Форс-Мажор и всего одна удача

      Глотку раздирали резкие и рваные вдохи словно тысяча чертей, вгрызаясь в стык с небом и изрядно настрадавшиеся гланды, подавляя тихие хрипы саднящего от холода горла, что прежде слетали с искусанных в кровь губ.       Монета уже бесчисленное количество раз слетала с пальцев, но лишь благодаря жалкому выбросу эпинефрина и ловкости, отточенной в мире денег и эгоизма, оставалась в чуть дрожащих ладонях. Обернувшись через плечо, парень оглядел своего преследователя.       — К чему нам эта вражда? Шляпники должны держаться вместе, не находишь! — Задорно хихикнул он, демонстрируя кривой улыбкой ряд белых зубов. Но резкий рывок с места, быстро рассекающий пространство перед собой, со стороны оппонента стёр всякий след веселья с лица выжившего. — Да я же не буквально! Вот недалёкий, ай-ай! — Оборка пиджака словила свою порцию излишков огня ценой избежания пламенного меча в спину, от чего телу под одеждой стало чрезмерно жарко несмотря на озноб, бьющий напряжённые конечности.       Излишняя болтовня всегда поднимала настроение, но зачастую в угоду охотника, что пользовался моментом промедления, как шансом для точного попадания. Твердые и уверенные шаги темной масти продавили в траве зримые отметины от подошв кожаной обуви, давая с точностью понять, что шутки с этим человеком плохи. Почти получасовые догонялки не могли длиться дольше в силу физических способностей человека: Шанс запнулся от удара в позвоночник и кувырком покатился по земле, собирая темным костюмом пыль и листву. Он чуть прошипел, ощутив, насколько сильно зажгло под чёрствой тканью на коленях и локтях, точно наждачной бумагой прошлись по открытой коже с особой ненавистью.       Над выжившим нависла одинокая фигура, её приближение сопровождалось редким шуршанием рации на поясе, под пальто. Лёжа ушибленной головой на траве, он провёл локтями по земле, прижимая их чуть ближе, дабы вернуть себе более вертикальное положение.       — Ну ты чего?... Азартные игроки сердечники вообще-то. Не соизволит ли твоя щедрая душа пожалеть немощного-...       В миг его пригвоздили к поверхности грубым захватом за шею, на что руки павшего рефлекторно возделись в попытке остановить удушение. Неловкая попытка отшутиться словно была подрезана выточенным до блеска тесаком, когда справа, где-то в плачущем сантиметре над ухом раздался звон камня о меч охотника, что отрикошетил в почву, прорезая несколько слоев вглубь. Шанс вздрогнул, но сдвинуться хоть куда-нибудь способен не был.       В голове зазвенело, а барабанные перепонки так и норовились стрельнуть, да лопнуть в последнем воздыхании, предательски оставляя своего хозяина без возможности на слово поперёк. Взрыв собственного револьвера никогда так не оглушал, как животный ужас, выскользнувший из под глубинок сознания в опасный момент. Страх застилал голову словно первый снег, крупными хлопьями покрывая каждый из доступных поверхностей да углов, так, что любой шаг сопроводится скрипучим хрустом.       Его пальцы едва заметно дрожали от напряжения, цепляясь липкими от крови подушечками за рукава темной рубашки, а её хозяин, казалось бы, совсем не против, позволяя марать свои одежды. Чуть сглотнув поступившую к горлу кислость, он пробно разомкнул обветренные губы, словно впервые слыша собственный голос. И заткнуться ему внемоготу.       — Не в настроении, да?...       Хватка на шее чуть сжалась, прерывая последующий смех блефующей жертвы. Последний на это не сумел подавить прежнее першение в горле и словил сильный порыв кашля, почти вынуждая горе-собеседника сжалиться. В нём было меньше стойкости, нарочитой улыбки и нарцисстичной вальяжности, теперь в именуемом человеческим именем флаконе остался лишь его реальный вкус. С мнимой уверенностью он слабо ухмыльнулся, ощущая, что когтистая рука на его шее перестала сжиматься, словно наигралась в этот номер. Шанс поднял глаза на покрытое тенью лицо и уловил пристальный взгляд точно в душу. Строгий и, будто того мало, покрытый багровым изнутри.       И черт бы смог описать, как это убивающее чувство всепоглощающего страха вдруг крутанулось в воздухе на высоте нескольких метров над землей предшествующей ему золотой монетке, демонстрируя парню вторую сторону медали. Возможно, то был не совсем испуг, что загонял его натренированное русской рулеткой и окаменелое к волнению сердце. Нечто инородное, будто вставленное внутрь хирургическим вмешательством, да так, что расцарапай кожу, обломай кости, но достать не выйдет! Прыгающее и словно... трепещущее под слоем кожи, там, где сейчас болезненно сдавлена стойкой рукой и напряжена до предела хрупкая грудина. Шанс нагло и очень уж искусно соврёт, если скажет, что не может отличить фальш в этом ощущении, нечто отличное от страха, ужаса и всем им подобным синонимам, но...       Что-что, а развития Стокгольмского синдрома он никогда не заказывал, и пусть тот катиться туда, где солнце не светит!       Охотник воссел над ним, облокотившись локтем о собственное колено.       Тишина, отсутствие беготни, и по телу уже растекается истома уходящего адреналина. Конечности деревенеют, суставы сквозит болью и изнемождением настолько, что парень невольно теряет хватку на чужом запястье, но быстро просыпается, сжимая руку с теперь уже ощутимой в пальцах пульсацией.       Участник другой фракции утомительно молчит, перебирает молчание терпким взглядом, кричащем о заинтригованности. Ладонь скользит чуть выше, пережимая теперь уже кадык большим пальцем, словно ощупывая его форму и отличия от собственного. "Или чьего-либо ещё!" — Думает парень, ведь наверняка это не первый случай, когда его жертва умрет от асфиксии. Но к удивлению, но не особому облегчению, убийца огибает легко сломимое место, проводя линию указательным и средним пальцем до точки пульса. Ох нет, это уже не пульс, тут если не конкретный стук язычка колокольчика, застрявшего меж трех молотков, то чертова вибротрамбовка на высоком режиме! Иначе не описать почему молчавший до этого момента мужчина хрипло усмехнулся, подушечками пальцев вбиваясь в податливый участок кожи, вызвав тем самым болезненный прищур.       — Нелепость. — В голосе слышна зарождающаяся улыбка, теперь нескрываемая сведенной вниз шляпой. — Ловко же ты бегаешь, вновь не могу ни признать.       Шанс не отвечает, но роняет одну из собственных рук, притворяясь бессильным, чтобы втихаря набрать в ладони песка или пыли, да чего угодно, лишь бы выбраться из компрометирующего положения. Ногти скользят по траве в ничтожных попытках загрести хоть что-нибудь, но почва чертовски твердая, пусть и немного влажная из-за сырости дня.       Ссадины теперь уже безудержно ревут, испачканные всякой гадостью и грязью, но парень терпит, закусывает щеку и вбирает в лёгкие побольше воздуха.       И стоило ладони всё же достать хоть что-то, как в рукав моментально прилетел никогда прежде не доставаемый кинжал. Потрёпанный, обвязанный каким-то тряпьём, но вызывающий поразительное дежавю:       — Этот разве не я подарил?       — Не обольщайся. — Тишину окружения разбавляло лишь тяжёлое дыхание и кряхтящая рация. — Пусть ты и беспонтовый боец, но на оружие твой глаз намётан будь здоров. — Шанс ведёт рукавом в сторону, но лишь окончательно портит ткань фрака, так и не достигнувшего свободы. Он невольно морщится от раздавшегося в воздухе треска.       — У тебя фетиш что-ли? Каждый раз меня без одежды оставлять. Я устал их штопать ежедневн... — Шанс заикается, в очередной раз оставаясь без намека на кислород с болезненными тисками на уже покрасневшей коже. Позже эти места обретут тёмно-синий оттенок, варьирующий с глубоко-пурпурным а то и бордовым, нальются отёком и станут почти что ожерельем или драгоценным калье. — Да что ты за дикарь такой?!... — Он невольно поежился, хватаясь одной рукой за когтистые пальцы и пытаясь вернуть себе доступ к воздуху обратно. И на удивление... успешно. Атласная ткань почти нежно распустила хватку, но с шеи не исчезла, пусть то и ни было неожиданностью.       С губ не успел слететь и вздох, как кошмарный силуэт поддается вперёд, загребая чужую челюсть вверх. К сухим и липким от крови губам прижимается сначала ткань перчатки, приоткрывшая рот, а после и нечто более горячее, обжигающее своим дыханием саднящие раны. Выживший теряет ориентацию от резких движений, кожа напряжённо растянута, от такого градуса мышцы шеи почти что плачут, но отстраниться он не может, да и соврёт если скажет, что хочет.       Они привыкли к грубости, к самой, что ни на есть голодной участи, привыкли к желанию разодрать и проглотить всё вплоть до последнего кусочка, а после вылизывать раны, будто не их это рук дело всего пару минут назад.       Мафия улыбается в губы выжившего, когда чувствует, как его щеки касается перевязанная в сто первый раз ладонь. Та скользит по скуле, идёт за ухо и зарывается в волосы, получая хоть какое-то подобие контроля. Шанс знает, что оппонент лабзит, нарочито любовно касается уголка губ языком, достаточно, чтобы израненный растаял, как обычно случается после ряда драк и погонь. И он пытается не поддаваться, раздражённо кусает и оттягивает нижнюю губу виновного, будто упрекая за излишнюю игру, но лишь запускает спусковой механизм, раззадоривая партнёра. Тот окончательно опрокидывает чуть поднявшегося на локтях парня на спину, вынуждая из него сдавленный хрип боли, текущий из ноющих ребер.       Шанс в моменте, почти что на рефлексе, чуть обнимает чужую поясницу ногами, ударяется черными каблуками в пальто, беззаговорочно марая ткань в своё удовольствие, словно доверяя этой опоре больше чем альтернативе в виде земли, что уже много-много раз предавала каждого в равной мере.       Цвет на губах настолько яркий, насыщенный, что невзначай его можно спутать с высококонцентрированным вином, терпким и пряным: с первого взгляда на то можно определить многолетнюю выдержку и высокую цену. Красный теряется меж их губ, бледных и сухих, обретает новую яркость, когда особо проворный из них прикусывает чужую кожу. Никто из фракций не заботится о такой мелочи, как гигиеническая помада или бальзам...да и к чему? В порыве игр и бесконечных циклов разве будешь бережно относиться к тому, что разобьют в следующую секунду или, — если повезёт, — минуту.       Конечно же нет.       Поэтому воля случая всегда сильнее благополучия. Шанс в минуту помутнения тянет бездействующую руку вперёд, в попытке обнять охотника, но громкий хруст ткани выбивает его из пыла. Он недовольно отстраняется от жаждущего внимания почти что волка и смотрит на изорванный, теперь уже в клочья, рукав:       — Вот ведь блять... — Хрипло и отчаянно бурчит парень, разочарованно взмахивая лоскутами, пригодными теперь лишь для половых тряпок. Выживший вынимает из земли кинжал быстрее, чем Мафия прильнет вновь, и направляет то на человека сверху. — Неа, заканчивай, я откинусь так-м... — Но собеседник хитёр, легко огибая защиту и касаясь губами постепенно цветущих не шее синяков, он берет вооруженную руку в свою и отводит её в сторону, легко изымая подарок. Целует и теплит, — греет, водит языком по деформированной коже, словно нежнейшая дворовая кошка, а после смыкает острейшие зубы на особо понравившемся участке, словно всё предыдущее — лишь проверка на качество. Но даже при таком отношении это... приятно. Морально, физически или психологически?       Неясно, от того и прелесть сие ощущения.       И Шанс не может отказать, чуть устало поддаваясь соблазну. Он неподвижен, стоит человеку перед ним подняться выше, и парень охотно начинает новый поцелуй первым, чуть аккуратнее, потому что силы иссякают, а раны залечатся сами собой лишь, когда большие часы пробьют 00:00 — конец раунда.       Поцелуй долгий, даже излишне протяжный. Настолько, что задыхавшийся не так давно игрок вновь сдает позиции, елозя руками по чужому пальто и шляпе в попытках отстранить того от себя.       А вот проворность партнёра не знает абсолютно никаких границ, это было проверено уже давно, но знание не позволяет с лёгкостью свыкнуться с этим фактом, вот уж новость. Не тогда, когда будто точёные клыки задевают кожу губ или иногда прикусывают его язык, да любое действие этого...нет, не человека, существа, — ведь люди в такие игры играть побоятся, — так сильно влияет на голову, стоит лишь соприкоснуться кожа к коже.       Шанс пытается сохранить в лёгких ещё немного воздуха, не растрачивать его в страсти и жаре, ещё чуть-чуть, пока они не будут удовлетворены, но попытки оказываются тщетными. Руки Мафии скользят по телу, и неясно, когда они там оказались, мысли комкаются, дело муть, а голова словно под веществами всё плывёт и плывет своим чередом, хотя Шанс уверен, что подобное никогда не употреблял.       Губы расстаются спустя ещё каких-то полминуты, на тех уже не осталось багрового оттенка, лишь поверхность их налилась ярким брусничным, развернуто рассказывающим обо всех прелестях предшествующего момента.       Выживший рвано хватает ртом воздух, да так, что лёгкие болезненно сжимаются под ребрамими и отдают в сосуды внезапной вспышкой боли. Ах точно, ему туда заехали локтем ещё в начале раунда.       Парень в тени длинных полей собственной шляпы выжидающе молчит, вкрадчиво осматривает запыхавшееся лицо и чуть придерживает жалкого за бок, пока тот не вернёт в строй хоть какую-то крепость самообладания. Охотник лениво прижимается ближе, касаясь лбом чужого плеча и стараясь не слишком двигать изрядно избитое тело.       Он ведёт ладонями по клешированным брюкам и тем самым согревает места соприкосновения ног с промерзшей землёй, на что в ответ получает аккуратное объятие с протянутой вновь к голове рукой. В его прядях играются, перебирают локон за локоном вьющиеся волосы, часто касаясь подушечками пальцев кожи головы. И хозяин меча чувствует, как тлеет под прикосновением кожа, как внутренности обдает приятной истомой, словно изнутри по стенкам груди водят шёлком. Всепоглощающее ощущение, как под пальцами чужими он практически цветет, нежно и гортанно мурлычет, словно спрятавшийся в стоге сена кот.       Стоило чуть ткнуться губами в уголок других, совсем немного, будто на пробу, в попытке узнать — отвернется ли партнёр, как в забытой всеми рации помимо шума стал различаться голос. Женский и спокойный, освежающий как первые подснежники, окружённые ещё оставшейся стужей, оповестил о приказе:       — Я, кажется, запрещала убивать в праздник? — Чуть поразмыслив, она добавила, на корню пересекая попытки увильнуть подручного от ответственности. — Вижу, как один из наших на последних процентах тянет. — В аппарате послышалось шептание ещё одной присутствующей, что-то объясняющей ледяной леди. — Веди их сюда, достаточно уже кошек гонять. — Рация отключилась, словно не желая слушать ответа. Охотник всё это время неподвижно молчал, так и оставшись прижатым губами к щеке парня. Картежник даже немного опешил от затянувшегося молчания, первоначально оглядевшись, а после схватив оппонента за щеки обеими руками.       — Я сам не дойду. Ты мне сломал пару рёбер точно, и это я не говорю про колличество швыряний. — Он чуть зажал грубоватую кожу меж большими и указательными пальцами и оттянул в разные стороны, как бы играясь с ребенком.       Повторять дважды необходимости не было, на лице Мафии отразилась тень улыбки, когда он встал с колен и подхватил парня с удивительной грацией. Не сказать, что Шанс был подобен, скорее он скрючился и извернулся в спиральку от боли, сдавленно бурча ему в ответ.       — Ребра мои-ай-ай!... — Жалобы были услышаны спустя пару пробных шагов, поэтому положение немного изменилось, переходя в более горизонтальное. Охотник хмыкает и чуть подкидывает парня вверх, на что получает недовольный вскрик и цепкие ладони на жилете. И выглядело то так позорно, словно сахарный опоссум, спрятавший за обе щеки по винограду, воротит от хозяина моську, дабы его сокровище не угнали.       — Так удобнее? — Нарочито довольно мурчит он, и в голосе того слишком уж ярко слышится усмешка, словно специально издеваясь над бухтящим парнем.       Выживший безнадежно покрутил головой, не придумал, о чем повздорить, и вздохнул, приложив лоб к заляпанной кровью груди с брошью.       — Очень даже. Ещё колыбельную спой, и я буду тебя благоговеть. — Шанс и вправду чувствует накатившую по телу усталость, веки тяжелеют, словно в них засыпали тонну песка, а кисти рук твердеют, да так, что отбрось ты их и забудешь про существование таковых.       Поздно он заметил, как поля его федоры пободали носом, чтобы протиснуться ближе и коснуться губами чуть солёного лба. Но никто не брезгует, Мафия лишь спускается чуть ниже, повторяя то же самое с левым веком парня.       И Шанс вновь теряется.       Столь нежный жест, столь неожиданный осуществитель.       Уронив челюсть, он оглядывает всё те же черты лица, призрачной улыбки и темной как ночь шляпы с парой белоснежных лент. Как же так получилось, что каждая их кровавая и полная сплошной жестокости бойня на выживание заканчивается... таким образом? Расскажи кому-нибудь — тот посмеётся, да плюнет в лицо, потому что озвученное — полная несусветица. Чепуха!       И всё же вот они тут, нежатся как старческая пара в вилле на берегу моря. Парень невольно поморщился от собственной мысли, а после усмехнулся, теперь уже окончательно укладывая голову на чужую грудь и прикрывая очи.       — Я вздремну, пожалуй. Очень уж удобные у тебя лапища. — Улыбается он и почти слышит, как порыв ветра вокруг них изменился. Будто небо распогодилось и забрало с собой резвые и ледяные порывы ветров, пусть Шанс того и не видел.       А может быть его просто укрыли теплым и уютным пальто, ведь странные отношения на то и странные.