокруг поляны с пылающим сараем посередине; а потом вдруг налетел ветер, закричали вороны. Но даже это не мешало им, Вишневская никак не могла оторвать взгляд от огромного оранжевого пятна, которое освещало всю поляну и даже перекрывало яркость звёзд, живущих на небе. - Разве это не прекрасно? - шептал Серёжа, с ещё большим восхищением глядя на собственное творение. - Прекрасно, - вторила ему Анечка, у которой от слишком близкого голоса Разумовского, по всему телу начались мурашки. Неожиданно её тянут назад со словами о том, что им уже пора возвращаться. Вишневская лишь тоскливо кивает, осознавая, что подобной красоты никогда в жизни не видала и вряд ли увидит. По пути она аккуратно обнимает рыжика, тихонько благодаря и восхищаясь им, называя сотворённое настоящим произведением искусства. В детский дом они заходят без каких-либо проблем, вешают курточки и плетутся по своим комнатам, словно их никто не искал, интересно, действительно не заметили, или рады, что два голодных рта потерялись где-то в ночи? Но ответа на такие мысли Вишневской никто не даст - не положено ребёнку семи лет знать такое. - Никому не говори о том, что я тебе показал, - предупреждает Серёжа, улыбаясь Анечке. Эта хитрая ухмылка не сходила с его губ с тех пор, как девочка нахваливала его, как она выразилась, “произведение искусства”. Такое сравнение Разумовскому несомненно льстило, хотя обычно он не показывал своих чувств в отношении подобных слов или комплиментов. - А я… смогу увидеть это снова? - надежда, с которой она произносит эти слова, кажется рыжему мальчику забавной. - Если ты сможешь сохранить нашу тайну. - Кивнув, Анечка желает спокойной ночи другу и, дождавшись ответных пожеланий, заходит в свою комнату, где уже спят все её знакомые. Тихонько забираясь на кровать, она укутывается в тёплое одеяло, стараясь отогреть замёрзшие ноги после прогулки. Усталость заставляет её заснуть почти сразу же, а перед глазами всё та же картина. Она, тёмный лес, яркий свет луны, прекрасный костёр и Серёжа.