Нежность

Роль Каина в отряде с самого начала была неясной, призрачной, обманчиво спасительной. Наличие сильного бессмертного должно было вселять уверенность, теплить безопасностью, но разве в остатках былого людского величия осталось хоть что-то конкретное, точное и бескомпромиссное? Вряд ли. Это знали все, оттого доверием в сторону Каина даже не пахло, его сторонились, игнорировали, в крайнем случае старались, но ангела это более чем устраивало, а некоторые комментарии извечно серьёзного генерала даже вызывали улыбку: — Если понадобится, если ты вызовешь во мне много лишних сомнений, — генерал элитного отряда смотрел исключительно в глаза, в тщетных попытках найти там ответы на волнующие вопросы, но натыкался лишь на нечитаемую пустоту небесных глаз, — Каин, я тебя убью и не посмотрю на твою ценность для нашей миссии, — Дмитрий привычно держал руки сложенными на груди, взгляд не выражал ничего, кроме подчёркнутой строгости, а тон голоса был такой, словно он действительно способен причинить какой-никакой вред одичавшему ангелу. Смерть — последнее, что пугает, скорее наоборот, она — недостижимое блаженство, мечта, было бы куда легче просто освободить себя от оков долга одним незамысловатым шагом, вспышкой секундной боли перед бесконечной свободой, но это невозможно. Поэтому Каин лишь издевательски ухмыляется: прямо сейчас он мог бы убить генерала одним взмахом мощных крыльев, а печально известная сыворотка против бессмертных станет лишь кислотно-яркой водичкой, стоит ангелу показать свою вторую сторону. — Твои угрозы должны напугать меня, генерал? — в голосе слышится лишь недобрая насмешка, но Каин не старается напугать, ему всё равно, он только хочет показать, что не станет пресмыкаться перед людьми, он всё-таки высшее существо, а они лишь его подобие, более слабое, жалкое, смертное. Генерал недобро смотрит, стараясь как можно незаметнее проскользнуть рукой к кобуре на ремне штанов, ангел хочет рассмеяться в голос от такой банальной, человеческой глупости, но сдерживается, лениво поднимаясь с места, подходит к двери, чувствуя направленный в его спину пистолет, небрежно бросает: — Не беспокойся, я не трону никого и буду здесь ровно до того момента, пока мой путь пересекается с вашим, а взамен на кров, так и быть, окажу незаменимую помощь, — уже держа дверную ручку, Каин по-кошачьи медленно поворачивается, встречаясь с дулом пистолета, — Но не нужно играть со мной, Дмитрий, твоим послушным щенком я всё равно не стану, ты мне не начальник, а я не твой подчинённый, скорее, вольный слушатель, — закатывает глаза, разочарованно мотает головой и покидает кабинет. Он здесь чужой. На Небесах чужой. Даже как законченному грешнику в Аду ему места нет. Во всей Вселенной Каину не найдётся пристанища, клочка пространства, которое он будет способен назвать "своим", и он привык каждому встречному быть чуждым, недоступным, опасным. Даже этой кучке людей, остервенело бьющихся за остатки жизни, хватающихся за любую возможность, достающуюся им тяжким трудом и смертями, множеством человеческих жизней, их друзей, родных, возлюбленных, они всё равно идут вперёд, по ночам скулят от безысходности, но идут, не догадываясь, что обречены. Они приняли к себе волка, а ему даже овечья шкура не нужна, ведь выбора у них нет, остаётся лишь молиться, что не пожалеют, что Каин поможет, а не добьёт. Но Бог давно мёртв, ваши молитвы слушать некому, каждый сам за себя. Может ли остаться в прогнившем мире надежда? Может ли предатель обрести покой? Если Бога больше нет, то кто судит о поступках, кто наказывает, а кто вознаграждает? Ответов нет, ведь каждый сам за себя. Он ждал её. Знал, что появится, ведь она нужна ему как очередное необходимое звено для его грязного, тёмного, неизбежного плана. Он знал её раньше, до того как всё началось, до того как она пропала, знал ещё тогда, когда её глаза хоть что-то выражали, когда она смотрела на него с неприязнью и толикой страха в дань уважения его величия. Когда она, будучи мучительницей, говорила словами мученика, заставляя его расплываться в хитрой улыбке. Неужели человеческое дитя может рассуждать так высокомерно, равнодушно, жёстко? Словно она вместе с ним прожила сотни лет, а не жалкие три десятка. Каин не планировал сближаться с человеком. Не то чтобы он считал такой союз аморальным — быть честным, на мораль ему давно всё равно. Скорее, такой союз неравный, ведь люди скоротечны, слабы и всё-таки невероятно глупы, но ангел не винил их за это: мрут ведь как мухи, нет времени на великое, выжить бы. Но Лэйн — очередное "но". Вместе с воспоминаниями она словно потеряла всю человечность. Холод в руках, глазах, сердце. Ротков ей подходит — промёрзшей до основания, молчаливый, скрывающий пугающую тьму, но всё же живой. Пусть и усилий прикладывать не приходится: на первый взгляд — пустое существование, капнешь глубже — поймёшь, без него всё закончилось бы куда раньше. Последний шанс, ниточка, смутно ведущая к единственному шансу на спасение. Ротков ушёл под тонны снега, забирая с собой сотню жизней, навсегда запирая прогнившие души в стенах своих домов, на промёрзших улицах, в неизведанных подвалах. Город выбрал молчаливо пасть, лишь бы не раскрывать своих тайн. Город выбрал убить, лишь бы сохранить свои секреты. Город был проклят, но не магией, а людской глупостью. Лэйн не видела причин для жалости, отряд не видел в ней человека. — Как ты можешь быть такой бесчувственной, Лейн?! — Анна нервничает, заламывает пальцы, снимает очки, всхлипывает. — Нас и так мало, а тут целый город.. столько людей. Там были дети! — Девушка облокачивается на уцелевший снегоход, обнимает себя руками, стараясь унять дрожь то ли от холода, то ли от ужаса, всматривается в глаза молчаливой собеседницы, пытается найти в них хоть что-то, хотя бы толику той боли, что чувствует сама, но натыкается лишь на сухое безразличие и окончательно разочаровывается. Анна чувствует вину, безысходность, страх — Лэйн не может понять её паники. — Женщины, мужчины, старики, — криптограф переводит безжизненный взгляд на белоснежный лес. Сейчас он кажется ей таким непорочным, чистым, манящим, пусть это и обманчиво, пусть лес прячет опасности, заметает следы смерти, но хочется думать даже о нём, а не рассуждать об уже произошедшем. — Они просто расплатились за свою глупость и слепое повиновение Церкви. Я не вижу причин для слёз, Анна. Наблюдающий за всем Грег сжимает плечо Анны в попытке поддержать, укоризненно смотрит на Лэйн, мотает головой, разочарованно вздыхая. Неужели она не понимает? Дмитрий на грани жизни и смерти, последний родной человек может обратиться в чудовище в любой момент, весь мир рушится, одно из последних относительно безопасных мест безвозвратно утеряно, хлипкая, жалкая почва под ногами совсем перестала удерживать обращаясь в зыбучие пески, наровящие задушить, прибить ко дну, лишить кислорода. Он прав. Лэйн не понимает, она ведь даже об этом не думает. Ей ничего и некого терять, она и так одна. Лэйн — человек, но среди людей она чужая. Они-то по-прежнему сохраняют тягу к жизни, сострадание, сочувствие, им по-прежнему больно, страшно, им есть за что держаться, есть куда стремиться. Существование Лэйн для неё самой не имеет никакого смысла. Она не теплит надежду на светлое будущее, не ждёт от мира чего-то хорошего, не строит из себя героя. Лэйн просто делает свою работу, считая расшифровку книги и разгадку последних тайн человечества скорее забавной игрой, нежели большой, благородной миссией. Местами Каину кажется, что даже он куда человечнее. Ангел, по-хозяйски развалившийся на кровати Лэйн, лениво обводит взглядом комнату. Она живёт здесь около месяца, но ничего не выдаёт её присутствия, жизни тут, лишь несколько сумок и бежевый рюкзак намекают о временной гостье. Полки пустуют, шкафы закрыты, не тронуты порывом любопытства чужие журналы. Она даже не пытается "обжиться", не позволяет себе привыкать к одному месту, к определённым людям, к голосам, прикосновениям, взглядам. Не выходит вечером на околодружеские "посиделки" у камина, не говорит о прошлом, настоящем и тем более о будущем, лишь о деле, переводе книги и новых значениях символов. Она в целом говорит редко, сложно услышать в рое голосов её обрывистые, холодные фразы, невозможно заметить улыбки или почувствовать её тепло. Всем, кроме Каина. Их отношения, если это можно так назвать, начались сами собой, без лишней чувственности, громких обещаний и горящих глаз. Лэйн просто приходила, спрашивала о Небесах, интересовалась Адом и устройством жизни бессмертных. Каин просто отвечал, разглядывал, сравнивал прошлое и настоящее. Не пытался насильно добраться до её сути, разглядеть ненамеренно скрытое. Лэйн не боялась задавать провокационные вопросы, оставаясь при этом спокойной, во взгляде ни капли страха, лишь настойчивый, уверенный интерес. Её не пугали алеющие глаза, грубость, резкие движения, несерьёзные угрозы. — Ты пересекаешь границу, Лэйн, — хищно улыбается, крадётся ближе, берёт за запястье, подносит к лицу, опаляя бледную кожу дыханием. Она смотрит прямо, продолжает сжимать в свободной руке книгу, спокойная, до глубины души невозмутимая — Что будешь делать, если решу, к примеру, убить тебя за твоё излишнее любопытство? — глаза сверкают алым, не отпускает руки, маленькими шагами идёт вперёд, всё сильнее приближает девушку к холодной стене церкви, нависает сверху, стоит близко, прижимает плотно — Отряд не станет сильно переживать за подозрительного криптографа, скажу — сбежала, а в лесу порвали Отродья. — В таком случае, — подаёт голос, наконец поднимает голову, смотрит в глаза, и Каин готов поклясться, он что-то в них видит, что-то несвойственное ей. Эмоцию. Азарт. — Вероятно, умру, — её аккуратных, пухлых губ касается издевательская, но едва различимая улыбка. Так необычно видеть её лицо выражающим что-либо. В тот момент, в той церкви подле Роткова, Каин подобрался ближе, увидел остатки жизни в пропавшей девушке и больше не позволил скрыться, давая ей шанс открываться, понемногу запускать его в свою душу, даря возможность понять всю суть её тёмных мыслей, находя в них отголоски его собственных. Он помогал ей вспомнить, как это — быть человеком. Она напоминала ему о том, что он тоже может чувствовать. Лэйн сидела на полу, поджав под себя ноги, уткнувшись в книгу, в очередной раз пытается разгадать тайны, зашифрованные давно мёртвым Богом, будто в этом есть смысл, будто это может всё исправить. Она не двигается, сверлит собственные записи взглядом, и Каин знает, что сейчас она не здесь, снова убежала куда-то далеко, зарываясь в пучине собственных мыслей, догадок, теорий. Сидит так уже слишком долго, не замечает его взгляда, не чувствует его приближение. Видимо, зашла в тупик. Каин быстро научился считывать её скупые действия, различать похожие друг на друга взгляды, улавливать любую вибрацию её движений. Слишком чуткий для отверженного всеми ангела. Он опускается на пол, утыкается головой в идеально ровную спину. Она не двигается, продолжает думать, игнорируя мужчину, он улыбается сам себе. Какая концентрация. — Лэйн, — двигается к ней немного ближе, заправляет волосы за ухо, шепчет, — Ты запуталась, — не спрашивает, утверждает. Девушка всё ещё не обращает никакого внимания. Каин привык: часто кажется, будто он говорит сам с собой, но он знает, она всегда слушает, вникает в каждое его слово, но отвечает лишь когда видит в этом смысл, не тратит слов на пустую болтовню, не тратит сил на пустых людей, не старается нравиться, этим и тянет, привлекает, манит. Он неприлично часто замечает на ней взгляды. Дмитрий стремится вызвать её на личный, неоспоримо важный разговор в свой кабинет, оберегает, не отправляет на слишком рискованные задания, следит за каждым движением, оправдывает безопасностью и недоверием, на самом деле боится упустить нечто важное, мелкое, на первый взгляд незначительное. Генерал хочет видеть в ней шанс, надежду на спасение, не показывает, но свято верит: перевод книги — единственный путь к благополучному разрешению "ситуации". Но и его благородность имеет границы, он не слеп, видит изящные изгибы тела, плавные черты лица, думает, они из одной стали, но одного понять не может: он закалён, она мертва. Высоко ценит её сдержанность — в упор не видит безразличия, нравится её покорность — не может прочесть её мотивов, понять, что она "с ними" пока это удобно, безопасно, не доставляет лишних хлопот, верить не хочет, как легко она способна убить, стоит перейти ей дорогу, помешать планам, отобрать то, что она по праву считает своим. Каин взял на себя убийство Ника, и все поверили, не захотели разбираться, но ангел видел то, чего Дмитрий предположить не может: одичавшие глаза, сверкающие алым, чёткие, уверенные движения, ледяной голос, ни капли сожаления после, лишь нечто похожее на страх раскрытия, но лишь отдалённо, размыто, лишь отголосок её человечности. Лэйн назло генералу остаётся равнодушной, не позволяет подойти, прочесть, узнать, не даёт его натуре собаки-ищейки выход. Ему остаётся рассматривать её издалека, предполагать, додумывать, обманывать самого себя, держать далеко от истины, которая для неё самой остаётся лишь смутным предположением. Лэйн не знает саму себя, а о Дмитрии и говорить не стоит. Одним словом — человек. — Ну же, — невесомо целует за ухом, с удовольствием наблюдает за тем, как её бледная, извечно холодная кожа покрывается мурашками. Даже если очень захочет, ему противостоять не может, поддаётся, искушается, позволяет, — Не делай вид, что не слышишь, — опускается ниже, целует шею, проводит кончиком языка по ещё незажившим красным следам, специально оставляет, нравится наблюдать за внимательным взглядом Дмитрия, который определённо всё понимает, но игнорирует, Каин хочет, чтобы все знали: "Моя", — Что не хочешь слышать, — касается талии, без напора, хочет, чтобы сдалась, не принуждает, знает ведь, она всё сама сделает, — Лэ-эйн, — почти мурчит её имя хриплым, тихим голосом, осыпает мелкими поцелуями кожу, поднимает руку выше, к груди, но не касается, дразнит, — Temptatrix* — и она действительно сдаётся, расслабляет натянутую словно струна спину, облокачивается на крепкую мужскую грудь, слегка откидывает голову ему на плечо, открывая шею, подставляется под его губы, закрывает глаза, прислушивается к ощущениям в реальности, ненадолго, но покидает свои мысли, позволяет Каину почувствовать её присутствие. — Генерал будет недоволен отсутствием продвижения в переводе, — подаёт голос впервые за несколько часов, беспощадно дразнит с привычным невозмутимым лицом, знает, как он не любит, когда она говорит о Дмитрии, когда делает вид, будто её заботят слова генерала, будто она делает всё лишь бы ему угодить. В ответ Каин лишь сильнее сжимает её талию, прикусывает кожу на шее, заставляя Лэйн растянуться в довольной улыбке. Завела. Снова. — Так сильно волнует Дмитрий? — шепчет на ухо, прикусывает мочку, она не видит, но знает: его глаза сверкнули алым. Лэйн нравится его ревность, нравится чувствовать, как легко она способна заставить его выйти из себя, сильного бессмертного, касавшегося стольких женских тел, убившего сотни божьих существ, видевшего слишком много за свою долгую жизнь, но стоит ей слегка улыбнуться, довериться, случайно коснуться не его — и он обязательно припомнит это, хватая, вдалбливая, кусая. — Почему нет? — продолжает свои игры, не открывает глаз, касается его колена, пальцем вырисовывает на нём наизусть заученные пентаграммы, расслабляется всё сильнее, уже лежит на его груди, проникаясь болью от его укусов, зализываний, грубых поцелуев. — Он тебе не начальник, — почти шипит, хватает её запястье, заводит за спину, заставляя прижаться к нему вплотную, — Никто здесь не посмеет диктовать тебе свои правила, — резко встаёт, грубо подхватывает её на руки, в два шага оказывается у кровати, практически швыряет на неё девушку и нависает сверху, — Так нравится чувствовать толику власти надо мной? — смотрит в затуманенные глаза, понимает её фокусы за секунды, пока для остальных она остаётся чем-то сродни Книги Апокалипсиса. Но он всё ещё не может до конца понять, что чувствует к ней. Мания? Не хочет признавать, что это давно нечто большее. Невыносимо хочется понять всю суть, а не довольствоваться только тем, что она позволяет видеть, прочитать всю, а не отрывки, дышать ей, а не ловить смутный, до боли знакомый шлейф, хочется с ней против всех, хочется с ней вдвоём. Но нужно ли это Лэйн? Что если Каин для неё — необычная игрушка, не решённая задачка, временное увлечение, быстрый наркотик? Залезть бы ей в голову, всё прочитать, узнать, добраться до правды, но он просто не позволит себе так поступить, потому что... Лицо Лэйн снова бесконечно серьёзное, разглядывает его лицо словно видит впервые, тянется рукой к спадающим белоснежным прядям, зарывается до корней, массирует кожу головы, второй рукой касается лица, тонкими пальцами очерчивает его губы, острые скулы, спускается ниже, рисует незамысловатые узоры на шее, задевает кадык, заглядывает в глаза. Молчит, будто обдумывает, что сказать дальше. Каин старается уловить хоть что-то, но ничего не выходит. Не понимает. Ждёт, прикрыв глаза, не двигается, позволяет женским рукам исследовать его. Наслаждается. Окутывает... — Нравится, что ты рядом, — мужчина распахивает глаза, будто не верит услышанному. В её голосе есть что-то такое неуловимое, незнакомое, до невероятного успокаивающее. Он обводит её взглядом: густые, глубоко чёрные волосы хаотично разбросаны на простыне, худые плечи усыпаны ссадинами и шрамами, обманчиво мягкие черты лица, зацелованные пухлые губы, пронзительные карие глаза. Дмитрий действительно её бережёт, ведь аккуратные ладони не испорчены мазолями. Лэйн — искусство, а Каин истосковался по прекрасному в разрушенном мире, пропитанном кровью и слезами, наполненном молитвами мёртвому Богу, который больше не услышит, не придёт, расхваленный спаситель уже никого не спасёт. Падший ангел нашёл свой покой в человеческом дитя, которое смертно, их жизнь — мгновение, поэтому Каин хочет запомнить как можно больше. Когда он снова останется один, единственным спасением останутся воспоминания о её касаниях, вздохах, редких словах. Он сразу ей проиграл. Как только вновь нашёл её у расщелины, после первой пощёчины и разбитой губы. Лэйн для него полноправная хозяйка, он может лишь положить голову ей на грудь, переплести их пальцы и тихо спросить: — Ты бы хотела, чтобы я тебя любил? — не поднимает глаз, только чувствует поглаживания по голове, словно домашнего кота ласкает. Вопрос вышел таким отчаянным, несуразным, детским, но таким нужным, серьёзным, решающим. — В другой жизни я бы сказала "да", — она приподнимается выше, облокачивается на изголовье кровати, и он в очередной раз оказывается на её коленях, — В этой мне достаточно любить тебя. Каина окутывает нежность, потому что он Лэйн любит.