Морем

      ‎В Запретных Землях холодно. Джером греет озябшее тело под тяжелой курткой, город кутается в сумерки. ‎ ‎У Джерома руки в карманах дрожат, когда он видит на другой стороне дороги знакомый силуэт. Он вертит в пальцах зажигалку, нервно крутит колëсико. У Скэриэла волосы вьются сильнее, отросли, теперь он их не прячет. ‎ ‎Сыро, на кирпичных стенах домов плесень, впереди – аллея длинной в семнадцать ударов сердца и перелом мизинца, когда неглядя споткнешься о бордюр в самом конце пути. И Джерому хочется бежать, пока его не заметили тоже. ‎ ‎Пахнет жженой резиной, ржавчиной и надвигающейся грозой. И сердце не стучит вовсе. ‎ ‎Джером судорожно ищет кнопку пробела, — прощупывает свой пульс, — чтобы поставить кошмар на паузу. Закрывает глаза и думает, что слышит шум моря за поворотом головы, — на самом деле у него кровь в висках гремит и пульсирует. По телу бегут мурашки, и он представляет, что ком в горле не от паники, а от заболевшего после льда в сладкой газировке. Такую, кажется, любил и он когда-то. ‎ ‎Скэриэл — тогда Джером ещё не знает его имени и ему стоило бы молить всех богов, чтобы никогда не узнать, — садится напротив мальчика, поджав колени к груди. Из под капюшона на голове выглядывают кудрявые пряди. Они черные и слегка блестят, Джером потом думает, что они, как душа Скэриэла — непроглядная темнота и острое лезвие восхитительной улыбки, шутя оставляющее смертельную рану на горле и ужас в глазах, бросая задыхаться. ‎ ‎Сейчас Скэриэл ещё не тот, сейчас он лишь глумливо фыркает, и из под тонкой верхней губы выглядывают два острых клыка, и сейчас они выглядят едва ли не смехотворно. ‎ ‎— Мальчик со спичками? ‎ ‎— Проваливай. ‎ ‎Скэриэл неодобрительно качает головой, но в глазах ни капли сожаления, и ветер наконец сдувает капюшон с его головы, будто только этого и ждал. ‎ ‎У него заостренное голодом лицо и еле заметная родинка над правым веком. Джером хмурится, но в чужие черты вглядывается почти жадно, но не может уловить каждую, и они сами начинают поглощать его. ‎ ‎Скэриэл бесподобен. Он — само совершенство даже с кровавыми отпечатками на лице и почерневшими от материи руками. Его ухмылка всё ещё плавная и гибкая, но ранит под рёбра, выходя с другой стороны туловища, расцветая тысячелистником на месте раны. ‎ ‎— Мальчик, — звенит сбоку, и обрывается с резким слишком спешным вдохом, Джером чиркает зубцом на зажигалке прямо перед чужим лицом. ‎ ‎— Спички кончились, — и звучит удивительно твёрдо, почти враждебно. ‎ ‎А плямя дрожит и пляшет, в темно-карих глазах отражается. Скэриэл щурится, опускает руку, и плямя тухнет. ‎ ‎— Мальчик однажды замерзнет на чужом пороге. ‎ ‎— Не тебе об этом беспокоиться. ‎ ‎У Джерома воздух в лёгких становится вязкой массой. Его тошнит и хочется ущипнуть себя, чтобы проснуться и спуститься вниз, на кухню, где Эдвард — живой Эдвард, — будет недовольно рассказывать о внезапно поднявшихся ценах на машинное масло, а ведь ездит он, вообще-то, не в развлекательные поездки за город; где Скэриэл — настоящий Скэриэл, а не помешеный на мании величия Принц Запретных Земель, — будет болтать ногами, сидя на столе с вьющимися на макушке волосами. ‎ ‎Скэриэл когда-то его чуть не убил, и сделал бы это по щелчку пальцев, даже не задумываясь, если бы это не значило потерять остатки рассудка. ‎ ‎В какой-то момент Эдвард полушутит о том, нет ли у Скэриэла своего собственного портрета, что забирает все его грехи и гниёт вместо него. Лоу тогда отвечает, что это было бы неплохо. И в тот момент все герои их трагедии занимают отведённые им роли. ‎ ‎Он слышит, как у Скэриэла бьется сердце. Два быстрых удара, тишина, снова два быстрых удара, и так по кругу. Впрочем, а сердце ли? ‎ ‎Джером не уверен, что у Скэриэла оно вообще есть. Возможно, вата или что покрепче — кусок пенопласта, но не орган, сжимающийся при нервном тике или пропускающий удар, когда мозг воспринимает выходящую из ряда вон новость. ‎ ‎Скэриэл рассказывает про русалок и водяных нимф — когда-то они были богинями. Джером огрубевшими подушечками пальцев ведёт по чужому локтю, упирается макушкой в пахнущую льном подушку, чувствует тепло тела рядом. ‎ ‎Спрашивает, где русалки сейчас. Скэриэл ведёт плечом, мол, они свободные, расплылись по болотам, поджидают добычу. Джером думает, какие семьи были у холодных и высокомерных нимф. ‎ ‎— Никакие. Они не влюбляются. ‎ ‎Джером вспоминает, что русалки, кажется, губят людей, и ему немного не по себе. Говорят, что они красивые, но никто никогда их не видел. ‎ ‎Скэриэл сползает по спинке дивана, смотрит всё ещё сверху вниз, и Джером дышит шумно, употопая одной половиной лица в подушке. Глядят глаза в глаза. Джером думает, что ему русалкой никогда не быть. Скэриэлу – возможно. ‎ ‎Оба молчат. Джером уже ни о чем не думает — засыпает, и ему снится высокая фигура в темном трепье, напоминающим тогу, и черная тина вместо волос. Существо глядит вдаль, и ветер на скале сильный, а сам Джером, может быть, даже умер. ‎ ‎Скэриэл где-то на периферии сознания рассказывает про Фетиду и её сына. Джером плывёт по течению, представляет холодные пустые божественные глаза. Знает, что побоялся бы заглянуть в них, чувствует себя юным Патроклом, и сердце у него мелко дрожит из-за физически ощущаемой ненависти богини. Джером бы простил её? ‎ ‎В Запретных Землях холодно всегда. Пламя от костров, разожженое прямо в дырявых железных бочках с облупившейся ржавой краской, тусклое, почти не греет, и тощие фигуры тянутся и жмутся друг к другу, сохраняя фантомные частицы энергии, поддерживая жизнь друг в друге. Если не выживет один — погибнет и другой, а за ними, цепляясь друг за друга, живые мертвецы с продрогших улиц уведут в могилу каждого. ‎ ‎Его мать чахнет с каждым днём, и очевидный конец отнюдь не далëк. У Джерома руки трясутся, когда он старается накрыть женщину своей курткой, и сам не понимает, — от волнения это или мороз пробрался до костей. Где-то позади полыхает пожар; Джером думает, что готов сгореть, лишь бы ощутить немного родительского тепла. ‎ ‎Ему едва ли семь, когда он ворует со складов сомнительные лекарства, спички и прочие мелочи, так востребованые за пределами Ромуса. Последние продает, и это сложно назвать торговлей, но каждый грош он хранит бережнее своей маленькой, никому уже не нужной жизни. ‎ ‎В Запретных Землях зима наступает рано, если вообще покидает пределы дурно пропахших переулков. Джером не запоминает, когда мать хоронят. Её просто засыпают землей где-то недалеко от заброшенной школы, и ему тошно от мысли, что где-то там, где видно блестящие на солнце шпили зданий, дети его возраста привередничают из-за свежих овощей и придумывают оправдания, чтобы не выходить из дома. ‎ ‎Джером не знает никого из чистокровных, но его искренняя ненависть так же не знает границ. ‎ ‎Но у Хитклифа глаза горят, и Джером готов ему верить. ‎ ‎— Я извлекатель. ‎ ‎— Ты сможешь уничтожить.. Скэриэла? ‎ ‎Джером чувствует на ощупь темные волосы, наматывает на палец завившиеся от влажности кольца. Скэриэл говорит об Англии. Им обоим по пятнадцать, и жизнь впереди далекая-далекая, смутная и пахнущая тревогой. Но сейчас у них всё хорошо, и солнце краснеет над покосившимися качелями, и всё у них еще будет. ‎ ‎Джером думает, что Скэриэл мог бы стать сиреной и топить корабли, а сам хочет быть морем. ‎ ‎Но Скэриэл делает ставку на жизнь, проигрывает, и ставит еще больше. Обещает, что, если напорится на острый риф, всё равно утащит за собой в водоворот сотни жизней. ‎ ‎А потом август подходит к концу, лето – тоже, да и сам мир, кажется, понемногу заканчивается. И всё кругом похоже на смазанный фильтр, и ничего уже не хочется, даже быть морем. ‎